// Человек. 2003. № 3. С. 11-22.
Аннотация
В статье рассматриваются проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза. Анализируются предпосылки перехода от биологической к социокультурной форме бытия: развитие целенаправленного поведения, негенетической трансляции поведенческих форм и возникновение предкультуры. Переход к культуре связывается с опредмечиванием деятельности, благодаря которому носителем и транслятором поведенческих структур становится внешняя, неживая природа. Обосновывается тезис о том, что социогенез начинается раньше антропогенеза. Завершение социогенеза связывается с подчинением основных биологических инстинктов социокультурной детерминации; особое значение придается родительскому инстинкту. Детские жертвоприношения интерпретируются как предельно выраженная форма такого подчинения. Делается вывод о взаимной обусловленности социокультурной и антропологической эволюции.
Ключевые слова: антропосоциогенез; антропогенез; социогенез; происхождение общества; происхождение культуры; предкультура; социокультурная эволюция; инстинкты; родительский инстинкт; социокультурная детерминация.
Society Evolved from Apes: The Problems of the Beginning and the “Upper Boundary” of Anthropo-Sociogenesis
Abstract
The article examines the problems of the beginning and the “upper boundary” of anthropo-sociogenesis. It analyzes the prerequisites for the transition from a biological to a sociocultural form of existence, including the development of goal-directed behavior, non-genetic transmission of behavioral patterns, and the emergence of preculture. The transition to culture is associated with the objectification of activity, through which external, non-living nature becomes a carrier and transmitter of behavioral structures. The article argues that sociogenesis begins earlier than anthropogenesis. The completion of sociogenesis is associated with the subordination of basic biological instincts to sociocultural determination, with particular attention paid to the parental instinct. Child sacrifice is interpreted as an extreme form of such subordination. The article concludes that sociocultural and anthropological evolution are mutually determining processes.
Keywords: anthropo-sociogenesis; anthropogenesis; sociogenesis; origin of society; origin of culture; preculture; sociocultural evolution; instincts; parental instinct; sociocultural determination.
Текст:
Не знаю, найдется ли другая проблема, по которой литература содержала бы столько противоречий, как по проблеме антропосоциогенеза. Наиболее важными с общефилософской и социологической точки зрения здесь являются, на мой взгляд, темы начала, общей логики и верхней границы антропосоциогенеза.
Предпосылки и начало антропосоциогенеза
Одна из наиболее важных тенденций в эволюции психики животных удлинение цепей целенаправленного поведения. Если в рамках инстинктивного поведения развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель, и вся цепочка шагов выстраивается в свете цели. Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо длиннее, чем полагали еще недавно. Они, в частности, вполне достаточны для изготовления и использования орудий труда. Да, собственно, многие описанные в литературе действия шимпанзе полностью подходят под сколь угодно строгое определение «изготовления орудий труда».
В свете проблемы антропосоциогенеза большое значение имеет также общеизвестная сегодня способность высших антропоидов негенетически транслировать поведенческие находки от особи к особи и от поколения к поколению. Пожалуй, революционную роль в изменении представлений о возможностях высших антропоидов, в изменении отношения к ним сыграли сенсационные опыты Гарднеров по обучению шимпанзе амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Многочисленные последующие эксперименты Премака, Румбо и др.[1] показали, что шимпанзе, бонобо, гориллы способны осваивать сотни лексических единиц, понимать сложные синтаксические (т.е. логические) конструкции, осваивать компьютер и т.д. Конечно, это результат целенаправленной работы выдающихся ученых, но он показывает принципиальные возможности выс-
12
ших антропоидов, то есть то, на что они, включая наших животных предков, в принципе способны.
Нельзя в этом контексте не упомянуть и еще один результат изучения группового поведения и отношений высших обезьян: «Немалую роль в социальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль «личности» отдельных членов группы, в первую очередь — лидера. … Социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны»[2]. Встречаются даже суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка»[3],
Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненно, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к куль-туре, вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.
Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза стало значительное природное изменение, из-за которого прежние адаптации стали неадекватны. В то же время уровень психического развития наших предков создавал возможность для реализации принципиально новой стратегии адаптации, куда более быстрой и эффективной, чем обычные стратегии биологической адаптации. Основывалась эта возможность на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям) и передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.
Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, который можно охарактеризовать как предкультуру. Наши предки остаются биологически теми же животными, но их образ жизни постепенно радикально меняется. Впервые в истории живой природы возникает устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления.
Оценить предельный объем предкультуры сегодня принципиально невозможно. В качестве ориентира, по которому можно составить какое-то представление об этом объеме, можно, например, использовать данные по освоению языка высшими обезьянами. Это сотни (а по некоторым источникам свыше ты-
13
сячи) лексических единиц. Разумеется, очень трудно «перевести» лексические единицы в операциональные и другие составляющие культуры. Тем не менее, ясно, что можно говорить о превышении жизненного творческого потенциала отдельного животного, как минимум, на многие сотни поведенческих находок. Но главное не в количестве., а в том, что общность как носитель предкультуры – это уже нечто качественно отличное от обычных животных групп. Если животная группа не проти-
14
востоит виду как нечто иное и, так же, как и индивидуальная особь, представляет собой форму существования вида, то пред-социальная общность обретает собственную логику существования и развития.
Превращение предкультуры в культуру, а тем самым и пред-социальной общности в социальную, исключительно долгий процесс. Тем не менее, вопрос проведения принципиальной границы между развитой предкультурой и зародышевой культурой важен и методологически, и онтологически. По нашему мнению, такой границей является изменение механизмов такого универсального для живой природы процесса, как сохранение самотождественности. Организм сохраняет ее за счет генетически обеспечиваемого постоянства морфологической формы и основных параметров поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. В дальнейшем возникает внутреннее моделирование и отбор возможных действий, предшествующие внешнему поведению и выполняющиеся на нервном субстрате. При этом по мере развития психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но субстрат, носитель «копилки паттернов» остается прежним -нервная ткань.
На уровне вида используются дополнительные формозащитные механизмы. В их числе сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. В этом случае самотождественность поведения поддерживается, помимо инстинктов, механизмом подражания. Функционально смысл подражания заключается в том, что схема действия, субстратизированная в нервной системе одного организма, при развертывании может восприниматься, повторяться, а затем субстратизироваться в нервной системе другого организма. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттерны, остается живая материя, все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.
Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудий-ной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к то-му, что целенаправленно преобразованные элементы внешней
15
природы приобретают надситуативный статус и автономное от конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным последующее распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.
То, что развитие динамических структур предшествует формированию устойчивой субстратной основы таких структур и является причиной этого формирования, — весьма общая тенденция эволюции материи. Так, по-видимому, возникла сама жизнь, так сформировалась нервная система, и т.п. То же происходит и с опредмечиванием. Но в данном случае происходит выход за пределы биологического уровня организации, появляется нечто радикально новое: носителем поведенческих форм (структур, паттернов) живого становится не живая природа, самообновляющаяся в процессе метаболического взаимодействия со средой, а природа внешняя, неживая. Именно этим переходом и обозначено появление внутри предкультуры начал культуры, а в рамках предсоциальной общности начал общности социальной.
В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают принципиально новые, генетически не запрограммированные, взаимодействия. Соответственно, начинает формироваться надбиологическая
16
система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от т.н. языков животных являются отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и его значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.
Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – это уже адаптированность не только к природе, но и, во все большей степени, к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения оно вступает в противоречие с возможностями животного организма. Это касается технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[4]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия и начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.
Здесь стоит особо подчеркнуть один важный момент. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они «лишь» стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков. Поэтому можно сказать, что социогенез начался раньше антропогенеза.
Расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку доминирует логика социокультурной адаптации, — с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Иными словами, по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.
После того, как наш предок превратился в ущербное животное[5], Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест.
Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза.
На мой взгляд, совершенно точно трактует сущность социогенеза Ю. Семенов, видя ее в обуздании основных биологических инстинктов[6]. Пока поведение в основных чертах определяется совокупностью инстинктов, общества нет. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый
17
онтологический уровень, когда формируется система детерминации индивидуального поведения, побеждающая инстинктивную.
На более конкретном уровне анализа Ю.Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи, во-вторых, полового инстинкта посредст-
18
вом формирования полового табу и дуально-родовой организации. Взгляд, согласно которому именно обуздание названных инстинктов означает завершение антропосоциогенеза, достаточно распространен. Однако представляется, что ограничиться упомянутой парой нельзя. Дело в том, что у высших животных на первый план выходит и родительский инстинкт. Возрастание его роли обусловлено следующими обстоятельствами.
У животных, появляющихся на свет с практически готовым набором поведенческих программ (например, у насекомых) никакой заботы об уже родившемся потомстве, разумеется, нет. Бессмысленная на этом уровне живого, она возникает позже. Чем выше уровень развития, тем больше доля индивидуальной самодетерминации особи в построении поведения. Детеныш здесь рождается не с готовыми поведенческими программами, а с «полуфабрикатами». Родившись, следовательно, он еще не может самостоятельно обеспечивать свое существование, так сказать, не умеет жить.
Как нельзя научиться плавать на берегу, так нельзя научиться жить, не живя. Детеныш учится жить в процессе самой жизни. Но, не умея жить, он не может обеспечить себя едой, питьем, да и вообще рискует на каждом шагу. Поэтому природа должна была обеспечить детенышу страховочный механизм. Таким страховочным механизмом и стал родительский инстинкт.
В соответствии с «задачами», которые «ставит» вид перед индивидами, последние должны обеспечить продолжение вида в новых индивидах. У развитых животных для этого недостаточно обеспечить появление потомства на свет. Необходимо «провести» его от рождения до способности жить самостоятельно. И чем выше эволюционная ступень, чем сложнее поведение, тем, соответственно, сложнее и дольше решается эта задача. Поэтому количество детенышей на высших ступенях животного мира невелико. Соответственно, тем выше «цена» каждого уже родившегося детеныша. Именно поэтому родительский инстинкт и обретает здесь столь высокий статус.
Что касается человека, то здесь возникает и еще одно дополнительное обстоятельство. Дело в том, что формирование прямохождения затруднило родовую функцию в связи с изменением формы таза у женщины. Это оказалось в прямом противоречии с тенденцией развития мозга. Способ, который «нашла» эволюционирующая природа с целью разрешения этого противоречия, заключается в том, что человеческий ребенок рождается с несопоставимо менее развитым относительно взрослой особи мозгом, чем детеныш любого другого существа. Если, например, у шимпанзе объем мозга у новорожденного составляет 65% от взрослой особи, то у человека – только 25%[7]. Никто не рождается столь беспомощным, как человек, ни у кого нет столь сложного поведения, как у человека, и, соответственно, ни у кого нет и столь продолжительного детства, столь сильной и длительной потребности в родительской опеке. Поэтому относительный вес родительского инстинкта в сравнении с другими
19
инстинктами у человека еще выше, чем у самых развитых животных. Поэтому, говоря о завершении социогенеза, тему родительского инстинкта обходить нельзя.
История человечества содержит немало страшных страниц. Но, может быть, самое жуткое и отвратительное – это детские жертвоприношения. Поражает их размах и распространение: карфагеняне, моавитяне, эллины, сирийцы, римляне, ольмеки (первая центральноамериканская цивилизация, сформировав-
20
шаяся более 3000 лет назад)… Список народов, порой далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, в древнейшей истории которых детские жертвоприношения были обычным делом, легко может быть продолжен. И это то, что мы знаем, не говоря уже о том, что навсегда потерялось во тьме веков. Важно отметить, что распространенной была практика принесения в жертву детей царей, вождей, аристократов, т.е. самых высших слоев общества.
Вот что пишет, например, исследователь карфагенской культуры Ю. Циркин относительно жертв, приносившихся богу солнца и плодородия Ваалу: «Антропологические исследования останков таких жертв показали что 85% жертв были моложе шести месяцев… Правда, жертву не сжигали живой: ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами…»[8][Курсив мой – Б.Ш.]. Правда, позже карфагеняне стали покупать для таких целей чужих детей. Однако, терпя военное поражение от Агафокла, теснимые его войсками, они сочли, что божество мстит им за использование подставных жертв. Решено было компенсировать обман. По данным Ю.Циркина, «при осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей — из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно»[9]. Вообще же, как он отмечает далее «детские жертвоприношения совершались ежегодно»[10].
В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. В действительности же как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением обуздания одного из самых мощных инстинктов. Иными словами, как ни «нечеловечески» это звучит, — победы социокультурного начала в человеке над началом животным.
Обуздание пищевого инстинкта способствовало, в частности, развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских[11]. В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.
Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность. Веду-
21
щая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что поведенческий «коридор», задаваемый видом физическим индивидам становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации. Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.
Но по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают рушиться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. Да, он становится шире, но это расширение, в принципе, как раз соответствует основной общей тенденции эволюции животного мира. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.
И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.
Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта. Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение – это и есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.
Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции — праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры. И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.
Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.
В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал ль Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания не рассказывает о тех бурях, которые должны
22
были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам делает то, что говорит ему Бог. И только когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса»[12].
Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, давно символически заместившись жертвоприношениями животных. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.
Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, т.к. подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» (касающаяся возможности обменять его попавшего в плен сына на Паулюса) выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.
Итак, социогенез начинается раньше, а заканчивается позже антропогенеза. Предсоциокультурная, а затем социокультурная реальность, обретая собственную логику развития, стимулирует начало антропогенеза, а впоследствии переход от одной его ступени к другой. Каждая новая антропологическая форма открывает новые возможности социокультурной эволюции, которая и продолжается, пока и эти возможности не будут исчерпаны.
Антропологический тип Homo sapiens sapiens сделал возможным обуздание основных животных инстинктов. Мысль о том, что сама биология человека социальна, давно стала банальностью. Чем только ее ни иллюстрируют, и прямохождением, и структурой руки, и т.д. Между тем, безоговорочно главным проявлением социальности человеческой биологии является то, что она сделала возможным подчинение природных начал социокультурным.
[1] См. об этом, например: Резникова Ж.И. «Экология, этология, эволюция», ч.1, Структура
сообществ и коммуникация животных, Новосибирск, 1997.
[2] Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа, № 9, 1998.
[3] Там же.
[4] Какие противоречия обозначились первыми – вопрос конкретнонаучного, а не философского исследования.
[5] Вопрос о первых «уродствах» — конкретнонаучная, а не философская проблема.
[6] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.
[7] Уайт Э., Браун Д. Первые люди. М., 1978.
[8] Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987. С. 180-182.
[9] Там же.
[10] Там же.
[11] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.
[12] Цитата приведена согласно новому научному переводу И.Ш. Шифмана, см. «Учение. Пятикнижие Моисеево. М., 1993, с.76.
Добавить комментарий