// Кибернетика и диалектика. М.: Наука, 1978. С. 20-40.
Автор: shalutinbs
-
Эмоционально-информационная природа идеального
// Проблемы человека и его воспитания. Курган: Изд-во Кург. гос. пед. ин-та, 1993. C. 54-71.
Аннотация
В статье предлагается трактовка идеального (ментального) как синтеза информационного и эмоционального начал. Идеальное рассматривается как результат внутреннего взаимовосприятия организма и нейрофизиологического процесса, обеспечивающего информационную сторону субъективной реальности. На основе анализа общеактивационной ориентирующей реакции раскрывается механизм функционального вычленения информации и формирования эмоций как особой формы ее внутренней оценки. Обосновывается несводимость эмоционального начала к информации о значимости: эмоции рассматриваются как основание ценностной сферы и источник движения ментального процесса. В заключение идеальное характеризуется как живая реальность, в которой взаимодействуют рациональное и иррациональное начала.
Ключевые слова: идеальное, ментальное, субъективная реальность, информация, эмоции, нейрофизиологический процесс, общеактивационная ориентирующая реакция, сознание, рациональное и иррациональное
The Ideal (the Mental): A Synthesis of the Informational and Emotional
Abstract
The article proposes an interpretation of the ideal (the mental) as a synthesis of informational and emotional components. The ideal is understood as the result of an internal reciprocal perception between the organism and the neurophysiological process underlying the informational dimension of subjective reality. On the basis of an analysis of the general activation orienting response, the article examines the mechanism through which information is functionally extracted and emotions emerge as a specific form of its internal evaluation. The emotional component is shown to be irreducible to information about significance: emotions constitute the foundation of the sphere of values and provide the source of movement within the mental process. The article concludes by characterizing the ideal as a living reality in which rational and irrational components interact.
Keywords: the ideal, the mental, subjective reality, information, emotions, neurophysiological process, general activation orienting response, consciousness, the rational and the irrational
Текст:
Термин «идеальное» давно используется оппонирующими друг другу авторами в качестве центральной категории весьма различных проблем. Это обстоятельство отнюдь не перечеркивается наличие в них определенного внутреннего единства, далеко не очевидного и раскрытого прежде всего в так называемой синтети-
54 [номер страницы относится к тексту выше ]
ческой концепции идеального [1]. В рамках каждой из проблемных областей термин обретает свою специфическую определенность, тем самым формируются его различные значения. Поскольку проблемы не мнимые, ни одно из значений не имеет приоритета, но у каждого есть своя сфера применения.
Большинство из тех, кто исследует природу и генезис таких феноменов как душа, дух, психическое, сознание и т.д., понимают идеальное как субъективную реальность. В предлагаемой статье соблюдается эта терминологическая традиция.
1
Наука имеет сегодня основания выделить из всего происходящего в организме группу нейрофизиологических процессов (или единый сложный нейрофизиологический процесс, далее — НФП), с которой наиболее тесно связано существование идеального. Однако внешнему наблюдатели дан именно НФП, но не само идеальное и, следовательно, не порождение идеального в течении этого процесса.
Последнее обстоятельство подталкивает многих исследователей к различным вариантам – в зависимости от исторического и интеллектуального контекста – вульгарно-материалистических, дуалистических или агностических воззрений. Но действительный источник названных тенденций – не сам факт недоступности ИЗВНЕ субъективной реальности, а помещение его в контекст парадигмы наивного реализма, абсолютизирующей гносеологическую позицию ВНЕШНЕГО наблюдателя, что выражается в отождествлении ЕГО восприятия мира с самим миром. Между тем, восприятие всегда конкретно и получает свою определенность как ПРИНЯТИЕ В СЕБЯ некоторого воздействия, то есть как внутреннее изменение воспринимающей системы в процессе и в результате ее взаимодействия с другой системой (В.Даль: «Воспринимать быть принимаему»).
Сложные системы способны к многообразному взаимодействию, а значит, и к многообразному восприятию одного и того же. Если воспринимающие системы близки по своей природе (например, человеческие индивиды), то различие восприятий будет зависеть прежде всего от значимости различия отношений между каждой из них и воспринимаемым. Отношение, таким образом, оказывается не ОБСТОЯТЕЛЬСТВОМ восприятия, а его ФАКТОРОМ.
Живое тело находится в принципиально ином отношении к
55
собственному НФП, чем любой внешний наблюдатель. Соответственно, и восприятие им своего внутреннего процесса уникально. Я полагаю, что это восприятие образует одну из двух основосоставляющих сторон идеального. Что касается другой стороны, то и она образуется в результате внутреннего восприятия, однако воспринимаемое и воспринимающее здесь меняются местами: НФП осуществляет восприятие определенных целостных проявлений организма-носителя. Идеальное же есть не что иное, как синтез этих противоположностей. Действительность идеального есть действительность внутреннего взаимовосприятия двух названных агентов. Далее будет показана сущность их внутреннего взаимодействия и, соответственно, взаимовосприятия.
Факт несомненной корреляции информации, воплощенной в занимающем нас НФП, с содержанием субъективной реальности придает большую убедительную силу информационному подходу к проблеме идеального, согласно которому идеальное есть данность информации в «чистом» виде, когда ее нейродинамические носители элиминированы [2, с.124]. Однако здесь возникает исключительно сложный вопрос о том, каков механизм извлечения информации, «очищения» ее от субстрата. Наиболее перспективным представляется направление поиска решения, намеченное В.С.Тюхтиным, поместившим в этот контекст известный феномен реакции на структуру, который представляет собой функциональное вычленение информации из носителя, а тем самым и «очищение» ее [3, с.208-209]. Основывающееся на этой идее решение должно состоять в выявлении той системы, которая осуществляет функциональное вычленение, и в обнаружении его принципа. Открывающийся здесь ракурс информационного подхода позволяет «сочленить» его с обозначенным выше пониманием идеального как внутреннего взаимовосприятия. Такое сочленение я и попытаюсь далее осуществить.
Прежде чем приступить к последовательному изложению, кратко сформулирую основную идею. В том внутреннем взаимодействии, агентами которого являются организм как целое и рассматриваемый НФП, последний выступает именно своей информационной стороной. Целостную реакцию организма вызывает представленная в динамических структурах НФП информация, в результате чего и происходит ее функциональное вычленение. Ин-
56
формационный НФП в его восприятии целостным организмом обретает определенность информации в «чистом» виде. Реакция организма носит здесь характер общей активации. НФП, в свою очередь, воспринимает эти общеактивационные проявления, которые, как будет показано ниже, обретают в его восприятии определенность эмоций.
2
Рассмотрим эти процессы более конкретно. Начнем с феномена общей активации, который существует уже у простейших, причем современные виды, вероятно, унаследовали его от своих предков.
«Поведение простейших организмов, констатирует в другой связи с проблемой идеального Ю.М. Бородай, состоит их массы никак не адаптированных произвольных пульсаций и хаотических движений на авось» [4, с. 89]. Однако характер поведения меняется при столкновении с положительно или отрицательно значимым фактором. Во-первых, существенно возрастает уровень внешней активности, во-вторых, движение живого тела оказывается ориентированным в пространстве относительно раздражителя в зависимости от его значимости.
Интенсификация внешних движений имеет сравнительно простой механизм: воздействие биологически значимого фактора вызывает активацию внутренних обменных процессов, в результате чего высвобождается дополнительная энергия. Заслуга осознания того, что способность аккумулировать и в нужный момент высвобождать энергию принадлежит, по-видимому, А. Бергсону, который писал, что жизни свойственно стремление, которое «просто утилизирует возможно лучше ту данную наперед энергию, которая окажется к его услугам. Единственное средство для этого состоит в том, чтобы получить из материи такой аккумулятор постоянной энергии, чтобы в любой момент его можно было разрядить и получить необходимую для деятельности работу» [5. т.1, с.102]. На той ступени развития живого, когда жесткой стены между внутренней и внешней активностью нет, эта избыточная энергия оборачивается всплеском внешних движений и, как следствие, ускоренным перемещением.
Очевидные эволюционные преимущества первых обладателей подобного механизма имеют место, однако, лишь в случае адек-
57
ватной принципиальной ориентации активности: К продолжения взаимодействия или ОТ него. Как же немыслящая амеба или протоамеба целесообразно определяет линию своего поведения?
Еще в начале века, опираясь на данные Г.Дженнингса, Э. Кречмер – выдающийся психолог, высказавший также множество философски ценных идей, но широко известный, к сожалению, лишь как автор теории о связи строения тела и характера – писал: «Многократно придерживались того взгляда, что это ориентирование является результатом простейших физико-химических закономерностей… при котором на определенное раздражение может быть ответ каждый раз только одним единственным, закономерно установленным движением… Эта теория тропизмов получила свое подтверждение только в скромных размерах… Тщательные опыты над животными дали скорее следующее: маленькое животное (речь идет о простейших – Б.Ш.), приближающееся к новой, неблагоприятной для него зоне, реагирует прежде всего «пробными движениями», то есть угрожающее раздражение освобождает в нем переизбыток движений, неправильный бурный поток двигательных актов, вызывая быстро друг за другом чаще всего находящиеся в его распоряжении роды движений и направлений движений. Если между этими движениями встречается какое-нибудь, которое выводит животное из опасной области, то тотчас же прекращаются действия раздражений, и вместе с этим также и пробные движения, и животное автоматически плывет или бежит дальше во взяток им направлении» [6, с.102].
Нет сомнения, что приведенный фрагмент текста, содержащий определенным образом проинтерпретированные факты, имеет исключительное значение, переоценить которое невозможно. Он раскрывает то важнейшее обстоятельство, что в самом фундаменте живого лежит поисковое, творческое начало, на которое в более общей форме указывал А. Бергсон: «Можно сказать о жизни, как о сознании, что в каждый момент она нечто творит» [5. т.1. с.30]. Здесь же очевидна перекличка с еще одним, не менее важным, положением Бергсона: «…В основе жизни заключается стремление привить к строгой необходимости физических сил возможно больше неопределенности» [5, т.1, c.102].
Сам принцип жизнедеятельности животных, даже простейших, не основывается на тропизмах, он совершенно иной. Сталкиваясь
58
с проблемной ситуацией, животное не применяет готовый алгоритм, а НАХОДИТ решение в самом процессе своей резко активизируемой жизнедеятельности, одним из элементарных проявлений которой являются внешние движения. «Двигательная буря это типическая реакция живых существ на положения опасные или препятствующие течению жизни», писал Э. Кречмер, прослеживая этот тип реакции вплоть до высших животных и человека [7. c.14].
При всей значимости приведенного описания, в нем отсутствует звено, без которого ответ на вопрос о принципе поиска нельзя считать данным. Как, каким образом активируется жизнедеятельность организма в критической ситуации, и как эта активность прекращается? Сложность здесь в том, что регулятор активности должен быть неспецифическим, то есть включаться не только в результате ограниченного набора стандартных воздействий (тогда бы это мало отличалось от тропизма), но и при столкновении с новыми факторами. Выскажу в этой связи следующее предположение.
Тем, какова организация системы, в значительной мере задается закон не только ее жизни, но и смерти. Все трещит по собственным швам. Организм имеет инвариант разрушения, каковы бы ни были конкретные причины последнего. Так, для простейших выявлен, в частности, комплекс обратимых в принципе изменений цитоплазмы – паранекроз, не зависящий от конкретной природы раздражителя. Допустим, что активационная «кнопка» (например, на каталитической, но, возможно, и иной основе) связана именно с началом такого рода процесса. Тогда, срабатывая при всяком разрушающем воздействии, она вызовет интенсивные, призванные в конечном итоге увести организм от опасности, внешние движения. Результат может быть достигнут даже при значительной степени хаотичности последних, ибо активация исчезнет лишь с прекращением разрушения (разумеется, если перемещение опередит разрушение). Таким образом, общая активация обеспечивает при наличии обратной связи по параметру биологической значимости происходящих в организме изменений (в рассмотренном примере – отрицательной) адекватную принципиальную ориентацию организма в отношении воздействующего фактора. Значит, имеет место не просто общеактивационная, а общеактивационная ориентирующая
59
реакция (далее ООР).
Выделю те характеристики ООР, которые значимы в контексте рассматриваемой проблемы. Первое. ООР не есть просто совокупность пассивных изменений, вызванных внешней энергией в отдельном участке или подсистеме организма, не есть «завязшее» в организме внешнее воздействие. ООР есть реакция организма как целого, порождающего исходный энергетический импульс, который затем связывается в конкретную определенность согласно собственным закономерностям организма. Второе. ООР необходимо детерминирует САМ ФАКТ ответа, ЗАСТАВЛЯЕТ организм дать внешнедвигательный ответ на воздействие. Третье. ООР НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ организацию отдельных двигательных актов, она приводит в действие существующие двигательные автоматизмы, но на основании обратной связи обеспечивает их сквозную принципиальную направленность. В то же время следует отметить, что уход от разрушающего воздействия не всегда может быть осуществлен конечным числом отработанных способов. В таких случаях под напором высвободившейся энергии многозвенные автоматизмы часто распадаются, а ООР заставляет организм творить в поисках нестандартного ухода, обеспечивая принципиальную направленность сквозь хаотичное чередование двигательных единиц более низкого эволюционного уровня.
Начиная с некоторого уровня развития живого, причиной, вызывающей ООР, становятся не только непосредственные взаимодействия с внешними агентами, но и собственные нейродинамические структуры организма, в результате чего и происходит функциональное вычленение представленной в этих структурах информации. Не вторгаясь в компетенцию физиологии, рассмотрим общую логику процесса, приведшего к возможности такого вичленения.
Как известно, с появлением способности реагировать на некоторое ВНЕШНЕЕ отношение, а именно, следования значимого фактора за нейтральным и с возникновением обусловленной этой способностью ориентации в среде связал начало психики А.Н.Леонтьев [8, с.54-56]. Это положение – глубокая догадка и крупный шаг в познании. Однако, на мой взгляд, здесь необходимо известное уточнение. Принимая саму мысль о связи психики и ориентации в среде с реакцией на отношение, я считаю, что, как
60
минимум, не меньшую в сравнении с реакцией на объективное отношение внешних факторов, а может быть даже исходную (исторически и генетически), роль здесь играет появление реакции на отношение между возможным двигательные актом самого организма и препятствующим ответом среды, а в более общей форме – между потенциалом активности организма и средой как ее внешним ограничителем.
Весьма близкие этому размышления можно встретить у А.Бергсона, согласно которому восприятие оказывается «мерой нашего возможного действия на вещи, а значит и, обратно, мерой возможного действия вещей на нас» [5, т.3. с.27]. Тогда становится понятным тот очень важный, подчеркиваемый и самим А.Н. Леонтьевым, но, на мой взгляд, не находящий у него убедительного объяснения [9, с.84-85] факт, что способность реагировать на отношение возникает лишь в твердой, предметно организованной среде: только мир твердых тел способен оказывать непреодолимое сопротивление механическому движению и перемещению живых организмов. Поэтому, замечу попутно, и зрение – самый информативный канал связи с окружением – фиксирует прежде всего твердые предметы. «Когда мы замечаем поверхности и грани вещей, в наших глазах, как в зеркале, отражается план наших предполагаемых действия» [5, т.1, с.16].
Что же касается объективных внешних связей значимого и незначимого, то они существуют и в среде жидкой, но ни там, ни в предметном мире достаточно определенных отношений между наугад взятым нейтральным средовым фактором и тем, что значимо, просто нет. Это означает, что на той основе, о которой говорит А.Н.Леонтьев, может сформироваться способность целесообразного реагирования лишь в отношении отдельных нейтральных факторов, относительно жестко связанных со значимыми. Однако ориентация в среде предлагает относительно целостную фиксацию пространственного окружения, а отнюдь не только тех или иных иногда встречающихся его компонентов. Возникновение такой ориентации не объясняется гипотезой А.Н. Леонтьева.
Кроме того, немаловажно, что возникновение ориентирующей реакции на отношение возможной двигательной активности и ограничивающей ее среды адекватно самой природе живого, ибо живые тела в своих взаимодействиях, как правило, выступают активной
61
стороной, тогда как среда обычно лишь противодействует.
Действие такой ориентирующей реакции видно уже в том, что живое существо в своих перемещениях не наталкивается физически на препятствующие движения тела. Бегущий по лесу зверь не ударяется о деревья. Обращу внимание, что реакцию вызывает не само по себе опосредованное световыми волнами воздействие со стороны предметов: животное ведь не убегает от нейтральных для него твердых тел. Причина заключается именно в отношении между возможным движением и препятствием. Отрицательная ООР блокирует еще не начавший или едва начавший развертываться двигательный импульс, который привел бы к самому столкновению, она препятствует совершению нецелесообразного (как минимум) движения и переориентирует собственную активность организма в направлении объективной возможности. Таким образом, имеет место интериоризация ограничительной функции среды. Внешний отбор преобразуется во внутренний, то есть в выбор, сначала элементарный, а впоследствии развивающийся в тот феномен, который получил наименование свободы воли.
Теперь обратимся к иной стороне вопроса и зафиксируем следующее имеющее принципиальное значение обстоятельство. То, что по своему смыслу формируется как реакция на отношение двух агентов, один из которых лежит на стороне субъекта, а другой объекта, по своему механизму оказывается реакцией на отношение между внутренними факторами. Формируется процесс внутреннего моделирования внешнего движения, завершающийся приведением моделирующей системы в состояние, адекватное тому, которое имело бы место в случае действительной реализации движения. Именно поэтому и возникает, и оказывается целесообразной, соответствующая реакция. Понятно, что моделирование может обеспечить преимущества, только если его темп значительно превосходит скорость реальных внешних движений. Это достигается становлением специализирувщейся на моделировании нервной системы. Итак, мы видим в наиболее простой форме то, что стремились найти: общеактивационную ориентирующую реакцию, вызываемую нейродинамической структурой, репрезентирующей некоторое отличное от себя самой содержание. Иными словами, ИМЕЕТ МЕСТО ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ВЫЧЛЕНЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ПОСРЕДСТВОМ ООР.
В рассмотренном случае формирование вычленяемой нейроди-
62
намической структуры происходит при непосредственном участии элементов среды. Процедура моделирования заключается в «пробрасывании» связи между началом двигательного импульса и восприятием актуального воздействия со стороны препятствия (отнюдь не случайно, что и восприятие, и конкретная организация движения есть функция нервной системы). Обретение живыми особями в ходе дальнейшей эволюции способности моделировать также и объективные связи внешнего мира создает возможность формирования нейродинамических структур без опоры на актуальное взаимодействие с окружением. B совокупности с тем, что непосредственной причиной ООР, как мы видели, являются нейродинамические структуры, это обусловливает появление ориентации в отношении факторов, находящихся за пределами «здесь и сейчас».
Незначительный выход за границы ситуации присущ уже многим животным. О причинах и содержании колоссального рывка человека в этом направлении здесь говорить неуместно, ибо эта самостоятельная, давно и плодотворно исследуемая тема. Отмечу лишь, что развитие в человеке практического, преобразующего начала привело к необходимости ориентации не только относительно природных реалий, но и, скажем, проектов, a впоследствии еще более отдаленных от природной объективности вещей, составивших мир культуры, в том числе и духовной.
С изменением объекта ориентации меняется и ее характер. Поскольку при ориентации относительно внеситуативных содержаний внешнедвигательная активность обычно не имеет самостоятельной значимости, ООР воплощается прежде всего в воздействии уже не на ход внешнего перемещения, а на движение самого информационного процесса. Каждый шаг его принимается или отбрасивается в зависимости от отношения представленной в нем текущей информации к содержанию, задающему принципиальную направленность движения. Таким образом, функционально вычлененным оказывается целостный информационный процесс, в результате чего и образуется развернутая картина информации в «чистом виде.
В свою очередь, новую определенность здесь получают и сами ООР. Они определяются в блужданиях информационного потока в качестве вектора, придавшего этому потоку направленность. Это новое качество есть не что иное как качество эмоций. ЭМОЦИИ
63
ЕСТЬ ОБЩЕАКТИВАЦИОННЫЕ ОРИЕНТИРУЮЩИЕ РЕАКЦИИ В ИХ ВОСПРИЯТИИ ИНФОРМАЦИОННЫМ ПРОЦЕССОМ.
Последний тезис может показаться неожиданным. Между тем, то обстоятельство, что эмоции не просто сопровождаются общей активацией физиологических процессов организма, но и связаны с ней сущностно, давно осознано. «Глубокие физиологические, биохимические и биофизические изменения в организме это не только внешнее проявление эмоций, физиологическое отражение душевных состояний. Они по существу характеризуют один из аспектов, одну из форм активного реагирования организма на события, происходящие в окружающей его среде» [10, с.173]. Β το же время эмоции не тождественны фактам общей активации. Они, как и информационное содержание субъективной реальности, непосредственно не даны внешнему наблюдателю, но обретают свою собственную определенность лишь во внутреннем восприятии.
Пожалуй, как специфический характер этого восприятия, так и родовую общеактивационную природу эмоций можно более наглядно показать на примере очень близкого, но все же не тождественного, эмоциям феномена боли, с которой связывал начало субъективности П.К. Анохин [11. c.109-139]. Непосредственная связь боли именно с общей, а не специфической активацией стала особенно наглядна после того, как в прошлом столетии французский физиолог Гуд в эксперименте на себе самом сумел блокировать эволюционно более поздние виды чувствительности и обнаружил в чистом виде древнейшую ее (чувствительности) форму, которая характеризуется отсутствием информации о месте действия раздражителя, но выражается в сильнейшей боли, результатом чего является мощный двигательный залп всего организма, а не только подвергшейся воздействию части. Однако и в обычных условиях боль прерывает любую текущую деятельность и «мобилизует самые разнообразные функциональные системы для защиты организма от воздействия вредящего фактора» [12, с.294].
Если болевое воздействие достаточно сильно, то общая активация оказывается как бы непосредственно воплощенной в тех или иных конкретных двигательных автоматизмах, интенсивность которых резко возрастает. «Боль вызывает дурно координированные движения, клонящиеся к устранению страдания; чем сильнее боль, тем резче эти движения. Без сомнения, в низших животных
64
боль является непосредственных стимулом к движения,» — констатирует У. Джемс [13, с.57]. В случаях, когда двигательные автоматизмы не дают эффекта, центр активности смещается в область напряженного информационного поиска способа избавиться от 6оли, который (поиск) может прерываться хаотическими внешнедвигательними выплесками, порой результативными.
Сказанное не оставляет сомнений в том, что боль обладает всеми признаками более широкого класса отрицательных ООР, причем принадлежит к тем из них, которые вызываются непосредственным воздействием угрожающего фактора. Особо надо подчеркнуть, что боль «вызывают раздражения, убивающие живую ткань, превращающие ее в мертвую» [14, с.15]. То есть в регуляции активности и в определении ее принципиальной направленности работает как раз тот параметр, который лишь предположительно назывался мной для простейших (разрушение), и с которым связывалось «нажатие» общеактивационной «кнопки». Но, будучи тождественной ООР в своей детерминации внешней активности, боль, однако, имеет и внутренним обращенность. Рассмотрим ее.
Воздействие общей активации организма на течение информационного процесса закрыто для внешнего наблюдателя. Претерпевая воздействие, информационный процесс осуществляет его восприятие в соответствии со своей собственной природой. Оно заключается в происходящих с информационным процессом изменениях: его напряженность колеблется адекватно уровня общей активации, а отдельные шаги или их цепочки (конкретно определяемые, как и во внешнем движении, своего рода автоматизмами, рефлексами, но уже информационными: логическими фигурами, устойчивыми ассоциативными связями и т.п.) принимаются или отбрасываются с выявлением того, способствуют ли они уходу от разрушающего воздействия.
Обратимся еще раз к Э. Кречмеру: «Мы видели, что характерной чертою у низших животных являлось то обстоятельство, что приспособление к новым внешним раздражителям происходило при помощи перепроизводства движений и что только на более высоких ступенях развития «пробование» переносится вовнутрь, из зоны движений в зону зародышей движения, так что после необходимого отбора сейчас же обнаруживается и самый целесообразный ответ» [8. с.149]. Иными словами, для информационного процесса боль
65
выполняет ту же функции, что и для внешнедвигательного. И именно отпечатываясь в течении информационного процесса, воспринимаясь им, она перестает быть просто ООР и обретает свое особое качество. Единый общеактивационный процесс раздваивается. Но раздваивается не в бытии, а в восприятии. Для того, чтобы это раздвоение произошло, надо, чтобы сформировалась внутренняя воспринимающая система. Ею и оказывается динамическая система информационного НФП.
Рассмотрение конституирующих характеристик эмоций на примере боли правомерно в силу фундаментального сходства этих феноменов. Не случайно П.К. Анохин считал возможным использовать понятие болевой эмоции. Эмоции тождественны боли как ориентирующие (для положительных эмоций, разумеется, ориентация обратна болевой) общие активации. Вследствие этой общеактивационной природы эмоции, как и боль, несут в себе заставляющее начало, «насильственно» вынуждая субъекта действовать, «выталкивая» его из пассивного состояния.
Все приведенные выше для боли рассуждения справедливы и для эмоций. Но для боли они нагляднее, ибо боль проще по вызывающей ее причине. Именно здесь и лежит то отличие, которое все же не позволяет безоговорочно причислить боль к эмоциям. Эмоции отличаются от боли прежде всего тем, что представляет собой реакцию не на непосредственно значимое воздействие, а на информацию.
Даже такая простая эмоция как элементарный страх имеет своей причиной не уже реализующуюся угрозу, а именно информацию о ее существовании. Одно из ярких проявлений названного отличия состоит в том, что эмоции обычно могут быть «опровергнуты» просто информацией, а боль нет. Никакое осознание полезности манипуляций стоматолога не сделает зубоврачебное кресло привлекательным. В силу этого отличия обычно, хотя и не всегда, связь между эмоциями и внешнедвигательными проявлениями носит более мягкий характер, ибо опосредуется информационнии процессом. Зачастую внешняя активация проявляется лишь в избыточной жестикуляции, мимике и т.д., то есть в вырожденных формах, тогда как значимое воздействие оказывается только на информационный процесс. Замечу, что как обычные ООР применительно к внешнедвигательному процессу, так и эмоции в отноше-
66
нии к информационному обеспечивают лишь принципиальную направленность, а не конкретные, определяемые информационными автоматизмами шаги.
Итак, налицо два неразрывно связанных встречных процесса взаимоопределения. Информация в «чистом» виде возникает в восприятии информационного нейродинамического процесса целостным организмом через посредство ООР, которые, в свою очередь, получают определенность эмоций в восприятии их течением информационного потока. Обе стороны, взаимодетерминируя друг друга и взаимоопределяясь друг в друге, образуют неразрывное единство. Это единство и есть идеальное – синтез, возникающий на пересечении информационного и эмоционального начал.
Прежде чем сформулировать некоторые следствия, вытекающие из предложенной трактовки природы и генезиса идеального, отмечу, что в ее пользу есть весьма серьезные свидетельства со стороны ряда современных нейрофизиологических исследований, прежде всего А.М. Иваницкого, установившего, что возбуждение нейронов проекционной коры анализатора является необходимым, но недостаточным условием возникновения даже такого элементарного феномена субъективной реальности как ощущение. Ощущение возникает значительно позже прихода сенсорных импульсов в проекционную кору, только при возврате в нее возбуждения из подкорковых эмоционально-мотивационных центров [15, с. 157].
3
Раскрытие двойственной, информационно-эмоциональной, природы идеального, в значительной мере опирающееся на положения. сформулированные в рамках информационного подхода, в то же время показывает недостаточность последнего. Эмоциональное начало, обусловив вместе с информационным возникновение идеального, сохраняет в самом его (идеального) бытии, в построении его внутреннего пространства самостоятельную роль. Это следует подчеркнуть, ибо там, где применительно к проблеме идеального упоминают эмоции, они оказываются лишь ИНФОРМАЦИЕЙ о значимости, то есть лишь специфической информацией. Между тем, эмоции и близкие к ним феномены есть не столько ИНФОРМАЦИЯ о том, что нечто хорошо или плохо, сколько САМО это «хорошо» и плохо». Более того, там, где нет эмоций, вообще нет ни «хорошо”, ни «плохо». Максимум – полезно или вредно. Эмоции лежат в
67
основании всех ценностных феноменов, всей аксиологической сферы как индивида, так и общества, сферы, которую в принципе нельзя свести к когнитивному сознание, способному, однако, вместить в себя любые знания о полезности или вредности.
Выделю лишь три момента, характеризующие вклад эмоционального начала в единую ткань идеального.
Первое. Именно эмоции «выдают пропуск» какому-либо содержанию в сферу идеального или «выставляют» его оттуда. Достоянием субъективной реальности становится лишь то, что вызывает эмоциональный отклик. Скажем, во время не вызывающей интереса речи человек отвлекается, а если отвлечься не на что, то обычно засыпает. С другой стороны, видимо, обратный процесс лежит в основе инсайта, или, скажем, внешне не мотивированного всплывания в памяти какого-либо чрезвычайного содержания: блуждающий в бессознательном информационный поток «цепляет» нечто исключительно значимое, рождающее мощный общеактивационный взрыв и прорывающееся в яркой эмоциональной оболочке в субъективным реальность.
Второе. Островки идеального, являющиеся наиболее сильными источниками эмоций (образ бога для истово верующего, образ любимого человека и т.п.), постоянно концентрируют вокруг себя информационные потоки. Тем самым, с ними оказываются связаны многие содержательные блоки. Эти островки (вероятно, их можно назвать высшими ценностями или смыслами), в наибольшей полноте воплощая в себе двуединую природу идеального, являются центрами организации самого идеального пространства, что имеет множество проявлений: особая «проработанность» прилегающих полей, особая напряженность протекающих в них процессов, стимулирование той части этих процессов, которые поддерживают реноме смыслов, и вето на противоположные, подобного же рода цензура на поступающую извне информацию и т.д.
Третье. Именно эмоциональное начало несет в себе ИСТОЧНИК ДВИЖЕНИЯ идеального процесса. Общеактивационные по своей природе, эмоции питают движение субъективной реальности энергетическими импульсами, отливающимися в ту или иную конкретную форму в информационном потоке.
Последний из названных моментов весьма значим и сам по себе. Однако он высвечивает еще один важнейший аспект природы
68
идеального, на который нельзя не обратить внимание. Как известно, информация как таковая в принципе индифферентна в отношении своего носителя, как и наоборот. Между одним и другим нет внутренней связи. Однако для идеального информационного процесса дело обстоит совершенно иначе. Здесь между информацией и носителем имеет место сущностная связь, реализуемая через посредство эмоций, которые, с одной стороны, есть реакция на информацию, с другой, будучи общей активацией организма, обеспечивают за счет его внутренних ресурсов (а не за счет поступающей извне безразличной к содержанию энергии, как у технических устройств) течение нейродинамического процесса, являющегося непосредственным носителем информационной стороны субъективной реальности.
Активность живых систем вообще обеспечивается за счет их внутренней энергии, за счет их собственного живого тела. Эмоции же представляют собой всплеск именно ЖИЗНЕННОЙ активности. Но поскольку эмоции пронизывают собой всю ткань идеального, то идеальное есть ЖИВОЙ процесс, ЖИВАЯ реальность. Это обстоятельство, кроме всего прочего, позволяет дать однозначный отрицательный ответ на вопросы относительно возможности возникновения идеального у искусственных кибернетических устройств.
4
Соотношение двух рассмотренных начал имеет еще один ракурс, который раскрывает новые горизонты проблемы идеального. Здесь он может быть лишь обозначен: это их отношение как рационального и иррационального. Идеальное есть синтез рационального и иррационального. Преувеличение значимости информационного компонента в идеальном оказывается его (идеального) неправомерной рационализацией. Между тем, иррациональное начало несет в себе важнейшую нагрузку – обеспечивает бытие, само существование как индивидуального носителя идеального, так и того глобального целого, которому он принадлежит. Иррациональное ЗАСТАВЛЯЕТ индивида действовать в интересах собственного бытия и бытия этого глобального целого.
На гамлетовский вопрос нет рационального ответа. Здесь граница рациональности. Ответ «быть» как применительно к отдельному человеку, так и к человечеству дается иррационально. Никто не может сказать, почему «быть» лучше. Применительно к
69
индивиду А. Камю по этому поводу писал: «Тело принимает участие в решении ничуть не меньше ума, и оно отступает перед небытием. Мы привыкаем жить задолго до того, как привыкаем мыслить» [16, с.226]. Аналогичным образом и «человечество, решая вопрос «быть или не быть», уже априори избрало позитивный ответ», совершенно верно отмечает Л.В. Поляков [17, с.47]. То, что ЕСТЬ, основывается на ответе «БЫТЬ», и именно поэтому оно ЕСТЬ. Все прочее утрачивает бытие.
Система болевых и эмоциональных модальностей, обеспечивающих удовлетворение витальных потребностей, есть достояние биологического вида и «вручается» при рождении каждому его представителю. Врожденные эмоции есть тот механизм, который собирает отдельных индивидов (особей) в огромное, простирающееся во времени и пространстве природное целое. Что же касается тех эмоций, которые обеспечивают принадлежность индивида к социальному целому (от сравнительно малой общности до исторического человечества), то их наследование происходит через «социальный генофонд», через культуру, обязательно имеющую в своем основании объективацию и иррационального начала, во взаимодействии с которым новое поколение осваивает палитру эмоций, обеспечивающих бытие индивидов в социальном мире и бытие самого социального мира. Здесь такое обеспечение основывается на безусловном принятии чего-либо как высшего смысла, конечного обоснования. Принятие это не может быть рациональным не только по существу, но и по механизму. Оно может основываться на формировании некоего содержания, которое было бы источником самых сильных чувств, настолько сильных, что самою силою их обретало бы абсолютность своего действительного бытия для индивида.
Конкретные иррациональные основания различных общностей могут быть различны. Однако кризис этих оснований (каковы бы ни были его причины) с необходимостью влечет кризис самих этих общностей, которые сохраняются, лишь если находят иные, но тоже иррациональные основания. Функционирование иррационального и рационального в их объективированных в культуре формах выходит за пределы темы настоящей статьи.
70
Литература
1. Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа: операционный аспект. Свердловск, 1986.
2. Дубровский Д.И. Проблема идеального. -М.,1983.
3. Тюхтин В.С. Отражение. Системы. Кибернетика. -М..1972.
4. Бородай Ю.М. От природно-биологической к социальной и исторической детерминации поведения человека (К постановке проблемы) //Биология в поведении человека. -M., 1989.
5. Бергсон А. Собр. соч. Т.1-3.-СПб, 1899.
6. Кречмер Э. Медицинская психология.-М.. 1927.
7. Кречмер Э. Об истерии.-Л.,1924.
8. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики.-М.,1981.
9. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. -М., 1975.
10. Платонов К.К., Шингаров Г.Х. Эмоции, чувства и воля как форма отражения действительности //Ленинская теория отражения и современность.-София, 1969.
11. Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность.-София, 1969.
12. Большая медицинская энциклопедия. 3 изд. Т.3. -М., 1978.
13. Джемс У. Психология. -СПб., 1905.
14. Кассиль Г.Н. Наука о боли. -М., 1975.
15. Механизмы деятельности мозга человека. Часть 1. Нейрофизиология человека. -Л., 1988.
18. Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде //Сумерки богов. -М., 1989.
17. Поляков А.В. Понимание истории как истории понимания //Загадка человеческого понимания. -М., 1991.
-
Я и ДРУГОЙ
// Проблемы человека и его воспитания. Курган: Изд-во Кург. гос. пед. инст-та. 1993. С. 36-47.
Аннотация
В статье исследуется роль Другого в бытии личности через понятие инобытия — существования личности за пределами ее непосредственного индивидуального бытия. Особое внимание уделяется воплощению личности в субъективной реальности Другого, которое, в отличие от ее объективирования в вещных и социальных формах, сохраняет непосредственную связь с исходным бытием личности и допускает постоянную обратную связь. Анализируются условия адекватного восприятия личности Другим и значение такого восприятия для самопонимания, творчества и личностного развития. Обосновывается фундаментальная роль дружбы, любви и других форм межличностных отношений как пространства, в котором личность получает возможность наиболее полного воплощения своей уникальности. Делается вывод, что инобытие личности в Другом является необходимым условием ее бытия в качестве личности.
Ключевые слова: личность, Другой, инобытие личности, субъективная реальность, индивидуальность, межличностное взаимодействие, коммуникация, дружба.
Me and the Other
Abstract
The article examines the role of the Other in personal existence through the concept of alterity—the existence of a person beyond their immediate individual being. Particular attention is given to the embodiment of personality in the subjective reality of the Other, which, unlike its objectification in material and social forms, preserves a direct connection with the person’s original being and allows for continuous feedback. The conditions for an adequate perception of personality by the Other and the significance of such perception for self-understanding, creativity, and personal development are analyzed. The fundamental role of friendship, love, and other forms of interpersonal relationships as a space for the fullest realization of individual uniqueness is substantiated. The article concludes that the existence of personality in the Other is a necessary condition for a person’s existence as a personality.
Keywords: personality, the Other, alterity, subjective reality, individuality, interpersonal interaction, communication, friendship.
Текст:
Жизнь человека имеет двустороннюю обращенность — внешнюю и внутреннюю, даже если сам он полагает иначе. Столь же двустороння и направленность воздействия его жизни. Каждый значимый акт индивидуального бытия влечет изменения как индивида, так и его окружения.
Те отпечатки, которые человек оставляет во внешнем мире, носят различный характер. Это могут быть как случайные следы, не имеющие сколь-нибудь выраженного индивидуального почерка, так и относительно полные объективации личности. Вещи, принадлежащие человеку, его одежда, дом в состоянии многое рассказать о своем хозяине: «…Земельный участок индивидуализируется со своим хозяином… является как бы неорганическим телом своего хозяина», писал Маркс [1. c.81]. Согласно его пониманию, «все предметы становятся для него (человека — Б.Ш.] ОПРЕДМЕЧИВАНИЕМ самого себя, утверждением и осуществлением его индивидуальности» [1, с. 121]. Человек получает в окружающем мире свое инобытие.
С известной, причем довольно значительной, долей условности можно выделить ряд сфер и соответствующих им типов инобытия. Инобытие в вещном мире, в знаково-символическом мире, в макросоциальных реалиях, а также инобытие личности в ДРУГОМ. Каждый из этих типов инобытия имеет свои законы, специфика {конец страницы 36}
которых определяется особенностями соответствующей сферы. Скажем, относительная неизменность вещей обусловливает известную устойчивость, статичность вещного инобытия личности, а макросоциальное инобытие может гипертрофировать какие-либо личностные черты.
Если то или иное инобытие человека остается внутри его текущего жизненного пространства, оно выделяется из остального окружения в самостоятельную единицу взаимодействия, в специфический фактор личностного существования и развития, становится внешним компонентом личностного субстрата. Далее предметом анализа будут некоторые особенности инобытия личности в ДРУГОМ и связанная с ними роль ДРУГОГО в индивидуальной жизни.
В мировой философской и психологической литературе почти общепринятым является представление о том, что личность есть некое духовное, идеальное образование (или, по крайней мере, что такое образование составляет основное в личности). Такого взгляда придерживаются и некоторые материалистически ориентированные исследователи. И здесь нет внутреннего противоречия, если только сознание, дух, идеальное рассматриваются не как субстанция, а, например, как «композиция» [2], как информация «в чистом виде» [3] или как процесс и результат внутреннего взаимовосприятия, агентами которого выступают целостный организм и его нейрофизиологический процесс [4].
Специфика роли ДРУГОГО в жизни личности связана прежде всего с тем, что ее инобытие в ДРУГОМ тоже идеально. Идеальность инобытия существенна здесь, по-видимому, прежде всего в двух отношениях: первое — непосредственная данность инобытия только самому ДРУГОМУ, второе — тождество «материала», «субстанции» инобытия в ДРУГОМ и субстанции исходного бытия.
Значимость первого обстоятельства связана с тем, что объективация личности в вещных (в том числе в устойчивых знаковых) и социальных формах создает возможность доступа к содержанию личности ВСЯКОМУ иному субъекту, что часто не отвечает намерениям личности. Необходимость известной, большей или меньшей, закрытости внутреннего мира становится очевидной уже из тех простых соображений, что социальный мир наполнен — и это неизбежно — разного рода борьбой, соперничеством, столкновениями и т.д. Значит, полностью открываясь этому миру, {конец страницы 37}
личность делает себя уязвимой и может претерпеть как от осознано направленных против нее действий, так и от безразличного обращения с тем, что для нее дорого. Уже по этой причине некоторое свое содержание личность может открыть только избранному ДРУГОМУ. Однако, кроме указанной, лежащей на поверхности причины я бы хотел обратить внимание на еще одну, менее явную, но не менее существенную.
Утверждение, что общество как целое и отдельные социальные системы воспринимают личность только функционально, было бы, вероятно, слишком сильным и не вполне справедливым. Тем не менее, общество интересует по преимуществу ПРОДУКТ деятельности личности, РЕЗУЛЬТАТ, который она представляет обществу. Между тем, результат не возникает в готовом виде. Он есть следствие поиска, и процесс этого поиска тем более продолжителен, тем более сложен, чем сложнее проблема. В самом процессе поиска можно выделить, с известной долей условности, состояние вопроса и состояние предварительного ответа. При этом как первое, так и второе могут представлять собой шаги, закоулки и тупики по пути к решению проблемы. Для первого здесь важно именно само вопросное состояние. Второе же есть своего рода поисковые гипотезы, частные или более общие.
Как правило, поисковые моменты не представляют самостоятельного социального интереса. При этом если вопросное состояние относительно безвредно (не считая социальных затрат на понимание вопроса), то хуже, если общество воспринимает ответ, формулируемый личностью в качестве гипотезы, которая впоследствии самою же личностью будет решительно отвергнута. Этот ответ, будучи социально воспринятым, получает независимое от личности бытие, и личность не всегда в состоянии вернуть назад то, что ею единожды произведено, и блокировать его самостоятельную жизнь.
Таким образом, объективируя что-либо в социуме, личность становится ответственной за эти объективации. Поэтому она осознанно стремится ограничить социальное распространение некоторых содержаний своей субъективной реальности.
Состояние поиска, о котором идет речь, является для личности не менее важным, не менее значимым, чем то, в котором ответ уже найден. Именно поиск и составляет в огромной мере {конец страницы 38}
саму живую сущность личностного бытия. А потому потребность каким-либо образом «выплеснуть» из себя это поисковое состояние, поставить его рядом с собой, оказывается отнюдь не меньшей, чем для готового ответа. Стремление, переводя на обыденный язык, поделиться с кем-то проблемой, сомнением, зачастую сильнее желания поделиться готовым, для себя найденным рецептом.
Есть здесь и более прагматическая сторона, также толкающая к овнешнению поискового, проблемного содержания. Овнешнение бывает необходимо для достижения результата, ибо если содержание сложно, то может быть просто невозможно разобраться а нем лишь во внутреннем диалоге. Разрешение противоречия между невозможностью выдать содержание обществу и потребностью как-то его «обкатать» и «проработать» находится в том, что содержание раскрывается избранному ДРУГОМУ, тому, кто, с одной стороны, готов принять его в себя, пойти навстречу, затратить необходимые усилия и, с другой стороны, способен, по мнению данной личности, как минимум, понять, а может быть и помочь.
Впрочем бытие личности не сводится к решению проблем, глобальных или интимных (а если сводится — то нет ничего скучнее такой личности). В той мере, в какой личность находится внутри проблемы, ее настоящее значимо лишь в свете искомого решения, то есть в свете будущего. Но с утратой самоценности настоящего индивид теряет важнейший компонент своей человеческой сущности, природной и социальной. Детерминация настоящего будущим — глобальная фикция, без которой, однако, ни человечество не может существовать как человечество, ни человек как человек.
Проблемностная структура человеческого бытия, с устремленными вперед (к решениям задач, достижению целей, идеалов) конусами предстоящей активности, — есть лишь способ организации рвущихся наружу деятельностных сил, творческой энергии единственно живого настоящего. Не вершина целевого конуса натужно вытягивает действия из нежелающего шевелиться сегодня, а его — конуса — условная поверхность задает границы универсальному импульсу самодвижения настоящего. Границы эти, в известной мере необходимые, в каждой единице бытия вторичны по отношению к творческому акту, который сам по себе есть прорыв {конец страницы 39}
существующих границ.
Радость жизни дается творческим полаганием, актом свободы, а не его последующим опутыванием узами разного рода необходимостей, социальных правил и т.д. Но творческое полагание требует пространства своего осуществления, пространства, принимающего в себя БЕЗОГЛЯДНОЕ, БЕЗОТВЕТСТВЕННОЕ и БЕССТРАШНОЕ творчество. Это пространство и образуется кругом избранных ДРУГИХ — ДРУзей, позволяющим не считаться с условностями, в том числе с действительно необходимыми (но на МАКРОсоциальном уровне!) нормативами. Дружеский «трёп», свободная игра духовных сил, то и дело выплескивающаяся за любые грани во имя эстетического наслаждения свежестью мысли, юмора, формы, — повседневное проявление свободной творческой сущности человека. Для крупной же личности адекватный дружеский круг есть фактор, способствующий ее мощному возвышению над повседневностью — к самым вершинам человеческого духа. Не случайно, порой, то, что первоначально адресуется лишь ближайшему окружению, являет собой взлеты человеческого гения, сгущающие в себе время, эпоху, как это было, например, с творчеством В.С. Высоцкого.
Обратимся теперь к другой стороне вопроса, заключающейся в том, что, как уже было отмечено, образование, которое мы здесь рассматриваем как инобытие личности в ДРУГОМ, само является идеальным, само имеет идеальное своей «субстанцией». Значимость этого функционального тождества исключительно велика.
Будучи построенным из того же материала, что и исходное бытие, инобытие личности в ДРУГОМ функционирует в одном с ним темпе. Это создает возможность реального взаимодействия и значимого взаимовлияния исходного бытия и инобытия в жизни личности. На это следует обратить внимание потому, что социальные объективации личности функционируют в другом социальном темпе, значительно уступающем тому, который характерен для идеального. Поэтому живое динамичное взаимодействие с постоянной обратной связью здесь невозможно, а имеет место лишь при взаимодействии с инобытием в ДРУГОМ.
Далее. В сравнении с активностью, объективируемой в социальных формах, сам процесс воплощения в ДРУГОМ может быть, при известных условиях (о них чуть ниже), гораздо проще, может {конец страницы 40}
требовать гораздо меньших личностных усилий: возможно едва ли не непосредственное «перетекание» содержания одной личности в ее собственное инобытие в ДРУГОМ, в идеальное другого человека. Этот процесс может иметь различные механизмы, в частности те коммуникативные возможности, которые существуют для индивидов, но которые недоступны безличным социальным системам. Это и вся та совокупность внешних выражений внутренних состояний, которая результируется в эмпатии, это и какой-то редуцированный язык, который понятен только двоим, и т.д.
Иными словами, личность не должна здесь затрачивать столько усилий на то, чтобы «вылезти из себя», ибо ее «втягивает в себя» ДРУГОЙ. При этом личности всегда ясно, воспринято ли то или иное содержание. Языковые средства минимальны и расширяются по мере необходимости, тогда как при воплощении в социальных феноменах имеет место отчуждение и отдаление инобытия от исходного бытия личности, дистанцирование, личность не присутствует все время при своем внешнем инобытии. Здесь же личность (в условиях постоянной коммуникации) постоянно влияет на материальные посредники между собой и ДРУГИМ, то есть существует обратная связь, позволяющая что-то исправлять, корректировать и т.д. Таким образом, внимание здесь гораздо в меньшей степени направлено на средство, и в большей на содержание.
Следует также отметить, что значимость тождества «материала» исходного бытия личности «материалу» ее инобытия в ДРУГОМ проявляется и в том, что иногда образование «дублера» в идеальном ДРУГОГО может иметь место и при отсутствии длительного взаимодействия, длительной развернутой активности, с которой обычно связано воплощение. Личность может «схватываться» ДРУГИМ сразу. Несколько штрихов, ключевых точек образа порой оказывается достаточно для этого. Нечто подобное имеет место при зрительном восприятии, когда хорошо знакомый предмет опознается лишь по немногочисленным деталям и достраивается до полноты. Конечно, в случае с личностью дело обстоит гораздо сложнее, ибо здесь мгновенно и глубоко понимается уникальная, ранее не встречавшаяся индивидуальность. В основе феномена, видимо, могут лежать разные факторы, от экономических до эстетических. Однако в любом случае должно иметь место известное {конец страницы 41}
сходство принципиальной организации субъективной реальности, в силу чего фиксация лишь нескольких опор влечет самопроизвольное построение вокруг них целостности, весьма близкой воспроизводимой личности. Впрочем, разумеется, при подобного рода «гештальтном» восприятии возможны ошибки, порой трагические.
Близка к описанной и более простая ситуация, состоящая в том, что иногда ДРУГОЙ уже имеет в себе достаточно адекватного «дублера», тогда новое, исходящее от «дублируемой» личности, достаточно часто воспринимается сразу и целиком даже при чрезвычайно фрагментарной подаче: люди понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. В основе этого лежит уже конкретное моделирование ДРУГИМ именно данной уникальной личности с ее особенностями внутреннего бытия.
Отмечу здесь еще один весьма значимый момент, который опирается как на закрытость инобытия в ДРУГОМ, так и на тождество «субстанции». Речь идет об огромной автономности субъективной реальности, огромной независимости ее от внешнего объективного мира. В своей субъективной реальности человек несопоставимо более свободен, чем во внешней активности. Однако в такой же мере свободен и ДРУГОЙ. Поэтому при известных обстоятельствах двое могут создать целый собственный мир, совместное духовное пространство, доступное им и никому более[1]. Здесь обретает свое инобытие то содержание личности, которое может быть в принципе невоплощаемо в иных, нежели идеальное ДРУГОГО, реалиях, а порой и только этого ДРУГОГО, и никакого больше. Вот как об этом пишет К.С.Льюис: «Дружба соединяет людей на высшем уровне их личностного развития. Она уводит их от общества, как одиночество, но в нее уходит не один человек, а по меньшей мере двое» [5, с.124].
Перейду теперь к условиям адекватного дублирования личности в идеальном другого человека. Не претендуя на полноту, назову некоторые из них, представляющиеся основными. Во-первых, это масштаб личности. Совершенно ясно, что личность крупная не может получить адекватного дублера в идеальном того {конец страницы 42}
человека, который значительно уступает ей по масштабу. Она просто не «поместится» в этом идеальном.
Второе это наличие в идеальном ДРУГОГО адекватных ценностных модальностей, особенно адекватной эмоциональной палитры. Если воспринимающему ДРУГОМУ в принципе недоступны эмоциональные состояния, характерные для первого, то на его язык исходная личность будет так же непереводима, как непереводимо все богатство цветовых ощущений нормального человека на язык цветовых ощущений дальтоника.
Третье – заинтересованность ДРУГОГО именно в данной личности, в данной индивидуальности, нацеленность на нее, готовность предпринять определенные усилия для помещения в себя этой исходной личности, сконцентрированность на ней.
Здесь, пожалуй, стоит заметить, что для ряда видов деятельности способность «впустить» в себя ДРУГОГО совершенно необходима. В особенности это касается педагогического процесса, который может быть успешным лишь в том случае, если ребенок обретет инобытие в личности педагога. Специфика задачи последнего в том, что он должен «вмещать» в себя множество других, причем не просто очень разных, но и с принципиально иной детской организацией субъективного мира. Отсюда вытекает, с одной стороны, необходимость соответствующей подготовки педагогов. С другой же стороны, по моему глубокому убеждению, есть много людей, которые в принципе не могут «впустить в себя» ребенка, ощутить его боль или радость. Они должны очень жестко отсекаться от возможности стать педагогами. Современный уровень психологии вполне позволяет принять последнюю задачу к практическому решению. Не столь уж утопично было бы надеяться и на осуществление соответствующих практических мероприятий. Однако главная проблема даже не в материальных трудностях, а в остром социальном и государственном дефиците ума, а если говорить точнее, в том особом посткоммунистическом социальном, в том числе государственном, складе ума, который с удивительной полнотой интегрировал коммунистические, раннекапиталистические и технократические ментальные патологии. Вернемся, однако, к теме.
Отмеченные выше отдельные особенности инобытия личности в ДРУГОМ, проистекающие из его (инобытия) идеальности, на мой {конец страницы 43}
взгляд, в значительной мере интегрируются в следующих взаимосвязанных моментах.
Первое. Инобытие личности в ДРУГОМ, в отличие от прочих форм, не размыто, не «кусочно», а концентрированно, точечно сфокусировано в идеальном ДРУГОГО.
Второе. Поскольку здесь есть возможность фиксировать и текущее состояние, и те сокровенные участки личностного содержания, которые для социума осознанно закрываются человеком, постольку возникает возможность не только концентрированного, но и весьма полного воплощения личности, недоступного никаким социальным реалиям.
Третье. Тонкое, воспроизводящее до деталей оригинал дублирование личности в идеальном другого человека приводит к тому, что личность в этом инобытии начинает ФУНКЦИОНИРОВАТЬ в качестве личности. Она обретает свое ядро и переферию, интегрируемую посредством ядра, и благодаря этому осуществляет те же формы активности, что и в исходном бытии: она оценивает, относится, решает и т.д. Этот феномен, зафиксированный А.В. и В.А. Петровскими [6], получил у них удачное наименование субъектности самого отражения. Интересно в этом отношении наблюдение В.Н. Николко: «Анализ многочисленных свидетельств гениальных и талантливых людей о том, как произошло у них открытие, состоялась симфония или поэтическое произведение, обнаруживает своеобразный парадокс авторства: по свидетельствам юридических авторов творческих результатов фактическими авторами творческих достижений являются не они сами, а другие «Я», правда находящиеся в их голове» [7, с.26]. Однако В.Н. Николко понимает другое «Я» шире, чем непосредственно личность другого человека. В качестве иллюстрации именно «иноличностной» субъектности осмелюсь привести пример из области самонаблюдения, который, пожалуй, ярче того, что мне встречалось в этой связи в литературе.
Однажды я увидел сон, в котором вел напряженную полемику с одним из своих друзей. При этом оппонентом было высказано соображение, представившееся мне весьма оригинальным и убедительным, однако совершенно инородное моему строю, образу мыслей, но совершенно адекватное стилю, способу мышления и самой личности оппонента. Это соответствие и соотнесенность {конец страницы 44}
мысли с образом оппонента оказались в моем сознании настолько сильными, что когда мне впоследствии доводилось воспроизводить идею уже в состоянии бодрствования от своего имени, это сопровождалось весьма неприятным чувством, едва ли не угрызениями совести, как будто я действительно присвоил чужую мысль. Весьма интересным здесь было то, что конкретное содержание суждения я довольно долго помнил, и казалось, что оно вошло в память навсегда, вместе с ассоциацией с оппонентом из сновидения.
И вдруг однажды, припоминая этот случай, я обнаружил, что содержание суждения напрочь забыто. Размышления на эту тему привели к тому, что забывание совпало с довольно значительными изменениями в моей собственной личности, изменениями в направлении сближения с тем самым оппонентом. В результате мысль оказалась вполне ассимилированной, интегрированной в себя моей измененной личностью и перестала пребывать в моем идеальном как нечто инородное, самостоятельное, связанное с другим. При этом весьма вероятно, что инобытие оппонента в моем идеальном оказалось в числе факторов моего собственного личностного изменения.
Итак, мы увидели некоторые существенные особенности инобытия личности в ДРУГОМ. Разумеется, тема эта таким кратким обзором не исчерпана. Однако она здесь важна не столько сама по себе, сколько тем, что специфика инобытия в ДРУГОМ существенна для понимания той уникальной роли, которую играет ДРУГОЙ в жизни человека.
Что же дает ДРУГОЙ самой личности? Укажу на ряд моментов. Во-первых, это удовлетворение потребности личности в ее воплощении как уникальности. Здесь эта уникальность воплощается в большей полноте, тогда как любое воплощение личности в социальных реалиях, коллективах всегда односторонне. На основе воплощения в ДРУГОМ как уникальности у личности возникает часто адекватное действительности ощущение собственной незаменимости для ДРУГОГО. Формула Э.Фромма: «Я любим, потому что это я» [8, с.55], непосредственно связываемая им с самоощущением ребенка в отношении матери, является выражением гораздо более широкого типа отношений. Если для общества, для коллектива данная личность может быть всегда или почти всегда {конец страницы 45}
заменена, то для ДРУГОГО она может быть действительно незаменимой, и осознание своей незаменимости для ДРУГОГО делает для личности оправданным именно свое уникальное бытие, свое бытие не как человека вообще, не как носителя родовой общечеловеческой сущности, а как неповторимой индивидуальности.
Второе, связанное с первым, но несводимое к нему. Воплощаясь в своей полноте и уникальности в ДРУГОМ, личность обретает мощную внешнюю опору своему бытию. Раз принимает, значит, есть, что принимать, значит, у человека есть своя правда, и это создает реальную опору личности в ее жизни. Сюда же относится и то, что раньше говорилось о непосредственном взаимодействии, об обратной связи. В этом, собственно, опора в большей мере и состоит.
И, наконец, третье, но не менее важное. Это возможность в известной мере делегировать свои внутренние личностные проблемы ДРУГОМУ, который, может быть, в силу, все-таки, неполноты совпадения с данной личностью, в силу дистанцирования от нее, в силу, может быть, большей мудрости, жизненного опыта и т.д., способен глубже понять человека, чем он сам себя понимает. В этом отношении очень характерен феномен старчества, который довольно подробно в логике и в истории его становления в России рассматривается Ф.М. Достоевским в «Братьях Карамазовых».
Чтобы видеть и послушать старцев, стекались люди за тысячи верст. Вот как объясняет Достоевский, что же такое старец: «Старец это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно, в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог, наконец, достичь через послушание всей жизни уже совершенной свободы, то есть свободы от себя самого, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли. Изобретение это, то есть старчество, не теоретическое, а выведено на востоке из практики, в наше время уже тысячелетней» [9, с.33]. Здесь надо иметь в виду, что описанную выше функцию старцы выполняли не только в отношении своих послушников, с которыми они постоянно общались, но и в {конец страницы 46}
отношении тех людей, которые приходили эпизодически или даже одноразово. Вот что говорит одна из героинь романа старцу Зосиме после беседы с ним: «Вы мне подсказали меня, вы уловили меня и мне же объяснили меня» [9, с.65]. По-видимому, эта потребность взглянуть на себя чужими глазами и через чужие глаза посмотреть на себя уже собственными для человека тоже атрибутивна. В известной мере близкую функцию сегодня играют психологи, работающие в центрах психологического консультирования некоторых типов, куда люди обращаются в критические периоды своей жизни, когда они теряют сами себя в себе и в своем обычном бытии.
Старчество лишь один из примеров институализации способа удовлетворения потребности личности в опоре на инобытие в ДРУГОМ. Неопровержимым свидетельством того, что эта потребность принадлежит к числу фундаментальных, является непременное наличие в любом обществе таких форм межиндивидных отношений, которые эту потребность удовлетворяют. Дружба, любовь – названия, традиционно закрепляемые за такими отношениями, многообразие типов которых, меняющихся от эпохи к эпохе, от культуры к культуре, чрезвычайно велико.
Формулируя заключительный тезис, я нисколько не боюсь впасть в преувеличение. Тезис этот таков: инобытие личности в ДРУГОМ есть необходимое условие ее бытия в качестве личности.
Литература
1. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.-2-е изд.-Т.42.
2. Марголис Дж. Личность и сознание. М., 1986.
3. Дубровский Д.И. Проблема идеального. М., 1983.
4. Шалютин Б.С. Идеальное: синтез информационного и эмоционального начал //Философские науки.-1992.-N3.
5. Льюис К.С. Любовь //Вопросы философии.-1989.-N8.
6. Петровский А.В., Петровский В.А. Индивид и его потребность быть личностью //Вопросы философии.-1982.-N3.
7. Николко В.Н. Новационная природа творчества (Синергетический аспект): Автореф.дис… д-ра филос.наук.- Свердловск,1991.
8. Фромм Э. Искусство любить: наследование природы любви.- М.,199О.
9. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы.-Петрозаводск, 1969.
[1] Замечу, что такая возможность существует благодаря наличию таких внешнепроцессуальных элементов субстрата идеального, которые возникают, исчезая (речь, жест и т.п.).
-
АНТРОПОСОЦИОГЕНЕЗ: ПРОБЛЕМЫ НАЧАЛА И ЗАВЕРШЕНИЯ
// Проблема ценностей общества и личности в философии: Сб.науч.тр. – Курган: Изд-во Курганского гос.ун-та, 2002. С. 143-156.
Аннотация
В статье рассматриваются философские проблемы начала и завершения антропосоциогенеза. Анализируются предпосылки перехода от биологического к социокультурному способу существования, роль целенаправленного поведения, орудийной деятельности, подражания, опредмечивания и языка в становлении предкультуры и социальной общности. Обосновывается тезис о том, что социогенез начинается раньше антропогенеза и именно формирующаяся социокультурная реальность стимулирует последующие биологические изменения человека. В качестве критерия завершения социогенеза рассматривается подчинение основных животных инстинктов социокультурной детерминации, включая родительский инстинкт. Особое внимание уделяется детскому жертвоприношению как предельному выражению подчинения природного начала социально-культурным нормам и ценностям.
Ключевые слова: антропосоциогенез, антропогенез, социогенез, предкультура, культура, детское жертвоприношение
ANTHROPOSOCIOGENESIS:
THE PROBLEMS OF ITS BEGINNING AND COMPLETIONAbstract
The article examines the philosophical problems of the beginning and completion of anthroposociogenesis. It analyzes the prerequisites for the transition from a biological to a sociocultural mode of existence, focusing on the role of purposeful behavior, tool use, imitation, objectification, and language in the emergence of preculture and social community. The author argues that sociogenesis begins before anthropogenesis and that the emerging sociocultural reality stimulates subsequent biological changes in humans. The completion of sociogenesis is understood as the subordination of the major animal instincts to sociocultural determination, including the parental instinct. Particular attention is paid to child sacrifice as an extreme expression of the subordination of the biological to socially and culturally established norms and values.
Keywords: anthroposociogenesis, anthropogenesis, sociogenesis, preculture, culture, child sacrifice
Текст:
Немного найдется тем, в такой мере приковывающих к себе внимание людей, как тема антропосоциогенеза, что, впрочем, совершенно естественно и не требует объяснений.
Немало людей, в том числе принадлежащих к научному сообществу, занимают в этом вопросе позицию креационизма. Однако креационизм может быть разный. Существует, например, достаточно широко распространенный взгляд, смысл которого сводится приблизительно к следующему: создав мир, Бог определил направление и общие принципы эволюции, в соответствии с которыми на определенном этапе сформировался человек. Пытаться рационально оспаривать креационизм такого рода было бы сегодня просто безграмотно. Не только конкретно-научное, но и философское осмысление этой проблемы может быть выполнено нейтрально в отношении вопроса бытия Бога. В этой связи стоит вспомнить сказанные, правда, по другому поводу слова христианина Лейбница: «Я могу воздать лишь хвалу этому …[взгляду, признающему], что Бог может сделать более того, что мы в состоянии понять, и что, таким образом, в догматах веры могут заключаться непостижимые для нас тайны, но я не желал бы, чтобы в обычном ходе вещей прибегали к чудесам и допускали абсолютно непонятные силы и действия. Ведь в противном случае под предлогом божественного всемогущества мы дадим слишком много воли плохим философам…» (1, 61). Итак, обсуждая эту тему, я не буду апеллировать к чудесам, тем более, что, как справедливо замечает А.А.Зубов, с каждым годом антропология, и главным образом палеоантропология, предоставляет все больше научных доказательств последовательной, длящейся миллионы лет, эволюции человеческого рода (2).
Не знаю, найдется ли другая проблема, по которой научная и учебная литература содержала бы такое обилие противоречий, как проблема антропосоциогенеза. Основных причин здесь, по-видимому, три. Первая:
144
наглое невежество и безответственность. Люди с солидными учеными степенями и званиями продолжают воспроизводить некогда общепринятые, но уже десятки лет назад опровергнутые и оставленные наукой утверждения. Вторая: настоящих, подлинно научных, исследований по антропосоциогенезу очень много во всем мире, и, соответственно, есть множество альтернативных концепций, альтернативных интерпретаций и т.п. Третья: обновление фактологической базы палеоантропологии сегодня происходит исключительно быстро, и научные, а также и учебные, публикации, претендующие на какие-то обобщения, стареют «на глазах».
Наиболее важными с философской точки зрения здесь являются, на мой взгляд, темы начала, общей логики и верхней границы антропосоциогенеза.
1.Предпосылки и начало антропосоциогенеза
В рамках животного мира значительную эволюцию претерпевает психика. Между психическим развитием мухи и обезьяны, разумеется, огромная разница. Одна из наиболее важных тенденций этого развития – удлинение цепей целенаправленного поведения.
Если в рамках инстинктивного поведения, как известно, развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель. В свете цели происходит оценка ситуации и выстраивается цепочка шагов.
Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо более длинными, чем это принято считать. Известнейшая исследовательница поведения шимпанзе в природе Джейн Гудолл описывает, например, такой случай: «Как правило, стоит одному шимпанзе отделиться от группы, расположившейся на отдых, и решительно направиться прочь, как все остальные тоже встают и идут за ним. Подобное начинание может исходить не только от вожака, но и от самки и даже подростка. Однажды Фиган [шимпанзе-подросток, неоднократно проявлявший удивительную сообразительность — Б.Ш.] пришел на станцию в составе большой группы и поэтому смог ухватить всего лишь парочку бананов. Вдруг он встал и решительно затопал в лес. Остальные последовали за ним. Минут через десять он вернулся в полном одиночестве и спокойно съел свою долю бананов… в дальнейшем описанная сцена повторялась снова и снова … Не вызывало сомнений, что он делал это намеренно» (3, 74).
Цепи целенаправленного поведения, на построение которых способны высшие антропоиды, достаточны для изготовления и использования орудий труда. Дж. Гудолл впервые наблюдала общеизвестный сегодня способ добывания термитов, когда шимпанзе сначала заостряют и очищают несколько палочек, затем вставляют палочку в термитник, вынимают и
145
слизывают «вцепившихся» термитов. Эта палочка – подлинное орудие труда: не готовый предмет природы, а преобразованный субъектом. Вряд ли проще поведение шимпанзе при раскалывании орехов камнями. При этом «примечательно, что, например, в национальных парках Таи (Кот-д’Ивуар) и Боссоу (Гвинея) каждый шимпанзе имеет свои излюбленные каменные орудия — «молоток и наковальню», носит их за собой или прячет в определенных местах, которые четко запоминает. Более того, некоторые особи используют также третий камень в качестве клина, чтобы поддерживать поверхность «наковальни» в горизонтальном положении и придавать ей устойчивость. Камень, служащий клином, — это в сущности метаорудие, ибо применяется для усовершенствования орудия первичного» (2, 93).
В свете проблемы антропосоциогенеза большое значение имеет также способность высших антропоидов негенетически транслировать поведенческие находки от особи к особи и от поколения к поколению. Ни добывание термитов обработанными палочками, ни умение собрать воду губкой из разжеванных листьев, ни раскалывание орехов камнями не запрограммировано у шимпанзе генетически. «Использование конкретных материалов в качестве орудий – отмечает, например, М.Л. Бутовская – передается в популяциях этого вида как традиция. Самки шимпанзе из Таи, например, не только раскалывают орехи в присутствии своих детенышей, но и явно стимулируют их (наказанием или поощрением) к освоению оптимальных навыков колки» (2, 93).
Пожалуй, революционную роль в изменении представлений о возможностях высших антропоидов, в изменении отношения к ним сыграли сенсационные опыты Гарднеров по обучению шимпанзе амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Многочисленные последующие эксперименты Премака, Румбо и других (4) показали, что шимпанзе, бонобо, гориллы способны осваивать сотни лексических единиц, понимать сложные синтаксические (т.е. логические) конструкции, осваивать компьютер и т.д. Конечно, это результат целенаправленной работы выдающихся ученых, но он показывает принципиальные возможности высших антропоидов, то есть то, на что они, включая наших животных предков, в принципе способны.
Нельзя в этом контексте не упомянуть и следующий результат изучения группового поведения и отношений высших обезьян: «Немалую роль в социальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль «личности» отдельных членов группы, в первую очередь — лидера. Как видим, социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны» (2, 95).
146
Переворот, произошедший за последние 30 лет в научных представлениях о возможностях антропоидов, оказался столь решительным, что порою встречаются суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка» (2, 94). Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненным будет то утверждение, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к культуре. Она вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.
Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза было значительное природное изменение. Было это изменение климата или вытеснение наших предков из их мест обитания другими животными, или что-то еще – тема дискутируемая, но в принципиальном плане это не столь уж важно. Ясно, что в стабильных природных условиях все животные виды продолжали бы успешно воспроизводить себя и свои сложившиеся формы поведения.
Вследствие значительного изменения природных условий прежние адаптации стали неадекватны. В таких обстоятельствах природа знает два сценария развития событий. Первый: вид просто вымирает (смягченный вариант – исчезают «затронутые» популяции); второй: если изменение условий происходит достаточно медленно, то с видом происходят биологические изменения, вплоть до формирования нового вида, который и сохраняется. Собственно говоря, второй вариант «снимает» первый.
Уровень психического развития наших предков, означавший, что природная эволюция подвела их вплотную к культуре, сделал возможной для них реализацию другой, более быстрой и эффективной, стратегии адаптации. Возможность этой стратегии прежде всего основывалась на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (то есть, иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям), а также передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.
Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, образующий предкультуру. Наши предки остаются внешне, биологически, теми же животными, но постепенно радикально меняется их образ жизни. Впервые адаптация к существенно новым условиям происходит без изменения биологической организации, только за счет
147
изменения образа жизни.
Оценить предельный объем предкультуры сегодня принципиально невозможно уже потому, что задачи количественного измерения культуры никогда не ставились. В качестве ориентира, по которому можно составить какое-то представление об этом объеме, можно, например, использовать данные по освоению языка высшими обезьянами. Это сотни (а по некоторым источникам свыше тысячи) лексических единиц. Разумеется, очень трудно «перевести» лексические единицы в операциональные и другие составляющие культуры. Тем не менее, ясно, что можно говорить о превышении предкультурой жизненного творческого потенциала отдельного животного, как минимум, на многие сотни поведенческих находок. Речь идет не о более или менее факультативных приращениях, несколько повышавших адаптированность животных той или иной группы и ранее, аналогично тому, что известно у современных высших обезьян. Речь идет о другом качестве — о такой совокупности поведенческих новаций, которая оказалась достаточной для освоения существенно новых природных условий.
Впервые в истории живой природы возникает устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления, — предкультура. Ее носителем оказывается общность. Соответственно, общность как носитель предкультуры есть уже нечто качественно отличное от обычных животных групп. Она становится предсоциальной общностью. Разумеется, эти изменения сказываются на структуре общности, на системе внутренних взаимоотношений в ней и т.д. Распространенный в фантастике сюжет об обезьяньей цивилизации имел исторический (точнее, доисторический) прообраз.
Предсоциальная общность становится самостоятельной онтологической единицей. Если у животных, ведущих групповой образ жизни, характер организации группы в основном задан генетически, то о предсоциальной общности этого сказать нельзя. Животная группа не противостоит виду как нечто иное. Как и индивид, она представляет собой форму существования вида. Вид существует посредством организованных в группы индивидов. Предсоциальная общность уже не есть форма проявления вида. Она – нечто принципиально иное. Она обретает собственную логику существования и развития. Этой логикой становится эволюция предкультуры, впоследствии перерастающей в культуру, а тем самым и предсоциальная общность становится социальной.
Превращение предкультуры в культуру, а тем самым и предсоциальной общности в социальную, – исключительно долгий процесс. Тем не менее, вопрос проведения принципиальной границы между развитой предкультурой и зародышевой культурой важен и методологически, и онтологически. Для ответа на него нам придется кратко коснуться вопроса о сущности живого (5, 9-15).
148
Живой организм за счет аккумулированной его собственным телом энергии осуществляет обмен веществ, при этом по истечении определенного временного отрезка его вещество обновляется полностью. Однако себетождественность организма не утрачивается. Она состоит в обеспечиваемом генетически сохранении его формы (структуры, организации). Сохранение морфологической формы обеспечивает себетождественность организма и в аспекте функционально-динамической структуры его жизнедеятельности, как на уровне физиологических процессов, так и – для животных – на уровне поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. Непрерывное обновление материи организма является механизмом, обеспечивающим его себетождественность как себетождественность формы. Старение и смертность развитых организмов обусловлены, в конечном счете, неизбежными ошибками в процессах редупликации формы. Однако неразрешимая на уровне индивида проблема практически вечного сохранения формы решается на уровне вида, использующего дополнительные формозащитные механизмы. В их числе – сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. Мир живого – это мир форм, транслируемых посредством особого материального субстрата, который аккумулирует в себе энергию, обеспечивающую диссимиляционно-ассимиляционный обмен веществ со средой, обслуживающий это формосохранение. Форма, став самостоятельной онтологической единицей, нашла себе устойчивый способ трансляции – самообновляющуюся материю, которую мы и называем живой. Мир форм, сохраняющихся за счет живой (т.е. саморазрушающейся и самовозмобновляющейся материи), — такова сущность биологической ступени эволюции сущего.
У неподвижных организмов процесс их жизнедеятельности представляет собой функцию – в математическом смысле слова, – жестко задаваемую двумя аргументами, генетическим и средовым. С появлением подвижности (локомоции) возникает принципиально новый, поисковый или ориентационный, тип активности, в силу которого жизнедеятельность перестает быть жестко детерминированной. Живые организмы находят на основе проб и ошибок ситуативные поведенческие решения, которые сразу после завершения уходят в небытие.
В дальнейшем ориентационная активность интериоризуется, возникает внутренний ориентационный процесс, онтологически тождественный психике (5, 25-48). Внутреннее моделирование и отбор возможных действий, выполняемые на нервном субстрате, предшествуют внешнему поведению, резко повышая эффективность последнего. При этом по мере развития
149
психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но со смертью особи, то есть с прекращением существования ее организма, в котором была субстратизирована эта поведенческая схема, последняя уходит.
Впоследствии в животном мире формируется механизм подражания. Его природа еще во многом неизвестна, однако здесь нет возможности углубляться в этот вопрос. Функционально смысл подражания заключается в том, что субстратизированная в одном организме схема действия при ее развертывании может повторяться, а затем субстратизироваться другим организмом. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттеррны, остается живая материя, поэтому все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.
Как уже упоминалось, высшие животные способны создавать простейшие орудия. Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудийной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к тому, что целенаправленно преобразованные элементы внешней природы приобретают надситуативный статус и автономное от некоторого конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.
То, что развитие динамических структур приводит к формированию у них устойчивой субстратной основы, является весьма общей тенденцией. Так, по-видимому, возникла сама жизнь (5,14-15), так сформировалась нервная система, и т.п. То же происходит и с возникновением опредмечивания. Специфика заключается в том, что в данном случае субстратом становится не живое вещество, а целенаправленно преобразованная неживая природа. Таким образом, появляется нечто радикально новое, происходит выход за пределы биологического уровня организации. Он, еще раз повторю, заключается в том, что носителем поведенческих форм (структур, паттернов) становится не живая, то есть самообновляющаяся в процессе инициативного метаболического взаимодействия со средой, а внешняя
150
неживая природа. Тем самым внутри предкультуры появляются начала культуры, а в рамках предсоциальной общности формируются начала общности социальной.
В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают отношения и взаимодействия в рамках новых форм поведения и в связи с ними. Природа наделила животных, в особенности ведущих групповой образ жизни, системами коммуникации. Но этими генетически заданными системами, разумеется, не предусмотрены принципиально новые взаимодействия. Следовательно, начинает формироваться новая, надбиологическая система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от так называемых языков животных является отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.
Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная, реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – адаптированность не только к природе, но и во все большей степени – к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения возникает и развивается его противоречие с возможностями животного организма. Это касается и технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[1]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.
Здесь стоит особо подчеркнуть следующее. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза, не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков. Поэтому, на мой взгляд, будет правильным сказать, что начало социогенеза предшествует началу антропогенеза. В рамках единого процесса антропосоциогенеза социогенез начинается раньше и стимулирует начало антропогенеза.
Хотя отдельные социокультурно обусловленные биологические изменения могут быть нейтральны с точки зрения своей биологической значимости, расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку
151
доминирующей становится логика социокультурной адаптации, это означает, что с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Это означает, что по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно, прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.
После того, как наш предок превратился в ущербное животное, Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест. «Человек как зоологический вид не может жить и нормально функционировать, не включаясь в социальный процесс… Биологическая природа человека не может реализоваться без приобретения им социальной сущности» (6, 9).
2.Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза
На мой взгляд, совершенно точно трактует сущность социогенеза Ю.Семенов, видя ее в обуздании основных биологических инстинктов (7). Действительно, для обладающих психикой животных инстинкт представляет собой форму детерминации индивидуального поведения со стороны вида. Что касается общества, то оно существует только через поведение индивидов. И пока поведение в основных чертах определяется совокупностью инстинктов, общества нет. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый онтологический уровень, когда формируется система детерминации поведения, побеждающая инстинктивную.
На более конкретном уровне анализа Ю.Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи; во-вторых, полового инстинкта посредством формирования полового табу и дуально-родовой организации. Однако представляется, что ограничиться этой парой нельзя. Дело в том, что у высших животных на первый план выходит родительский инстинкт. Возрастание его роли обусловлено следующими обстоятельствами.
У животных, появляющихся на свет с практически готовым набором поведенческих программ (например, у насекомых), никакой заботы об уже родившемся потомстве, разумеется, нет. Бессмысленная там, она возникает на более высоких уровнях живого. Чем выше уровень развития, тем больше доля индивидуальной самодетерминации особи в построении поведения. Детеныш здесь рождается не с готовыми поведенческими программами, а с «полуфабрикатами». Родившись, следовательно, он еще не может самостоятельно обеспечивать свое существование, так сказать, не умеет жить.
Как нельзя научиться плавать на берегу, так нельзя научиться жить,
152
не живя. Детеныш учится жить в процессе самой жизни. Но, не умея жить, он не может обеспечить себя едой, питьем да и вообще рискует на каждом шагу. Поэтому природа должна была обеспечить детенышу страховочный механизм. Таким страховочным механизмом и стал родительский инстинкт.
В соответствии с «задачами», которые «ставит» вид перед индивидами, последние должны обеспечить продолжение вида в новых индивидах. У развитых животных для этого недостаточно обеспечить появление потомства на свет. Необходимо «провести» его от рождения до способности жить самостоятельно. И чем выше эволюционная ступень, чем сложнее поведение, тем, соответственно, сложнее и дольше решается эта задача. Поэтому количество детенышей на высших ступенях животного мира невелико. Соответственно, тем выше «цена» каждого уже родившегося детеныша. Именно поэтому родительский инстинкт и обретает здесь столь высокий статус.
Что касается человека, то здесь возникает и еще одно дополнительное обстоятельство. Дело в том, что формирование прямохождения затруднило родовую функцию в связи с изменением формы таза у женщины. Это оказалось в прямом противоречии с тенденцией развития мозга. Способ, который «нашла» эволюционирующая природа с целью разрешения этого противоречия, заключается в том, что человеческий ребенок рождается с несопоставимо менее развитым относительно взрослой особи мозгом, чем детеныш любого другого существа. Если, например, у шимпанзе объем мозга у новорожденного составляет 65% от взрослой особи, то у человека – только 25% (8). Никто не рождается столь беспомощным, как человек, ни у кого нет столь сложного поведения, как у человека, и, соответственно, ни у кого нет и столь продолжительного детства, столь сильной и длительной потребности в родительской опеке. Поэтому относительный вес родительского инстинкта в сравнении с другими инстинктами у человека еще выше, чем у самых развитых животных. Поэтому, говоря о завершении социогенеза, тему родительского инстинкта обходить нельзя.
История человечества содержит немало страшных страниц. Но, может быть, самое жуткое и отвратительное – это детские жертвоприношения. Поражает их размах и распространение: карфагеняне, моавитяне, эллины, сирийцы, римляне, ольмеки (первая центрально-американская цивилизация, сформировавшаяся более 3000 лет назад)… Список народов, порой далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, в древнейшей истории которых детские жертвоприношения были обычным делом, легко может быть продолжен. И это то, что мы знаем, не говоря уже о том, что навсегда потерялось во тьме веков. Важно отметить, что распространенной была практика принесения в жертву детей царей, вождей, аристократов, т.е. самых высших слоев общества.
Вот что пишет, например, исследователь карфагенской культуры
153
Ю.Циркин относительно жертв, приносившихся богу солнца и плодородия Ваалу: «Антропологические исследования останков таких жертв показали что 85% жертв были моложе шести месяцев… ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами…» (9, 180-182)(Выделено мной – Б.Ш.). Правда, позже карфагеняне стали покупать для таких целей чужих детей. Однако, терпя военное поражение от Агафокла, теснимые его войсками, они сочли, что божество мстит им за использование подставных жертв. Решено было компенсировать обман. По данным Ю.Циркина, «При осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей — из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно» (9). Вообще же, как он отмечает далее, «детские жертвоприношения совершались ежегодно» (9).
В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. Привычные объяснения в смысле угощения богам, чтобы их задобрить, сами по себе ничего не объясняют. С чего это боги так полюбили именно мясо царских отпрысков?
В действительности как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением победы социокультурного начала в человеке над началом животным.
Обуздание пищевого инстинкта способствовало, например, развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских (7). В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.
Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность.
Ведущая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что «коридор», задаваемый видом физическим индивидам, становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации.
154
Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.
Но по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают разбиваться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И это значит, что пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. И хотя он становится шире, это расширение в принципе находится как раз в соответствии с основной общей тенденцией животной эволюции. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.
И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.
Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта. Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.
Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции — праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры. И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.
Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.
В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал от Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания не рассказывает о тех бурях, которые должны были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам все-таки делает то, что говорит ему Бог. И лишь когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве
155
останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса» (10, 76).
Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, их символическое замещение на животные жертвоприношения уже давно произошло. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам – не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором, в отличие от бараньего шашлыка, еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.
Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, так как подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и, когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.
Итак, завершение социогенеза – это постановка под контроль родительского инстинкта.
Социогенез начинается раньше, а заканчивается позже антропогенеза. Предсоциокультурная, а затем социокультурная реальность, обретая собственную логику развития, стимулирует начало антропогенеза, а впоследствии переход от одной его ступени к другой. Каждая новая антропологическая форма открывает новые возможности социокультурной эволюции, которая и продолжается, пока и эти возможности не будут исчерпаны.
Антропологический тип Homo sapiens sapiens сделал возможным обуздание основных животных инстинктов. Мысль о том, что сама биология человека социальна, давно стала банальностью. Чем только ее ни иллюстрируют, и прямохождением, и структурой руки, и т.д. Между тем, безоговорочно главным проявлением социальности человеческой биологии является то, что она сделала возможным подчинение природных начал социокультурным.
Литература
- Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разумении автора системы предустановленной гармонии // Лейбниц Г. Соч. в 4-х т. Т.2. — М., 1983.
- Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. № 9. — 1998.
- Лавик-Гудолл Дж.,ван. В тени челвоека. — М., 1974.
- См. Об этом, например: Резникова Ж.И. «Экология, этология, эволюция», ч.1. Структура сообществ и коммуникация животных. — Новосибирск, 1997.
- Подробнее об этом см: Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. — Курган, 2002.
- Шалютин С.М. Абстрактное мышление и кибернетика. — Челябинск, 1976.
- Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. — М., 1989.
- Уайт Э., Браун Д. Первые люди. — М., 1978.
- Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. — М., 1987.
- Цитата приведена согласно новому научному переводу И.Ш.Шифмана, см: Учение. Пятикнижие Моисеево. — М., 1993.
[1] Какие противоречия обозначились первыми – вопрос конкретнонаучного, а не философского исследования.
-
О механизмах становления и эволюции государства. Набросок концепции
// Социальные ценности выбор времени: Материалы 5 Международной научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения д.ф.н., проф. С.М. Шалютина. Курган, изд-во Курганского гос. Университета. С. 87-90.
Аннотация
В статье предлагается концептуальный набросок механизмов становления и эволюции государства, основанный на критическом пересмотре классических теорий государствогенеза. Опираясь на антропологическое открытие феномена вождества, автор показывает несостоятельность традиционных подходов. Ключевым фактором перехода от акефальных полиродовых общностей к вождеству признаётся наличие внешней войны и длительной военной угрозы, которое порождает иерархию родов и впоследствии профессиональные военные дружины. Именно военная подсистема, изначально ориентированная вовне, становится тем институтом, на базе которого вырастает также механизм внутреннего силового принуждения, что и знаменует рождение государства как изначально антиправовой и антиэкономической организации (военно-рэкетирской по своей сути). В дальнейшем, с развитием индустриального общества, развертывается процесс подчинения государства праву и постепенного утверждения-правового порядка в качестве основы социальной жизни.
Ключевые слова: вождество, государство, война, идеология, право, политико-силовой порядок, экономико-правовой порядок, рэкет, государствогенез.
On the Mechanisms of State Formation and Evolution: An Outline of a Concept
Abstract
The article offers a conceptual outline of the mechanisms underlying the formation and evolution of the state, based on a critical reassessment of classical theories of state formation. Drawing on the anthropological discovery of the chiefdom as a distinct social phenomenon, the author demonstrates the inadequacy of traditional approaches. The key factor in the transition from acephalous multi-clan communities to chiefdoms is identified as external warfare and prolonged military threat, which give rise to a hierarchy of clans and subsequently to professional warrior retinues. It is precisely the military subsystem, initially oriented outward, that becomes the institutional basis upon which a mechanism of internal coercion also develops, marking the emergence of the state as an initially anti-legal and anti-economic organization, essentially a military-racketeering organization. Subsequently, with the development of industrial society, a process of subordinating the state to law unfolds, along with the gradual establishment of a legal order as the foundation of social life.
Keywords: chiefdom; state; warfare; ideology; law; political-coercive order; economic-legal order; racketeering; state formation.
Текст:
Вообще говоря, понятие государства уже пора отправить туда, где покоится, например, понятие теплорода и подобные категориальные древности. Какой смысл обозначать одним термином, например, полпотовскую машину смерти и подконтрольные населению агентства по обеспечению безопасности в некоторых европейских странах? Термин «государство» в современной социальной науке классический бэконовский «идол рынка», уводящий от истины. Может быть, этот набросок следовало бы назвать, например, «Исторические типы политий и логика их эволюции». Однако свергнуть термин «государство», пожалуй, куда труднее, чем любой обозначаемый им предмет. Поэтому пусть этот текст называется так, как он называется. Для ясности констатируем, что под государством здесь понимается институт, с высокой степенью эффективности монополизировавший в пределах некоторого общества возможность силового принуждения.
В российском обществознании до сих пор господствует взгляд, согласно которому государство возникает вследствие имущественного классового расслоения и служит интересам экономически господствующего класса, подавляя эксплуатируемую массу. ХХ век, век накопления и осмысления огромного исторического, этнографического и социально-антропологического материала, не оставил сомнения в ложности этой концепции государствогенеза, как, впрочем, и других влиятельных давних теорий патриархальной, договорной, теории насилия. В этом смысле он был, прежде всего, веком разрушения догм. Но ближе к его завершению оформилась и получила практически всеобщее признание концепция вождества, коренным образом изменившая облик проблемы происхождения государства[1]. Вождество, часто обозначаемое как переходная форма от акефального[2] общества к государственно организованному, скорее является самостоятельным устойчивым типом социальной организации. История его насчитывает многие тысячи лет, поскольку вождества появились раньше государств и существуют до сих пор. Вождество представляет собой политию, которая, как и государство, имеет достаточно выраженную централизованную и при этом носящую сакрализованный характер власть, функции которой в каждом случае обладают определенной спецификой, но в то же время среди них есть и инвариантные. К их числу относятся, например, военные, судебные, редистрибутивные, идеологические. Вождество, особенно в его ранних вариантах, имеет в качестве наиболее существенной клановую (родовую) структуру. Кланы различаются по статусу; вожди выбираются, как правило, из одного рода. Но в вождествах нет внутреннего механизма силового принуждения. Именно наличие или отсутствие такого механизма и является признаком, отличающим вождество от государственно организованного общества.
В свете открытия феномена вождества вместо прежнего вопроса о формировании государства возникают два о формировании вождества и о переходе от вождества к государству.
Некогда вершиной социального прогресса были акефальные полиродовые общности. Отношения между родами были союзническими. Роды были экзогамны, и брачные партнеры, живя в одном роде и принадлежа по происхождению другому, выступали в качестве заложников в случае конфликтов, что обычно обеспечивало их мирное разрешение посредством особых судебных процедур. Основным регулятором межродовых отношений выступало архаичное право, комплексный механизм которого базировался на принципах равенства и свободы родовых субъектов и включал в себя, наряду с судом и институционализированным через заложничество взаимным принуждением, совокупность договоров и норм материального и процессуального характера.
Историческая устойчивость каждой такой общности требовала, во-первых, воспроизводства и передачи в процессе ее внутренней жизни следующим поколениям всего комплекса культуры (производственной, ритуальной, когнитивной и т.п.), во-вторых, эффективной защиты от других аналогичных общностей.
Движение к кефализации в условиях родовой структуры общности могло означать только формирование определенной иерархии родов, возвышение одного рода над другими. Сколько-нибудь убедительные аргументы в пользу того, что этот процесс был обусловлен внутренними факторами жизни общности, отсутствуют. Более того, если абстрагироваться от наличия внешнего окружения, то общая логика родового бытия такова, что всякий род должен был бы воспротивиться попытке другого встать над ним и подчинить его себе, что неизбежно повлекло бы глубокий конфликт и, как следствие, распад общности.
В то же время факторы, детерминирующие
88
процесс кефализации, легко обнаруживаются при анализе взаимоотношений полиродовых общностей друг с другом. Эти отношения точно характеризуются выражением Гоббса «война всех против всех», что однозначно подтверждается как историей, так и современной этнографией.
При вооруженном столкновении больших групп друг с другом важнейшим фактором успеха является организация ведения боя, которая требует формирования и развития руководства боевыми действиями. Поэтому общности, первыми выработавшие такую практику, обрели преимущества, и, несомненно, феномен руководства боевыми действиями получил распространение.
Известно, что в обществах с родовой структурой именно роды выступают боевыми единицами. Войско организовано по родам. Это значит, что в рамках боевых действий военный руководитель распоряжается поведением не просто индивидов, а родовых боевых групп. Таким образом, военные действия порождают иерархию родов.
Война всех против всех есть на рассматриваемом этапе исторического развития фактически непрерывное состояние. Боевые столкновения с окружением конечно, не каждодневная действительность, однако вполне будничное дело. Значит, любое общество должно быть всегда готово и к отражению нападения, и к осуществлению собственного. В силу этого порождаемая требованиями войны иерархия постепенно превращается в постоянную характеристику общества. Полиродовые акефальные общности трансформируются в вождества. Иерархия родов обретает устойчивость по мере формирования идеологии, существенным моментом которой выступает связь вождя с потусторонним миром, обладающим абсолютным могуществом, устанавливающим правила и контролирующим их исполнение.
Вождества, особенно сложные (включающие в себя простые вождества в качестве подсистем), представляя собой иерархически организованные общества с четко выраженной социальной властью, не имели, как было сказано, внутреннего механизма насилия, который как раз специфицирует государство. Для объяснения возникновения такого механизма следует обратить внимание на то, что уже на весьма ранних ступенях кефализации фиксируется возникновение особой группы людей профессиональных воинов. Не заменяя собой всеобщего участия взрослых мужчин в войнах, именно эти группы играли ключевую роль в боевых столкновениях. Они были лучше подготовлены, организованы и вооружены. Несмотря на то, что все взрослое мужское население находилось в постоянной, выражаясь современным языком, мобилизационной готовности, возникновение таких групп, часто называемых дружинами и находившихся в непосредственном подчинении вождя, представляло собой начало становления нетождественной обществу вооруженной силы, впоследствии сформировавшейся в армию.
Становящаяся армия была первоначально сориентирована только вовне, причем некоторые задачи она могла решать самостоятельно, без всеобщей мобилизации. По мере совершенствования и усложнения вооружения, воинских умений и т.д. остальная часть общности перестала или почти перестала участвовать в военных действиях и осталась практически безоружной.
Первоначально этот силовой механизм не мог превратиться в орудие внутреннего принуждения. Он сформировался в рамках вождества, базовым скрепом которого было идеологическое единство. Роды, входившие в вождество, готовы были совместно действовать под признаваемым ими и сакрально-идеологически обоснованным руководством против общего врага. Однако характер эффективной идеологии мог быть только сакрально утверждающим единство данного общества, и потому использование силы внутри вождества было, во-первых, невозможно, а, во-вторых, если все-таки допустить его в порядке мысленного эксперимента, было обречено и чревато, в лучшем случае, уничтожением прежнего центра власти и возникновением нового или, скорее, распадом общности.
Тем не менее, ход истории привел к тому, что обособленная вооруженная сила, исходно предназначенная только для внешних военных действий, обрела сначала внутреннюю функцию, а затем часть ее выделилась для реализации этой функции, превратившись, в конце концов, в полицию. Это превращение сопровождалось и коренной идеологической трансформацией, обеспечившей легитимизацию возможности внутреннего насилия при определенных обстоятельствах. По всей вероятности, путь к легитимизации лежал через удержание в повиновении провинций древнейших империй. Провинции не совсем свои. Некогда силой присоединенные и через аманатство удерживаемые, они вполне могли быть переходным звеном к использованию силы уже к любым другим внутренним территориям и субъектам. Институт государства, видимо, впервые сформировался именно в империях. Компактные государственно организованные общества результат последующей социальной эволюции.
Механизм внутреннего принуждения, конституирующий и специфицирующий государство, вырастает из армии. При этом он не является институтом, закрепляющим имущественное расслоение. Напротив, вооруженная сила дает возможность обретать дополнительные материальные блага. На первых порах вооруженное сословие имущественно возвышает прежде всего военная добыча, а впоследствии сила и статус позволяют ему устанавливать по отношению к себе материальные повинности других членов общества чреез трансформацию ранее эквивалентного даробмена.
Тезис о том, что институт государства исходно
89
возникает на основе института армии, имеет сотни, если не тысячи, подтверждений в последующей истории, а также и в современности. Каждый раз, когда в том или ином сравнительно развитом государственно организованном обществе социальный порядок начинает расшатываться в результате крестьянских восстаний, этнических волнений, сепаратистских выступлений окраин и т.п., и внутренне ориентированные силовые структуры оказываются не в состоянии его поддержать, на помощь приходит армия. Подавив дезорганизующие целостность общества действия, она возвращает текущее поддержание порядка специализированным внутренним силовым структурам. Другой распространенный тип подтверждений военные перевороты, когда армия отстраняет неугодное ей государство и устанавливает другое. В обоих этих случаях мы имеем локальное повторение государствогенеза, воспроизводящее его историческую логику.
Становление юридической регуляции в свое время состояло в замене «права силы» на силу права в системе межродовых отношений. Становление института государства означало восстановление «права силы» и попрание силы права уже внутри конкретного общества. Государство исходно формировалось как антиправовой институт. Как пишет, опираясь на фундаментальные исследования исторических истоков власти и государственности Майкла Манна и Чарльза Тилли, профессор социологии Северо-Западного университета в Чикаго Г. Дерлугьян, раннее государство представляло собой военно-рэкетирскую организацию. «М. Манн и Ч. Тилли весьма убедительно показали, что феодализм и идущая от него современная государственность выросли из длительного исторического процесса, который развивался по логике рационализации и упорядочивания первичного элементарного грабежа[3]. Раннегосударственные формы господства есть по своей сути рэкет, т.е. дань, собираемая князьями и дружинниками вымогательство в обмен на защиту от самих себя и от чужих рэкетирских организаций» (1, 134).
Становление и закрепление государства было обусловлено потребностями развития не права, а политики, чьей миссией является сохранение и укрепление социального целого, базовую угрозу которому составляют конкурирующие политии. Первичное, политико-силовое, государство использовало наработанный правом инструментарий, в частности, нормативное регулирование, которое тем самым утрачивало юридическое содержание и обретало политическое. Государство укрепилось в истории потому, что оказалось наиболее эффективным механизмом усиления данного общества перед лицом основной для него опасности, исходившей от других обществ. Не внутренняя логика, как это видится, например, марксизму, а логика адаптации к угрожающему внешнему миру обусловила возникновение государства. Более того, как показал Тили, «все государства до наступления ХІХ века были по сути и по главнейшей функции организациями для подготовки и ведения войн» (Там же, 137).
Процесс замещения государством права, разумеется, в полной мере развертывался и относительно права собственности, а значит и против находившейся тогда в зачаточном состоянии экономики, которая представляет собой не что иное как механизм движения отчуждаемых ценностей на основе правового института собственности. Становление государства было, таким образом, не только антиправовым, но и антиэкономическим процессом. Государство в целом и действовавшие от его имени относительно самостоятельные субъекты обрели возможность изъятия производимой большинством населения продукции в свою пользу.
Вектор деформации государством начал права и собственности заключался в обретении политически вышестоящими субъектами все большей власти по отношению к нижестоящим. В пределе это означало попрание не только права собственности, но и права на жизнь.
Примеров обществ, где вышестоящий мог безнаказанно убить нижестоящего, много. Но такого рода массовой практики почти никогда не было, поскольку этому препятствовал целый ряд ограничений. Из них отмечу два. Во-первых, вертикаль власти заинтересована в некоторой степени самостоятельности каждого социального слоя, а именно той, при которой наверх перемещается максимум социальных благ. Во-вторых, как верно отмечает Г. Дерлугьян, «если <…> элитновоенная власть собирается просуществовать дольше простого набега, ей потребуется какоето идеологическое освящение и престижный кодекс социально-сдерживающих понятий» (там же, 134). Выход же вышестоящих властных слоев за некоторые пределы чреват подрывом идеологического единства, атрибутивного устойчивому обществу (даже современным обществам, хотя характер идеологического единства здесь иной, нежели в древних).
Один из важнейших для теории государства выводов из открытия феномена вождества состоит в том, что институт государства исторически надстраивался над несиловыми механизмами управления, ключевым из которых была идеология. Генезис, как показал Гегель, сохраняется в результате в снятом виде. В государственно организованном обществе государство действенно лишь при наличии идеологического фундамента, разрушение которого делает неизбежным па-
90
дение самого государства[4]. Поэтому государственная власть и идеология поддерживают друг друга. Идеология устойчивого общества тем или иным образом регулирует стабильные и взаимоприемлемые отношения между вышестоящими властными структурами и нижестоящими субъектами, не допуская беспредельного насилия по отношению к последним. Но она же легитимизирует неэквивалентный обмен социальными благами между ними.
Формирование государства, «придавив» и существенно деформировав начала права и собственности, не уничтожило их полностью. Политико-силовой порядок связывал верхи с низами, а также отчасти низы друг с другом через верхи. Однако при этом низы с низами, и вообще каждый слой внутри себя, строили свое поведение на основе признания, равенства, свободы, обязательств, обменов и т.д. Между равными сохранялись правовые отношения, в том числе в рамках института собственности. Таким образом, с возникновением государства в обществе началось сосуществование двух порядков: политико-силового и экономико-правового при доминировании первого.
Здесь нет возможности разбирать тысячелетия сосуществования этих двух порядков, механизмы взаимного влияния, факторы эволюции, исторические формы и т.п. В Европе началом конца этой эпохи становится Новое время. Приближение и становление индустриального общества приводит к тому, что усиливаются, в том числе в военном отношении, те общества, у которых социальный порядок максимально способствует развитию производства, а это порядок экономико-правовой, а не силовой. В результате прокатывается череда революций, вследствие которых, а также послереволюционного развития, доминированию политико-силового порядка в большинстве европейских стран приходит конец.
При этом институт государства не сходит с исторической сцены. Однако он постепенно оказывается подчиненным праву и начинает действовать в его рамках. Можно сказать и более объемно: общество посредством права подчиняет себе государство. С этих пор государство начинает трансформироваться в институт, стоящий на страже права как конституирующего социального порядка вообще и права собственности в частности. Более того, оно превращается в важнейший инструмент развития права посредством разработки, принятия и защиты правового законодательства. Защищенность права собственности государством создает простор для утверждения экономических законов и несопоставимо более быстрого, чем ранее, социального развития
Список литературы
- Дерлугьян Г. Современное национальное государство и очередная капиталистическая глобализация // XXI век. — 2004. — № 4 (6). — С. 133—148.
[1] Основные идеи сформулированы Э. Сервисом и М. Саллинзом.
[2] То есть не имеющего централизованного управления.
[3] Ставшая классической статья Чарльза Тилли так и озаглавлена: «Становление войны и государства как организованная преступность». См.: Tilly Charles, «War Making and State Making as Organized Crime» // Peter Evans, Dietrich Rueschmeyer, Theda Skocpol (eds.) Bringing the State Back In, Cambridge, Cambridge University Press, 1985. pp. 169-191.
[4] Н.Рыжков, бывший глава советского правительства, анализируя причины краха СССР, сказал примерно так: «Нас всегда учили, что идеология это надстройка. А оказалось, что идеология базис». Цитирую по памяти, к сожалению, мне не удалось найти текста этого выступления. Но ручаюсь не только за смысл, но и за близость к тексту. Меня тогда, в начале 90х, поразила не столько сама мысль, до которой я уже тоже доходил, сколько категориальная чет кость формулировки, показавшаяся удивительной в устах вовсе не теоретика, а чистого «хозяйственника». Склонен думать, что Н. Рыжкову никто это не подсказал, так как политически рядом с ним были догматики от марксизма которому этот тезис прямо противоречит И как раз умный и не в такой степени, как профессиональные идеологические чиновники, «зашоренный» хозяйственник вполне мог, наблюдая, как именно крах идеологии в период «гласности» стал непосредственной причиной падения режима, понять и сформулировать этот совершенно верный общетеоретический тезис.
-
Фундаментально-научное образование как фактор социально-экономического и культурного развития области
//Стратегия приоритетного развития социальной сферы региона. – Всероссийская научно-практическая конференция. Сборник научных трудов. – Курган: Кур-ганский филиал ИЭ УрО РАН, 2004. С. 83-86.
Аннотация
В статье рассматривается роль фундаментально-научного образования в социально-экономическом и культурном развитии региона. Обосновывается приоритет фундаментальной науки как основы технологического развития и источник нового знания для прикладных наук. Показана взаимосвязь между развитием территории и усложнением структуры ее образовательной системы, высшей ступенью которой выступает классическое университетское образование. На примере Курганской области раскрывается значение университета и подготовки специалистов в области фундаментальных наук для формирования региональной среды, способной создавать, воспринимать и внедрять новые знания и технологии. Анализируется также соотношение фундаментальной и педагогической подготовки в системе высшего образования.
Ключевые слова: фундаментальная наука, высшее образование, классический университет, региональное развитие, социально-экономическое развитие, технологическое развитие, Курганская область.
Fundamental Scientific Education as a Factor of Socioeconomic and Cultural Development of a Region
Abstract
The article examines the role of fundamental scientific education in the socioeconomic and cultural development of a region. It substantiates the priority of fundamental science as the basis of technological development and a source of new knowledge for applied sciences. The relationship between regional development and the increasing complexity of the educational system is demonstrated, with classical university education representing its highest level. Using Kurgan Region as an example, the article reveals the importance of universities and fundamental science training for creating a regional environment capable of generating, absorbing, and implementing new knowledge and technologies. The relationship between fundamental scientific and teacher education in the higher education system is also examined.
Keywords: fundamental science, higher education, classical university, regional development, socioeconomic development, technological development, Kurgan Region.
Текст:
Сфера образования в массовом сознании населения страны продолжает оставаться «потребляющей», но не «производящей». Этот образ воспроизводится СМИ и многими политиками. К сожалению, и представители самой сферы образования, в том числе высшего, часто осознают себя в этом же качестве.
Как ни странно, и обществом, и властью трудно воспринимается простой факт: уже несколько десятилетий главной движущей силой развития человечества стала наука. Именно страны, сумевшие интегрировать в свою экономику научно-техническую революцию, процветают и имеют наиболее высокий уровень жизни. Важнейшей чертой
84
НТР является радикальное сокращение временного отрезка от достижений фундаментальной науки к их воплощению – через посредничество прикладных наук – в практику. Поэтому приоритетное отношение к науке – важнейший рычаг, при помощи которого можно существенно ускорить развитие, как на уровне страны, так и на уровне региона, области.
Прикладная наука черпает свое содержание из фундаментального знания разного уровня. Можно и сегодня получать новое техническое знание и воплощать его в конкретный производственный продукт, не выходя за рамки школьной физики. И это, кстати, совсем не бесполезно. Однако ясно, что генеральная линия развития прикладных наук лежит в иной плоскости – в плоскости применения новейших достижений наук фундаментальных. Завтрашние технологии – те, которые используют сегодняшние фундаментальные открытия. Фундаментальная наука — первична, и потому должна быть основным приоритетом.
Каждому понятно, что необходимым условием развития науки является глубокое образование. Общая логика развития образования на той или иной конкретной территории такова. Сначала появляется общее образование и начальное профессиональное, затем – среднее профессиональное, далее – профильное высшее и, наконец, высшее академическое, то есть классическое университетское, образование. Это вполне понятно: сначала идет подготовка кадров наименее квалифицированных профессий. Специалисты более высокой квалификации рекрутируются извне. Затем, если территория развивается прогрессивно, потребность в кадрах более высокой квалификации усиливается и стимулирует организацию соответствующих учебных заведений. Если же территория находится в состоянии стагнации – застывает и структура образования. Таким образом, динамика структуры образования территории – достаточно точный индикатор общего развития региона.
С этой точки зрения, сфера образования в Курганской области развивалась нормально. И появление у нас классического университета 8 лет назад было совершенно не случайно. На поверхности можно было усмотреть за этим чьи-то амбиции. Но и амбиции возникают не на пустом месте. Главное – что организация университета соответствовала общей логике развития региона.
Правильность принятого тогда решения подтверждается и тем, что сегодня почти все субъекты РФ имеют классические университеты. Приятно отметить: в нашей области раньше многих других пришло понимание того, что сегодня классический университет — атрибут субъекта федерации. Очень важно понять: если новое знание создается где-то, то там оно и внедряется в первую очередь. Пока мы не станем крупномасштабными производителями нового знания, мы будем плестись в хвосте, то есть будем субъектами только по названию, что опасно.
Довольно часто приходится слышать мнение: для чего Курганской области столько университетских физиков (химиков, математиков,
85
биологов и т.д.)? Нам надо готовить учителей, которых не хватает. Этот тезис широко распространен и многих убеждает. Поэтому его следует проанализировать.
Во-первых, учителей, действительно надо готовить. Учитель – очень сложная профессия. Суть ее, говоря очень коротко, в том, чтобы знания и умения, которые уже исторически стали элементарными, сделать элементарными для нового поколения. Законы, которые когда-то открылись гению Ньютона, одного из величайших ученых человечества, сегодня изучают в девятом классе – это заслуга педагогики. Те, кто думает, что учительское дело не слишком сложно, просто неумны. К сожалению, на первом этапе существования университета была допущена грубейшая ошибка – университетские специальности вводились вместо учительских. Хорошо, что прекрасные традиции подготовки учителей, наработанные за десятилетия существования Курганского пединститута, не успели нарушиться необратимо. Сейчас мы создали педагогический факультет и в этом году впервые после длительного перерыва возобновляем прием на первый курс на учительские специальности. Хочу подчеркнуть, что эти решения были собственной инициативой университета, исходящей из понимания важности подготовки учителей для области.
Но кроме «во-первых», есть еще и «во-вторых». Учитель – транслятор знаний. Но – не создатель. Более того, он транслятор давних, порою многовековых, знаний. Учитель физики (химии, биологии и т.д.) должен владеть самыми передовыми технологиями в области трансляции соответствующих знаний. Но современную физику (химию…) он просто не знает. Его этому не учат. Его учат другому нужному и важному делу.
Этому не учат не только учителя, но и инженера, агронома и т.д. Современной науке учат исключительно в классическом университете. В этом его функция и состоит. В прикладных вузах учат по преимуществу уже освоенному соответствующей прикладной областью содержанию фундаментального знания. Сегодня технологические прорывы исходят, как правило, от фундаментальной науки и реализуются совместно с наиболее подготовленными «прикладниками». Конечно, создателями качественно новых технологий становятся единицы. Но современный уровень наукоемкости новых технологий таков, что их понимание, а значит и внедрение практически невозможно без специалистов именно в области фундаментальных наук. Поэтому, если брать функциональную сторону вопроса – прагматическую пользу для области, – то выпускники фундаментально-научных специальностей университета призваны формировать среду, в том числе инфраструктуру, способную к созданию, восприятию и развитию качественно нового социально-экономического и культурного пространства в области.
В заключение хочется отметить, что сказанное может показаться очень отвлеченными размышлениями, слабо связанными с нашими реалиями. Это – если мыслить провинциально. До тех пор, пока мы не перестанем мыслить провинциально, мы не перестанем быть провинцией.
-
Общество произошло от обезьяны: проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза
// Человек. 2003. № 3. С. 11-22.
Аннотация
В статье рассматриваются проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза. Анализируются предпосылки перехода от биологической к социокультурной форме бытия: развитие целенаправленного поведения, негенетической трансляции поведенческих форм и возникновение предкультуры. Переход к культуре связывается с опредмечиванием деятельности, благодаря которому носителем и транслятором поведенческих структур становится внешняя, неживая природа. Обосновывается тезис о том, что социогенез начинается раньше антропогенеза. Завершение социогенеза связывается с подчинением основных биологических инстинктов социокультурной детерминации; особое значение придается родительскому инстинкту. Детские жертвоприношения интерпретируются как предельно выраженная форма такого подчинения. Делается вывод о взаимной обусловленности социокультурной и антропологической эволюции.
Ключевые слова: антропосоциогенез; антропогенез; социогенез; происхождение общества; происхождение культуры; предкультура; социокультурная эволюция; инстинкты; родительский инстинкт; социокультурная детерминация.
Society Evolved from Apes: The Problems of the Beginning and the “Upper Boundary” of Anthropo-Sociogenesis
Abstract
The article examines the problems of the beginning and the “upper boundary” of anthropo-sociogenesis. It analyzes the prerequisites for the transition from a biological to a sociocultural form of existence, including the development of goal-directed behavior, non-genetic transmission of behavioral patterns, and the emergence of preculture. The transition to culture is associated with the objectification of activity, through which external, non-living nature becomes a carrier and transmitter of behavioral structures. The article argues that sociogenesis begins earlier than anthropogenesis. The completion of sociogenesis is associated with the subordination of basic biological instincts to sociocultural determination, with particular attention paid to the parental instinct. Child sacrifice is interpreted as an extreme form of such subordination. The article concludes that sociocultural and anthropological evolution are mutually determining processes.
Keywords: anthropo-sociogenesis; anthropogenesis; sociogenesis; origin of society; origin of culture; preculture; sociocultural evolution; instincts; parental instinct; sociocultural determination.
2003 Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны: проблемы начала и верхней границы антропосоциогенезаСкачатьТекст:
Не знаю, найдется ли другая проблема, по которой литература содержала бы столько противоречий, как по проблеме антропосоциогенеза. Наиболее важными с общефилософской и социологической точки зрения здесь являются, на мой взгляд, темы начала, общей логики и верхней границы антропосоциогенеза.
Предпосылки и начало антропосоциогенеза
Одна из наиболее важных тенденций в эволюции психики животных удлинение цепей целенаправленного поведения. Если в рамках инстинктивного поведения развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель, и вся цепочка шагов выстраивается в свете цели. Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо длиннее, чем полагали еще недавно. Они, в частности, вполне достаточны для изготовления и использования орудий труда. Да, собственно, многие описанные в литературе действия шимпанзе полностью подходят под сколь угодно строгое определение «изготовления орудий труда».
В свете проблемы антропосоциогенеза большое значение имеет также общеизвестная сегодня способность высших антропоидов негенетически транслировать поведенческие находки от особи к особи и от поколения к поколению. Пожалуй, революционную роль в изменении представлений о возможностях высших антропоидов, в изменении отношения к ним сыграли сенсационные опыты Гарднеров по обучению шимпанзе амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Многочисленные последующие эксперименты Премака, Румбо и др.[1] показали, что шимпанзе, бонобо, гориллы способны осваивать сотни лексических единиц, понимать сложные синтаксические (т.е. логические) конструкции, осваивать компьютер и т.д. Конечно, это результат целенаправленной работы выдающихся ученых, но он показывает принципиальные возможности выс-
12
ших антропоидов, то есть то, на что они, включая наших животных предков, в принципе способны.
Нельзя в этом контексте не упомянуть и еще один результат изучения группового поведения и отношений высших обезьян: «Немалую роль в социальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль «личности» отдельных членов группы, в первую очередь — лидера. … Социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны»[2]. Встречаются даже суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка»[3],
Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненно, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к куль-туре, вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.
Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза стало значительное природное изменение, из-за которого прежние адаптации стали неадекватны. В то же время уровень психического развития наших предков создавал возможность для реализации принципиально новой стратегии адаптации, куда более быстрой и эффективной, чем обычные стратегии биологической адаптации. Основывалась эта возможность на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям) и передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.
Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, который можно охарактеризовать как предкультуру. Наши предки остаются биологически теми же животными, но их образ жизни постепенно радикально меняется. Впервые в истории живой природы возникает устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления.
Оценить предельный объем предкультуры сегодня принципиально невозможно. В качестве ориентира, по которому можно составить какое-то представление об этом объеме, можно, например, использовать данные по освоению языка высшими обезьянами. Это сотни (а по некоторым источникам свыше ты-
13
сячи) лексических единиц. Разумеется, очень трудно «перевести» лексические единицы в операциональные и другие составляющие культуры. Тем не менее, ясно, что можно говорить о превышении жизненного творческого потенциала отдельного животного, как минимум, на многие сотни поведенческих находок. Но главное не в количестве., а в том, что общность как носитель предкультуры – это уже нечто качественно отличное от обычных животных групп. Если животная группа не проти-
14
востоит виду как нечто иное и, так же, как и индивидуальная особь, представляет собой форму существования вида, то пред-социальная общность обретает собственную логику существования и развития.
Превращение предкультуры в культуру, а тем самым и пред-социальной общности в социальную, исключительно долгий процесс. Тем не менее, вопрос проведения принципиальной границы между развитой предкультурой и зародышевой культурой важен и методологически, и онтологически. По нашему мнению, такой границей является изменение механизмов такого универсального для живой природы процесса, как сохранение самотождественности. Организм сохраняет ее за счет генетически обеспечиваемого постоянства морфологической формы и основных параметров поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. В дальнейшем возникает внутреннее моделирование и отбор возможных действий, предшествующие внешнему поведению и выполняющиеся на нервном субстрате. При этом по мере развития психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но субстрат, носитель «копилки паттернов» остается прежним -нервная ткань.
На уровне вида используются дополнительные формозащитные механизмы. В их числе сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. В этом случае самотождественность поведения поддерживается, помимо инстинктов, механизмом подражания. Функционально смысл подражания заключается в том, что схема действия, субстратизированная в нервной системе одного организма, при развертывании может восприниматься, повторяться, а затем субстратизироваться в нервной системе другого организма. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттерны, остается живая материя, все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.
Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудий-ной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к то-му, что целенаправленно преобразованные элементы внешней
15
природы приобретают надситуативный статус и автономное от конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным последующее распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.
То, что развитие динамических структур предшествует формированию устойчивой субстратной основы таких структур и является причиной этого формирования, — весьма общая тенденция эволюции материи. Так, по-видимому, возникла сама жизнь, так сформировалась нервная система, и т.п. То же происходит и с опредмечиванием. Но в данном случае происходит выход за пределы биологического уровня организации, появляется нечто радикально новое: носителем поведенческих форм (структур, паттернов) живого становится не живая природа, самообновляющаяся в процессе метаболического взаимодействия со средой, а природа внешняя, неживая. Именно этим переходом и обозначено появление внутри предкультуры начал культуры, а в рамках предсоциальной общности начал общности социальной.
В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают принципиально новые, генетически не запрограммированные, взаимодействия. Соответственно, начинает формироваться надбиологическая
16
система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от т.н. языков животных являются отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и его значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.
Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – это уже адаптированность не только к природе, но и, во все большей степени, к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения оно вступает в противоречие с возможностями животного организма. Это касается технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[4]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия и начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.
Здесь стоит особо подчеркнуть один важный момент. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они «лишь» стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков. Поэтому можно сказать, что социогенез начался раньше антропогенеза.
Расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку доминирует логика социокультурной адаптации, — с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Иными словами, по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.
После того, как наш предок превратился в ущербное животное[5], Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест.
Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза.
На мой взгляд, совершенно точно трактует сущность социогенеза Ю. Семенов, видя ее в обуздании основных биологических инстинктов[6]. Пока поведение в основных чертах определяется совокупностью инстинктов, общества нет. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый
17
онтологический уровень, когда формируется система детерминации индивидуального поведения, побеждающая инстинктивную.
На более конкретном уровне анализа Ю.Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи, во-вторых, полового инстинкта посредст-
18
вом формирования полового табу и дуально-родовой организации. Взгляд, согласно которому именно обуздание названных инстинктов означает завершение антропосоциогенеза, достаточно распространен. Однако представляется, что ограничиться упомянутой парой нельзя. Дело в том, что у высших животных на первый план выходит и родительский инстинкт. Возрастание его роли обусловлено следующими обстоятельствами.
У животных, появляющихся на свет с практически готовым набором поведенческих программ (например, у насекомых) никакой заботы об уже родившемся потомстве, разумеется, нет. Бессмысленная на этом уровне живого, она возникает позже. Чем выше уровень развития, тем больше доля индивидуальной самодетерминации особи в построении поведения. Детеныш здесь рождается не с готовыми поведенческими программами, а с «полуфабрикатами». Родившись, следовательно, он еще не может самостоятельно обеспечивать свое существование, так сказать, не умеет жить.
Как нельзя научиться плавать на берегу, так нельзя научиться жить, не живя. Детеныш учится жить в процессе самой жизни. Но, не умея жить, он не может обеспечить себя едой, питьем, да и вообще рискует на каждом шагу. Поэтому природа должна была обеспечить детенышу страховочный механизм. Таким страховочным механизмом и стал родительский инстинкт.
В соответствии с «задачами», которые «ставит» вид перед индивидами, последние должны обеспечить продолжение вида в новых индивидах. У развитых животных для этого недостаточно обеспечить появление потомства на свет. Необходимо «провести» его от рождения до способности жить самостоятельно. И чем выше эволюционная ступень, чем сложнее поведение, тем, соответственно, сложнее и дольше решается эта задача. Поэтому количество детенышей на высших ступенях животного мира невелико. Соответственно, тем выше «цена» каждого уже родившегося детеныша. Именно поэтому родительский инстинкт и обретает здесь столь высокий статус.
Что касается человека, то здесь возникает и еще одно дополнительное обстоятельство. Дело в том, что формирование прямохождения затруднило родовую функцию в связи с изменением формы таза у женщины. Это оказалось в прямом противоречии с тенденцией развития мозга. Способ, который «нашла» эволюционирующая природа с целью разрешения этого противоречия, заключается в том, что человеческий ребенок рождается с несопоставимо менее развитым относительно взрослой особи мозгом, чем детеныш любого другого существа. Если, например, у шимпанзе объем мозга у новорожденного составляет 65% от взрослой особи, то у человека – только 25%[7]. Никто не рождается столь беспомощным, как человек, ни у кого нет столь сложного поведения, как у человека, и, соответственно, ни у кого нет и столь продолжительного детства, столь сильной и длительной потребности в родительской опеке. Поэтому относительный вес родительского инстинкта в сравнении с другими
19
инстинктами у человека еще выше, чем у самых развитых животных. Поэтому, говоря о завершении социогенеза, тему родительского инстинкта обходить нельзя.
История человечества содержит немало страшных страниц. Но, может быть, самое жуткое и отвратительное – это детские жертвоприношения. Поражает их размах и распространение: карфагеняне, моавитяне, эллины, сирийцы, римляне, ольмеки (первая центральноамериканская цивилизация, сформировав-
20
шаяся более 3000 лет назад)… Список народов, порой далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, в древнейшей истории которых детские жертвоприношения были обычным делом, легко может быть продолжен. И это то, что мы знаем, не говоря уже о том, что навсегда потерялось во тьме веков. Важно отметить, что распространенной была практика принесения в жертву детей царей, вождей, аристократов, т.е. самых высших слоев общества.
Вот что пишет, например, исследователь карфагенской культуры Ю. Циркин относительно жертв, приносившихся богу солнца и плодородия Ваалу: «Антропологические исследования останков таких жертв показали что 85% жертв были моложе шести месяцев… Правда, жертву не сжигали живой: ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами…»[8][Курсив мой – Б.Ш.]. Правда, позже карфагеняне стали покупать для таких целей чужих детей. Однако, терпя военное поражение от Агафокла, теснимые его войсками, они сочли, что божество мстит им за использование подставных жертв. Решено было компенсировать обман. По данным Ю.Циркина, «при осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей — из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно»[9]. Вообще же, как он отмечает далее «детские жертвоприношения совершались ежегодно»[10].
В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. В действительности же как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением обуздания одного из самых мощных инстинктов. Иными словами, как ни «нечеловечески» это звучит, — победы социокультурного начала в человеке над началом животным.
Обуздание пищевого инстинкта способствовало, в частности, развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских[11]. В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.
Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность. Веду-
21
щая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что поведенческий «коридор», задаваемый видом физическим индивидам становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации. Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.
Но по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают рушиться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. Да, он становится шире, но это расширение, в принципе, как раз соответствует основной общей тенденции эволюции животного мира. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.
И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.
Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта. Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение – это и есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.
Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции — праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры. И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.
Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.
В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал ль Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания не рассказывает о тех бурях, которые должны
22
были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам делает то, что говорит ему Бог. И только когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса»[12].
Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, давно символически заместившись жертвоприношениями животных. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.
Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, т.к. подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» (касающаяся возможности обменять его попавшего в плен сына на Паулюса) выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.
Итак, социогенез начинается раньше, а заканчивается позже антропогенеза. Предсоциокультурная, а затем социокультурная реальность, обретая собственную логику развития, стимулирует начало антропогенеза, а впоследствии переход от одной его ступени к другой. Каждая новая антропологическая форма открывает новые возможности социокультурной эволюции, которая и продолжается, пока и эти возможности не будут исчерпаны.
Антропологический тип Homo sapiens sapiens сделал возможным обуздание основных животных инстинктов. Мысль о том, что сама биология человека социальна, давно стала банальностью. Чем только ее ни иллюстрируют, и прямохождением, и структурой руки, и т.д. Между тем, безоговорочно главным проявлением социальности человеческой биологии является то, что она сделала возможным подчинение природных начал социокультурным.
[1] См. об этом, например: Резникова Ж.И. «Экология, этология, эволюция», ч.1, Структура
сообществ и коммуникация животных, Новосибирск, 1997.[2] Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа, № 9, 1998.
[3] Там же.
[4] Какие противоречия обозначились первыми – вопрос конкретнонаучного, а не философского исследования.
[5] Вопрос о первых «уродствах» — конкретнонаучная, а не философская проблема.
[6] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.
[7] Уайт Э., Браун Д. Первые люди. М., 1978.
[8] Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987. С. 180-182.
[9] Там же.
[10] Там же.
[11] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.
[12] Цитата приведена согласно новому научному переводу И.Ш. Шифмана, см. «Учение. Пятикнижие Моисеево. М., 1993, с.76.
-
Место студента как потребителя в СМК высшего образования
//Качество высшего образования и подготовки специалистов к профессиональной деятельности. Труды международного симпозиума 9-11 ноября 2005 г., г. Москва. Изд-во ТПУ, Томск 2005. С. 171-173.
Аннотация
Философия TQM или стандартов ISO 9000:2000 выступает применительно к образованию как нормальная редукционистская программа: очевидны и несводимость, и продуктивность. Отправной пункт для построения СМК в духе этой философии — ответ на вопрос о субъекте и предмете потребления. В докладе обосновывается мысль, что по отношению к выпускнику вуза потребителем выступает общество. Выпускник (специалист) как продукт формируется в результате собственной деятельности студента по освоению содержания образования. Функция вуза по отношению к студенту – оказание образовательных услуг. Последние определяются как предоставление студенту возможности освоения содержания образования и организация этой деятельности. При этом способность вуза удовлетворять различные не связанные с образованием потребности студента искажает оценку качества образовательных услуг в первичных результатах мониторинга студентов вуза, из чего следует необходимость последующей коррекции. В докладе указываются направления потребительского мониторинга студентов и обосновывается необходимость их воспитания как потребителей.
The place of the Student as a Consumer in the System of Quality Management
Abstract
The philosophy of TQM or ISO 9000:2000 standards in relation to education is a normal reduction programme, so inability to find a complete resolution and productivity are apparent. An answer to the question concerning the subject and the object of consumption is a starting point for constructing the system of quality management in the spirit of this philosophy. The report provides grounds for the idea that the society acts as a consumer in respect to the graduate of an institution of higher education. The student (specialist) as a product is formed as a result of mastering the content of education. Rendering educational services is a function of the higher education institution in respect to the student. The services are defined as provision of the student with opportunities that enable him to master the content of education as well as organization of this activity. The ability of the institution to meet the student’s demands that are not related to education distorts the quality assessment of educational services in primary results of the monitoring of university students, and this brings about a necessity to have further correction. The report points out directions for consumption monitoring of students and gives grounds for rearing them as consumers.
Текст:
В образовательном сообществе часто высказывается мнение, что проблема качества образования несопоставимо глубже и сложней, чем методология TQM или ISO. Полемизировать с этой позицией, сформулированной в столь общем виде, было бы абсурдно. Она легко аргументируется и попросту банальна. Конституирующая социоисторическая функция образования – трансляция культуры от поколения к поколению – не может быть исчерпывающим образом переведена в систему категорий, в основе которой лежит потребление (как обстоит дело в философии TQM и в базирующихся на ней стандартах качества ISO 9000:2000). Когда в полемическом задоре сторонники и практики СМК доказывают обратное, они стремятся доказать слишком многое. Как известно, кто доказывает слишком многое, не доказывает ничего.
Однако когда скептики и противники СМК – которых много – интерпретируют несомненное утверждение о несводимости проблемы качества образования к методологии TQM как аргумент в свою пользу, их позиция совершенно несостоятельна – и по той же причине доказательства слишком многого. Методология TQM применительно к образованию, в том числе высшему, представляет собой нормальную продуктивную редукционистскую программу. Ситуация аналогична, например, изучению жизни с физико-химических позиций. Ясно, что биологическое знание не может быть исчерпывающим образом переведено на язык физики или химии, но отрицание – в духе Лысенко – продуктивности последних в познании живого есть безграмотность.
172
Построению СМК в вузах должен предшествовать ответ на вопрос: кто потребитель? Причем в данном случае вопрос о субъекте потребления неразрывно связан с вопросом о предмете потребления: что потребляется? Ответы на них отнюдь не очевидны, и выбор того или иного варианта фактически определяет структуру СМК.
Как известно, ряд российских вузов, включая некоторых лидеров в создании систем менеджмента качества образования, определили для себя в качестве единственного потребителя студента. Эта позиция не выглядит теоретически проработанной, ибо теоретическое осмысление должно начинаться с понятия потребителя.
Существует ряд характеристик, совокупность которых выступает необходимым и достаточным условием квалификации субъекта как потребителя. Субъект должен иметь потребность в каком-либо товаре или услуге, осознавать ее и предпринимать действия, направленные на их получение. Экономисты, как правило, указывают также на факт покупки товара или услуги. Последнее не бесспорно, но, во всяком случае, покупка является если и не необходимым, то достаточным основанием для трактовки субъекта как потребителя, т.к. свидетельствует о наличии осознаваемой потребности и представляет собой действие, направленное на ее удовлетворение.
Из сказанного вытекает, что применительно к образованию потребитель является распределенным. Прежде всего, очевидно, что потребителем выступает общество[1], поскольку оно имеет потребности в отношении вуза и финансирует их удовлетворение (прямо или косвенно). Спектр этих потребностей достаточно широк: от, например, обеспечения занятости молодежи до подготовки высококвалифицированных специалистов, которая нас здесь и интересует.
Принципиально важен тот факт, что специалист является продуктом деятельности не только вуза, но и самого студента. Деятельность студента есть освоение содержания образования. Вуз не может выполнить ее за студента, а студент не может стать специалистом иначе, чем через нее. Функция вуза есть предоставление студенту возможности освоения содержания образования и организация этой деятельности. Именно ее и следует определить как образовательные услуги – понятие, получившие распространение, но не имеющее сколь-нибудь широко принятого определения. Формой получения образовательных услуг является деятельность студента по освоению содержания образования. Таким образом, студент – и только студент, а не его родители, общество и т.д. – может быть субъектом потребления образовательных услуг.
Итак, возможность квалификации студента как потребителя образовательных услуг не вызывает сомнения. Это обстоятельство является основанием для организации системного мониторинга студенческой аудитории с целью оценки качества образовательных услуг. Однако для того, чтобы грамотно интегрировать фигуру студента в работу СМК вуза, надо учитывать ряд важных моментов.
Во-первых, вуз удовлетворяет множество других потребностей студента: социальный статус, круг общения, диплом и т.д., причем здесь еще широкое поле индивидуальных вариаций. Это обстоятельство накладывает чрезвычайно значительную печать на характер получаемой в результате мониторинга первичной информации.
Во-вторых, далеко не каждый студент может рассматриваться как потребитель образовательных услуг. Отнюдь не исключителен случай, когда студента заставляют учиться, а он всеми силами пытается от этого уйти: у него нет потребности в образовательных услугах, а минимальные действия, предпринимаемые им для сохранения в вузе, обусловлены тем, что вуз удовлетворяет его другие потребности. Причем пытаться сохраниться в вузе он может, например, через подкуп, разного рода давление или иными никак не связанными с образованием способами. В этом случае он выступает потребителем образовательных услуг в такой же степени, как пудель потребителем услуг парикмахера или дерево потребителем услуг лесоруба.
В силу отмеченных моментов становится ясно, что недифференцированный мониторинг студенческой аудитории под углом зрения их удовлетворенности оказываемыми образовательными услугами может давать совершенно искаженную оценку качества образовательных услуг, а опирающиеся на него управленческие воздействия могут вести не к повышению качества, а наоборот. Отсюда следует,
173
что СМК должна предполагать развернутую, хорошо обоснованную социологически и психологически, процедуру интерпретации первичных данных.
Не менее важно, насколько студент, добросовестно учащийся и заинтересованный в мониторинге, способен оценить качество образовательных услуг. В силу своего положения лишь становящегося специалиста рядовой студент, даже старших курсов, как правило не может адекватно оценить качество содержания образования. В то же время можно выделить ряд аспектов, которые студент оценить может, причем, как, в частности, показывает опыт Курганского государственного университета, иногда – как никто другой. Первая группа касается деятельности преподавателей. Она включает блоки а) методических характеристик; б) добросовестного отношения к работе; б) отношения к студенту как потребителю образовательных услуг. Вторая группа включает показатели, характеризующие организационную сторону учебного процесса (качество и соблюдение расписания занятий, сессий и т.п.). Наконец, третья группа представляет собой лицензионные и аккредитационные показатели, спроецированные на отдельного студента (например, наличие нормативного количества учебной литературы еще не гарантирует автоматически ее доступности студентам, т.к. есть факторы режима работы, расположения и др.).
В заключение отмечу, что СМК требует системной и целенаправленной работы по формированию, воспитанию студента как потребителя образовательных услуг. В частности, это означает необходимость доведения до студента нормативной и иной информации, определяющей совокупность его потребительских прав.
[1] Понятно, что само общество выступает как дифференцированный потребитель. Однако более подробное рассмотрение этого обстоятельства выходит за рамки настоящего доклада.
-
Классический университет в системе региональной культуры
// Управление университетом: модели, методы, перспективы совершенствования: Материалы Всероссийского семинара. Тюмень: Изд-во Тюменского государственного университета, 2003. С. 97-99.
Ключевые слова: университет, классический университет, региональное развитие, система образования, высшее образование, фундаментальная наука, профильный вуз, интеллектуальный потенциал регионов, образовательная политика, аккредитация вузов,
Classical University in the System of Regional Culture
Keywords: university, classical university, regional development, education system, higher education, fundamental science, specialized university, intellectual potential of regions, educational policy, university accreditation
Текст:
В последний период нашего развития количество университетов в стране, в том числе классических, заметно увеличилось. Этот процесс порой вызывает скепсис у представителей ведущих университетов и интерпретируется как результат амбиций местных элит. Последнее отчасти верно. Верно и то, что новые университеты не в состоянии тягаться с МГУ, СПбГУ, УРГУ, НГУ и некоторыми другими. В то же время процесс «университетизации» совершенно не случаен, имеет глубокие причины и может иметь исключительно важные социально положительные последствия.
Если спроецировать структуру системы образования на вертикальную плос кость, то в основании окажется общее (допрофессиональное) образование (школы), затем начальное профессиональное (ПТУ), затем среднее профессиональное (колледжи, техникумы и т. п.), далее профильное высшее профессиональное, даваемое профильными вузами (техническими, сельскохозяйственными, педагогическими, медицинскими и т. д.) и, наконец, высшее профессиональное образование классического университетского образца. Эта же последовательность фиксирует и общую тенденцию эволюции региональных образовательных систем. Слой культуры на любой территории нарастает постепенно, поэтому представители профессий, требующих наиболее высокой квалификации, рекрутируются из более разви тых регионов, пока постепенно не сложится собственная система их подготовки долгий и сложный процесс.
Образование, даваемое профильными учебными заведениями, от ПТУ до вузов. обеспечивает подготовку специалистов, способных применять сложившиеся образцы деятельности алгоритмы. Хотя для вузов это уже не единственная, но все еще основная задача. Более высокому уровню образования соответствуют 60нее сложные алгоритмы, часто неполные и нереализуемые без собственного творческого поиска, но все-таки алгоритмы расчета, лечения, обучения и т. д.
В нашей стране территориальное распределение научного, в том числе научно-организационного и научно-образовательного, потенциала не соответствует ни демографической, ни экономической структуре, ни здравому смыслу. Колоссальная концентрация в крайне немногочисленных центрах, прежде всего в Москве, и очень негусто на прочих огромных пространствах.
Применительно к системе жесткого централизованного управления такая картина достаточно логична. В абсолюте и должен быть один центр, где новое создается, а за его пределами просто тиражируется. В соответствии с этой логикой в советское время сложились определенные механизмы воспроизводства такой структуры, интеллектуально оголявшие провинцию, ничуть не более бедную на таланты.
Отказ общества от прежней системы управления означает превращение территорий именно в субъекты, не по названию, а по существу. Начиная с формирования в субъектах Федерации собственного законодательства (в рамках федерального) и заканчивая, например, введением региональных компонентов в образовательные программы школ. В этом контексте становление новых и развитие старых региональных университетов является выражением тенденции выравнивания, то есть оздоровления, интеллектуальной структуры страны, естественной – важно подчеркнуть – тенденции, тогда как сложившаяся деформированная, если не сказать уродливая, структура поддерживалась искусственно. Выравнивание культурного слоя разумеется, не «граблями», не ценой разрушения сло-
98
жившихся центров будет вести, и уже ведет, к возникновению новых очагов социокультурного развития.
Не менее важным является другой аспект, который можно назвать цивилизационным. Профильный вуз, будь то технический, юридический, лесотехнический или любой другой, сориентирован прагматически. Его выпускник готовится к решению задач в рамках деятельности, полезность которой очевидна. Такова задача вуза, и, соответственно, в его внутренней атмосфере на вершине системы ценностей оказывается практическая целесообразность.
Прикладной вуз не может быть не профильным. Степень специализации возрастает по мере удаления от ядра культуры, а прикладная практика это культурная периферия. Иное дело классический университет. На первый взгляд, парадоксально и бессмысленно собирать в одном месте совершенно разные и по предмету, и по методу науки: математика и биология, химия и философия, физика и история и т. п. Но их роднит нечто гораздо более глубокое фундаментальный характер их основного содержания. Хотя классическому университету прикладные формы деятельности не противопоказаны, он характеризуется ориентацией в первую оче редь на фундаментальную науку. В фундаментальной науке свята только истина. Не производство, не школа, не власть или богатство истина.
В классическом университете формируется, культивируется совершенно особая, уникальная атмосфера. На первый взгляд, она противоположна тому, что происходит за стенами университета. Однако позволим себе напомнить, что у истоков становления той цивилизации, которая сегодня является лидирующей, был лозунг Декарта: поставить все перед судом разума. Это особый склад сознания. Разум, истина безличны, и в этом смысле формальны. Оформившаяся в становящейся тогда науке рациональность вышла на общесоциальное поле и сформировала новый тип социального устройства. Слово «закон» не случайно применяется как в научном, так и в социально-юридическом пространстве. Как закон тяготения подходит с равной меркой ко всем обладающим массой телам, так юридический закон подходит с равной меркой ко всем человеческим индивидам. В основе современной цивилизации лежит формальное равенство индивидов принцип, корни которого лежат в научном мышлении. Не цех, тейп, землячество, родство, знакомство и т. п. универсальный и равный для всех закон лежит в основе современных социальных отношений. Человек, прошедший школу фундаментальной науки, физически не может отвечать на вопрос «сколько будет дважды два?» вопросом «а сколько надо?». Поэтому расширение сети классических университетов в России, их развитие это становление новых для нашего общества цивилизационных основ.
Хотя оздоровление интеллектуальной структуры естественный процесс, де формации столь значительны, что восстановительным процессам социального организма нужна помощь. Болезнь надо лечить государственно-политическими воздействиями. Становящиеся классические университеты нуждаются в целенаправленной поддержке. Хотели бы назвать некоторые механизмы такой поддержки.
Первое. Процедура признания государством статуса вуза комплексная проверка, завершающаяся аккредитацией. Процедура, как знают все, кто ее проходил, достаточно жесткая. Конечно, у сложившихся классических университетов она особых волнений не вызывает. Комиссия, которая не аттестовала бы, к примеру, УрГУ, стала бы посмешищем. Но становящиеся университеты должны прилагать огромные усилия для подтверждения своего статуса. И это правильно. Но это значит, что фактором исключительной важности является система аккредитационных показателей классического университета. Однако классические университеты здесь никак не специфицированы. У нас возникла путаница в понятиях и, как производное, путаница в управлении. Словосочетания «университет путей сообщения», «индустрально-педагогический университет» и т.п. не могут не резать слух. Слова
99
«институт», «академия», «университет» означают сегодня лишь уровни вуза. Между тем классический университет специфичен не только уровнем, это культурологически принципиально иное явление, чем профильный вуз. Может быть великолепный профильный вуз, гораздо более сильный, чем многие университеты, но он этого университетом не становится. «По мотивам» Маяковского: лошадь это лошадь, а верблюд это верблюд. Понятно, что, раз создав словесную путаницу, вырваться из нее очень сложно. Но тогда, по крайней мере, надо ввести понятие классического университета нормативно и разработать для него специфическую систем аккредитационных показателей. В классическом университете особая структура специальностей, научных исследований и т. д. То же, кстати, касается и рейтинговых показателей. Забавно и грустно, когда на одном уровне в рейтинге классически университетов оказываются несомненные мэтры и неофиты – мощные профильные вузы, только что реорганизовавшиеся в классические университеты, в которых ев никак не могли сложиться, например, настоящие гуманитарные научные школы, и фундаментальные математические и естественнонаучные тоже. Если осуществи такую спецификацию, становящиеся классические университеты будут ориентир вать свою работу, «тянуться» в правильном направлении.
Второе. Реализовать предыдущее предложение и этим ограничиться – значит, просто погубить молодые университеты. Большинство из них сформировались базе одного или нескольких профильных вузов и на «классические» нормативы, безусловно, не потянут. Следовательно, нужна спецификация показателей и по возрасту университетов. Именно эти два момента, на наш взгляд, являются главными, способными задать правильный вектор напряжения в деятельности становящихся университетов. Из более частных моментов укажем еще два, тоже достаточно важных.
Во-первых, следует расширять институт целевой аспирантуры, что будет способствовать повышению уровня, а также фундаментализации научных исследований в новых университетах и их интеграции в сложившееся университетское сообществ Во-вторых, следует отказаться от количественных требований к защитам диссертаций в ученых советах. Иначе совет, достаточно строго относящийся к работам диссертантов своего вуза, вынужден будет «разбавлять» их более слабыми диссертациями извне – лишь набрать количество. Это ведет к девальвации требований.
-
Концепции происхождения психики:сравнительный анализ
// Вестник Курганского государственного университета. Серия «Физиология, психофизиология, психология, медицина». Вып. 1. 2004. № 1 (01). С.4-12.
Аннотация. В статье представлен сравнительный анализ основных концепций происхождения психики, сформировавшихся в русской и западной философско-психологической традиции. Рассматриваются гипотезы А.Н. Леонтьева, К.К. Платонова и П.К. Анохина, а также линия, представленная А. Рилем, У. Джемсом и А. Бергсоном. Анализируется логика выведения психики из различных аспектов взаимодействия организма со средой: сигнальности, потребностно-эмоциональных состояний, интегральной оценки жизненного значения воздействий, а также способности к выбору и построению неавтоматических действий. Выявляются теоретические трудности каждой из рассмотренных концепций, прежде всего недостаточная обоснованность перехода от физиологических процессов к субъективности. Особое внимание уделяется концепции А. Бергсона, в которой психика связывается со свободой, выбором, двигательной активностью и индетерминированностью поведения. Показано, что, несмотря на существенный эвристический потенциал рассмотренных концепций, в их рамках вопрос о механизме возникновения субъективности в ходе биологической эволюции остается нерешенным.
Ключевые слова: происхождение психики; психика; сознание; субъективность; раздражимость; чувствительность; сигнальность; эмоции; ощущения; выбор; свобода; Бергсон; Леонтьев; Платонов; Анохин.
CONCEPTIONS OF THE ORIGIN OF THE PSYCHE: A COMPARATIVE ANALYSIS
Abstract
The article presents a comparative analysis of the major conceptions of the origin of the psyche developed in Russian and Western philosophical and psychological traditions. It examines the hypotheses of A.N. Leontiev, K.K. Platonov, and P.K. Anokhin, as well as the line of thought represented by A. Riehl, W. James, and H. Bergson. The paper analyzes the logic by which the psyche is derived from different aspects of the organism’s interaction with its environment: signaling, need-related and emotional states, the integral evaluation of the vital significance of environmental influences, and the capacity for choice and the construction of non-automatic actions. The theoretical difficulties of each of these conceptions are identified, particularly the insufficient justification of the transition from physiological processes to subjectivity. Special attention is given to Bergson’s conception, in which the psyche is associated with freedom, choice, motor activity, and the indeterminacy of behavior. It is argued that, despite the considerable heuristic potential of the conceptions examined, within the framework of these conceptions the question of the mechanism by which subjectivity emerges in the course of biological evolution remains unresolved.
Keywords: origin of the psyche; psyche; consciousness; subjectivity; irritability; sensitivity; signaling; emotions; sensations; choice; freedom; Bergson; Leontiev; Platonov; Anokhin.
Текст:
Современная постановка проблемы происхождения психики восходит к Герберту Спенсеру. Именно он впервые относительно психики высказал саму идею эволюции, получившую впоследствии едва ли не всеобщее признание.
Отправляясь прежде всего от биологического учения Ламарка, Спенсер возвел в ранг общефилософского принципа эволюционизм, применив его, в том числе, и к разбираемой проблеме. В «Основаниях психологии», вышедших в 1855 году, он утверждал: «Если доктрина эволюции истинна, неизбежным выводом из нее является то, что сознание можно постичь, лишь рассматривая, как оно развилось»[1].
Рассмотрим ряд наиболее значительных и получивших известность попыток понять природу внутреннего мира в связи с анализом его генезиса. Начнем с тех, которые лучше других известны российскому читателю.
1.Гипотеза А.Н. Леонтьева.
В России, пожалуй, еще до сих пор наибольшее распространение имеет концепция происхождения психики А. Н. Леонтьева. При внимательном чтении его работ можно встретить не одну, а ряд относящихся к этой проблеме идей. Однако в многочисленных переложениях и ссылках остается лишь трактовка становления психики как становления сигнальности[2]. И это вполне справедливо, ибо, во-первых, едва ли оброненные мысли (например, о связи психики с «пробующими реакциями,» никогда не встречающимися в растительном мире[3], о дистантной чувствительности к препятствиям[4]), которые просто соседствуют с разработанной концепцией, правомерно трактовать как выражение авторских взглядов. Либо Леонтьев сам не придавал им достаточного значения, либо должен был интегрировать в концепцию или, по крайней мере, указать на необходимость такой интеграции. Во-вторых, содержащиеся в такого рода «брошенных фразах» положения встречались, как будет показано далее, у более ранних исследователей.
В силу ряда обстоятельств, концепция происхождения психики А. Н. Леонтьева стала в отечественной психологии хрестоматийной, почти классической. Однако она ни разу не подвергалась развернутому критическому анализу. Глубокое уважение к Леонтьеву, безусловно, одному из самых крупных отечественных психологов, не должно этому препятствовать.
Анализу вопроса Леонтьев предпосылает утверждение о том, что «проблема возникновения психики до сих пор не может считаться решенной, даже в ее самой общей форме»[5]. В собственном рассмотрении логически исходным для него является «вопрос о первоначальной, исходной форме психического»[6]. Поиск его решения направляется следующей установкой: «рассматривать жизнь прежде всего как процесс взаимодействия организма и окружающей его среды»[7]. Из этого несомненного положения, полагая, как и многие другие, что «психика есть продукт усложнения жизни»[8], Леонтьев непосредственно выводит, что внутренняя чувствительность может быть лишь вторичной, а первичной — «нужно считать экстрачувствительность, функционально связанную с взаимодействием организма и его внешней среды»[9]. В соответствии с этим он пишет: «Мы будем считать элементарной формой психики ощущение, отражающее объективную действительность, и будем рассматривать вопрос о возникновении психики в этой конкретной форме как вопрос о возникновении «способности ощущения[10].
Действительно ли здесь заключение однозначно вытекает из посылки? Отнюдь нет. Если жизнь есть взаимодействие, то почему лишь один из его полюсов, внешний, должен находить свое выражение в первоначальной форме
5
психического? В такой же мере это может быть внутренний полюс или же именно само взаимодействие. Таким образом, отождествление первичной психики со способностью внешнего ощущения не имеет достаточных оснований. Тем не менее, во-первых, это положение может быть сохранено в качестве гипотезы, во-вторых, проблема возникновения ощущения, даже если последнее не является первичной формой психики, все равно остается одной из важнейших для психологии. В любом случае, без способности ощущения о полноценной психике говорить невозможно, поэтому необходимость исследования генезиса ощущения в контексте изучения становления психики нельзя поставить под сомнение.
Конкретизировав задачу, Леонтьев ставит вопрос о критерии чувствительности (способности к ощущению). Однако постановке вопроса о критерии должно предшествовать некоторое, хотя бы относительно четкое, определение самой той реальности, критерий которой ищет исследователь. Как ни странно, прямого определения ощущения Леонтьев не дает, видимо, считая значение этого термина само собой разумеющимся, как и значение других терминов, соответствующих иным субъективным феноменам. «Каждый — пишет он — хорошо знает по своему внутреннему опыту эти своеобразные субъективные явления. Пользуясь самонаблюдением, мы можем довольно точно их описать, хотя это не всегда одинаково легко сделать»[11]. Анализ текста позволяет сказать лишь то, что Леонтьев относит ощущения к области психических явлений, и то, что они (во всяком случае, элементарные) имеют своим содержанием внешнюю по отношению к субъекту действительность. При этом родовые признаки психического, с точки зрения Леонтьева, обнаруживает уже «первоначальный, наивный взгляд на психику», согласно которому психические процессы характеризуются субъективностью и идеальностью.
Последовательно и аргументированно критикуя существующие критерии чувствительности, Леонтьев приходит к выводу о том, что «психология до сих пор не располагает сколько-нибудь удовлетворительным прямым и объективным критерием психики»[12]. В силу этого он ставит проблему иначе, а именно, «как вопрос о переходе от тех простейших форм жизни, которые не связаны необходимым образом с явлениями чувствительности, к тем более сложным формам, которые, наоборот, необходимо связаны с чувствительностью»[13]. Едва ли можно усомниться в продуктивности такого поворота исследования. Правда, надо отметить, что этот поворот является по сути дела расширительной версией хорошо известного канона Ллойд-Моргана, согласно которому недопустимо объяснять поведение, исходя из более высокой психической способности, если оно может быть объяснено способностью, стоящей ниже в эволюционно-психологической шкале[14].
Реализуя этот методологический принцип, Леонтьев показывает, что для самых простых живых организмов из всех форм взаимодействия с внешней реальностью необходимой является лишь та, которую «можно было бы назвать простой раздражимостью, выражающейся в способности организма отвечать специфическими процессами на то или другое жизненно значимое воздействие»[15]. Обоснование тезиса заключается в том, что, поскольку специфическая для живого организма работа совершается «всегда за счет энергии частичного разрушения или изменения структуры составляющих его материальных частиц»[16], поскольку «вещество, которое распадается в связи с работой организма, есть вещество самого организма»(там же), то «для того, чтобы жизнь в ее простейшей форме могла осуществляться, необходимо и достаточно, чтобы живое тело было раздражимо по отношению к таким воздействующим веществам или формам энергии, которые в результате ряда последующих преобразований внутри организма могли бы привести к процессу ассимиляции, способному компенсировать распад … собственного вещества организма, за счет энергии которого протекает реакция, вызываемая самими этими воздействиями»[17]. Что же касается тех видов деятельности, «при которых энергетические траты организма, связанные с процессами, вызываемыми тем или иным воздействие, ни в какой степени не могут быть восстановлены за счет данного воздействующего свойства (вещества или энергии)»[18], то их нельзя «допустить в качестве необходимых для простейшей жизни… Более того, такую деятельность мы не можем считать и сколько-нибудь устойчиво возможной. Таким образом… для осуществления жизни в ее наиболее простой форме достаточно, чтобы организм
6
отвечал активными процессами лишь на такие воздействия, которые способны сами по себе определить (положительно или отрицательно) процесс поддержания их жизни»[19].
Анализируя далее развитие раздражимости, Леонтьев фиксирует в нем как количественную сторону, состоящую в дифференциации и специализации, так и качественный скачок: «организмы становятся раздражимыми и по отношению к таким воздействиям, которые сами по себе не в состоянии определить ни положительно, ни отрицательно их ассимилятивную деятельность»[20]. «Организм вступает в активные отношения также с такими воздействиями…, биологическая роль которых определяется их объективной устойчивой [выделено мной — Б.Ш.] связью с непосредственно биологически значимыми воздействиями. Иначе говоря, возникает деятельность, специфическая особенность которой заключается в том, что ее предмет определяется не его собственным отношением к жизни организма, но его объективным отношением к другим свойствам»[21]. По мнению А. Н. Леонтьева, с точки зрения проблемы происхождения психики «этот факт является фактом по-настоящему решающим»[22].
«Первое и основное допущение нашей гипотезы — пишет он — заключается именно в том, что функция процессов, опосредствующих деятельность организма, направленную на поддержание его жизни, и есть не что иное, как функция чувствительности, т.е. способность ощущения»[23]. Соответственно, органы, осуществляющие эту деятельность, «суть не что иное, как органы чувствительности»(там же). «Итак, мы можем предварительно определить чувствительность следующим образом: чувствительность (способность к ощущению) есть генетически не что иное, как раздражимость по отношению к такого рода воздействиям среды, которые соотносят организм к другим воздействиям, т.е., которые ориентируют организм в среде, выполняя сигнальную функцию»[24].
Думаю, что эта гипотеза не может не вызывать весьма существенных возражений уже в чисто теоретическом плане. Основные из них, на мой взгляд, следующие.
1. Леонтьев убедительно показывает, что наипростейшие организмы реагируют только на жизненно значимые воздействия. Безусловно также, что становление реакции на сигнал представляет собой очень крупный шаг в развитии форм взаимодействия со средой. Однако едва ли правомерно предполагать, что первый же по сравнению с наипростейшими организмами качественный скачок в развитии способности фиксировать среду и строить в соответствии с этим свое поведение есть уже возникновение психики. Гораздо более вероятно, что целый ряд таких скачков должен был иметь место внутри допсихической стадии подобно тому, как это имеет место в эволюции самой психики.
2. Неясно, в чем состоит внутренняя, сущностная связь между сигнальностью и психикой. Почему сигнальность неосуществима на чисто физиологической основе? П.К. Анохиным писал по этому поводу, что, «сигнальность, т.е. деятельность организма, предвосхищающая будущее», обнаруживается уже у примитивных организмов, у которых «едва ли кто решится признать наличие психического»[25]. «… Эти первичные организмы, имея элементарную раздражимость, очень хорошо справлялись с функцией сигнальности… если бы живой организм эволюционировал только с этим свойством своей организации — сигнальностью, «предупредительным поведением», то можно теоретически представить, что такое поведение могло бы быть развито и без участия психического»[26]. Добавлю к этому, оставшемуся без ответа, возражению П.К. Анохина, что подобного рода сигнальность легко моделируется на технических системах и, следовательно, отнюдь не требует с необходимостью существования психического.
3. Если бы нейтральное A, необходимо предшествующее значимому B, воспринималось лишь в силу своей «объективной устойчивой«[27] связи с последним, то для субъекта A и B могли бы быть неразличимы.
4. На основе сигнальности способность восприятия может сформироваться лишь в отношении отдельных нейтральных факторов, относительно жестко связанных со значимыми. Между тем, психическая ориентация делает возможной относительно целостную фиксацию пространственного окружения, а отнюдь не только тех или иных иногда встречающихся его компонентов. Поскольку объективной устойчивой связи между наугад взятым нейтральным средовым фактором и тем, что значимо,
7
просто нет, постольку психику невозможно объяснить через сигнальность.
В русле подтверждения представленной концепции самим Леонтьевым и под его руководством было проведено несколько серий экспериментов. Их объективная предпосылка — существование агентов, «по отношению к которым человек является раздражимым, но которые не вызывают у него ощущений»[28]. По предположению Леонтьева, для того, чтобы такого рода агент «превратился в агент, вызывающий у субъекта ощущения, необходимо, чтобы была создана такая ситуация, в условиях которой воздействие данного агента опосредствовало бы его отношение к какому-нибудь другому внешнему воздействию»[29]. В ходе экспериментов у испытуемых действительно удалось сформировать фоточувствительность кожи. Однако этот результат не может рассматриваться как доказательство истинности изложенной гипотезы, ибо эта гипотеза касается проблемы первоначального становления психики, тогда как в эксперименте участвует субъект, у которого психика уже сформирована. Здесь может идти речь только об условиях вписания нового раздражителя в уже существующую систему психики — не более того[30].
2.Гипотеза К.К. Платонова.
Другая известная гипотеза происхождения психики принадлежит К.К. Платонову, который полагает, что психика начинается не с ощущений, а с эмоций. В отличие, и даже в противоположность Леонтьеву, К.К. Платонов считает, что первичные психические феномены выражали не внешний, а как раз внутренний полюс взаимодействия организма со средой: «В целостной отражательной деятельности живых организмов в качестве возможных объектов этого отражения являются не только наличные, в данный момент действующие раздражители, но и весь комплекс условий, необходимых для существования организма. Поэтому само «отсутствие» определенного, необходимого для жизни организма предмета и условия среды являются причиной возникновения эмоциональных реакций»… Поэтому при эмоциях отражение имеет характер как бы «спонтанного», «внутренне обусловленного», «эндогенного» процесса, осуществление которого возможно единственно при взаимодействии организма со средой. Это и обусловливает активность субъекта»[31]; «Эмоции и потребности — это «чувствуемое» противоречие между внутренним состоянием организма и условиями его существования и в силу этого они являются двигателем, источником всей его активности»[32].
Конечно, абстрактно говоря, возможен и такой сценарий, и он нисколько не менее правдоподобен в сравнении с предложенным Леонтьевым. Более того, точка зрения К.К. Платонова содержит в себе момент, который, кажется, делает ее предпочтительной — неразрывную связь психических феноменов с целостным состоянием организма, с теми протекающими в нем процессами, которые конституируют его в качестве живого. В гипотезе же А. Н. Леонтьева психический процесс представлен лишь как обслуживающий жизнь, но не несущий в себе живого начала, потому, как уже отмечалось, то, с чем связывает сущность психики Леонтьев, легко реализуемо на технических системах. Однако это соображение носит лишь косвенный характер. Что же касается аргументации самого К.К. Платонова, то она, в сущности, сводится к указанию на установленное наукой «наличие двух различных афферентных систем в кожной чувствительности человека — протопатической [хронологически более ранней — Б.Ш.] и эпикритической. Протопатическая система генетически более древняя и ее раздражение дает бурные аффективные реакции. При этом не происходит познание качества и места приложения раздражающего агента. Эпикритическая чувствительность дает отражение объективных качеств внешних воздействий»[33]. Но и это — не более чем косвенное свидетельство, ибо на разных этапах филогенеза одна и та же функция в принципе может реализоваться посредством разных структур. Главная же слабость позиции К.К. Платонова состоит в том, что он не показывает, даже не намекает, на то, какова сущностная связь между потребностными состояниями организма и субъективными феноменами, и почему эти состояния, сугубо физиологические по своему содержанию, не могут непосредственно инициировать активность
8
организма, почему между ними должно затесаться эмоциональное состояние, какова его собственная сущность.
3.Гипотеза П.К. Анохина.
В известном смысле промежуточную позицию между двумя рассмотренными выше занимает гипотеза П.К. Анохина. Для него в первичных психических фактах представлен не внешний (как у Леонтьева) и не внутренний (как у Платонова) полюса взаимодействия организма со средой. По его предположению, они непосредственно выражают само отношение этих двух взаимодействующих сторон. Самые ранние психические феномены — ощущения, однако отнюдь не чисто когнитивные, о каких ведет речь Леонтьев. Факторы, вызывающие первичные ощущения, имеют непосредственное жизненное значение, угрожают самому существованию организма. Поэтому, в отличие от обычных физиологических реакций, они требуют не просто реакции со стороны той или иной подсистемы организма, а мобилизации всех его возможностей для мгновенного и точного ответа. Вот здесь-то, по мнению П.К. Анохина, и приходит на помощь нечто качественно новое, надфизиологическое — ощущение. «Здесь следует отметить одну принципиальную особенность первичных ощущений или даже предощущений. Они приобрели глобальность, фокусированность целого организма на одном каком-то качестве состояния, которое уже не локализовалось только по какому-либо отдельному органу. Это и была самая высшая интеграция всех частей организма на одном фокусе — ощущении. Одновременно с этой интеграцией приобреталось и качество этого ощущения, особенно отрицательное, нечто подобное болевому, которое являлось самым верным сигналом к смертельному разрушению организма»[34]. «В ощущении организм получил свою высшую интеграцию, всегда формирующую адекватную реакцию по отношению жизненного значения данного воздействия»[35]; «…благодаря субъективному отражению организм …получил способность отражать в первичном субъективном состоянии самые разнообразные, но всегда жизненно важные внешние воздействия»[36]; «…категорическим определителем для появления и развития первичных ощущений был критерий «вредности» или «полезности» данного воздействия на организм в смысле сохранения или разрушения жизни …последние [организмы — Б.Ш.] приобрели в этом свойстве ощущения мощное оружие почти моментального и глобального «опознания» жизненного значения данного воздействия на организм, а это обстоятельство значительно ускоряло формирование соответствующих данному моменту приспособительных реакций[37]«.
Аргументируя свою гипотезу, П.К. Анохин показывает, в чем состояла бы эволюционная значимость первичных субъективных феноменов, если бы они действительно были такими, как он их описывает. Но проблема состоит не в консеквенте (следствии) такого условного суждения, а в его антецеденте (условии). Что же касается последнего, то П.К. Анохин усматривает специфику новообразования в его интегральном и оценочном качестве. Но здесь снова возникают вопросы, на которые нет ответов: какова природа интегральности; каким образом оценивается воздействие; какова сущностная связь интеграции и оценивания с субъективным состоянием?
4.Линия Риля – Джемса – Бергсона.
Таким образом, хотя каждая из трех разобранных гипотез имеет право на существование и не лишена сильных сторон, ни одна не обладает достаточной убедительностью. Между тем, существует еще одна концепции природы психики, которая, во-первых, старше, во-вторых, думается, гораздо солидней по своей актуальной и потенциальной аргументации, чем проанализированные выше гипотезы. Речь идет о точке зрения, которую обычно связывают с именем Джемса.
Джемс тоже исходил из спенсеровско-дарвиновской эволюционистской трактовки жизни вообще и психики в частности: «В конце концов немного формул в новейшей психологии оказало более услуг, чем спенсеровское положение, что сущность душевной и телесной жизни заключается в одном и том же, именно в «приспособлении внутренних отношений к внешним»[38]. Общепринято, что с точки зрения Джемса ее главным эволюционно значимым свойством является функция выбора. Вот как лаконично передает его позицию М.Г. Ярошевский: Джемса «вдохновляла воспринятая от Спенсера идея о предназначении сознания в выживании вида. Сознание … бесполезно, когда для приспособления…достаточно наличного
9
запаса реакции… Оно вступает в игру, когда возникают трудности адаптации. В этом случае оно начинает выполнять ряд важных работ: фильтрует стимулы, отбирает из них значимые, сопоставляет между собой и регулирует поведение индивида в новой, непривычной ситуации»[39].
По крайней мере еще два мыслителя — А. Риль и А. Бергсон — независимо от Джемса и друг от друга приблизительно в то же время разрабатывали такую трактовку психики[40], делая, однако, несколько иные акценты.
А. Риль писал: «Сознание вдвинуто между действием внешнего раздражения и отвечающим на него движением, короче: между раздражением и его последствием … Положение сознания между раздражением и его следствием разъясняет нам функциональное значение сознания. Биологическому взгляду представляется оно средством вызывать такие приспособительные движения, которых не высвобождают из себя уже совсем готовые или прирожденные механизмы»[41]. В сравнении с Джемсом, специфика позиции Риля в том, что он ведет речь о выборе не предмета, а движения.
А. Бергсон, как и А. Риль, связывал природу психики прежде всего со свободным (не автоматическим) построением движения. При этом уже в первом своем крупном произведении в 1889 г. [42] он рассматривал вопрос в контексте тщательного интроспективного анализа аффективного и ретроспективного ощущений, в том числе в их соотношении друг с другом. Глубокие и тонкие размышления Бергсона на этот счет далеко не в полной мере ассимилированы последующей наукой, что делает необходимым достаточно подробное рассмотрение его позиции.
«…Следует — писал он — сначала установить различие между так называемыми аффективными ощущениями и ощущениями репрезентативными. Несомненно, эти ощущения постепенно переходят друг в друга, и в большинство наших простых представлений входит аффективный элемент. Но ничто не мешает выделить этот элемент и исследовать отдельно»[43]; «Представляется … маловероятным, чтобы природа, действующая со столь глубоким расчетом, поставила в данном случае сознанию чисто научную задачу осведомлять нас о прошлом или настоящем, которые от нас больше уже не зависят. Следует также отметить, что мы неощутимыми переходами поднимаемся от автоматических движений к свободным, которые отличаются от первых главным образом тем, что содержат аффективное ощущение, помещенное между внешним действием, являющимся поводом движения, и желаемой реакцией, за ним следующей… Если чувства удовольствия и боли присущи некоторым избранным органическим существам, то эти чувства, вероятно, служат для противодействия совершаемой автоматической реакции. Или ощущение не имеет никакого смысла, или оно есть начало свободы»[44]. Роль ощущения, говорит там же Бергсон, «состоит в том, чтобы побудить нас к выбору между автоматическими реакциями и другими возможными движениями»[45].
Однако этим дело не исчерпывается. Бергсону удается-таки «ухватить», по-видимому, на основе тончайшей интроспекции, глубинное и совершенно не видимое обыденному взгляду сущностное содержание психических фактов: «Но как бы могло ощущение противодействовать готовящейся реакции, если бы оно раньше с помощью особых точных признаков не ознакомило нас с природой этой реакции? А чем могут быть эти признаки, если не наброском и как бы подготовкой будущих автоматических движений в глубине испытываемого ощущения? Аффективное состояние должно в таком случае соответствовать не только прошлым потрясениям, движениям или другим физическим явлениям, но еще, главным образом, тем изменениям организма, которые готовы проявиться»[46]. Бергсон считает «наличное состояние сознания скорее указанием на будущую реакцию, нежели психическим выражением прошлого раздражения»[47].
Анализируя проблему интенсивности состояний сознания, Бергсон обнаруживает и раскрывает их общую двигательную природу. «Проанализируйте саму эту склонность, и вы обнаружите тысячи маленьких движений, зарождающихся во всех затронутых органах и даже во всем теле, как будто организм спешит навстречу предвкушаемому удовольствию. Определяя склонность как движение, мы не прибегаем к метафоре. Перед лицом различных удовольствий, предстающих нашему сознанию, наше
10
тело совершенно самопроизвольно направляется к одному из них, словно движимое рефлекторным актом. Мы можем остановить тело, но притягательная сила удовольствия есть не что иное, как это зародившееся движение»[48]. Конечно, не Бергсон обнаруживает присущее аффектам двигательное начало — сама по себе эта мысль известна еще с античности. Но он в конкретном интроспективном исследовании, по сути дела, обнаруживает, «рассекречивает» его как сущностное основание всего сознания (психики), причем в сопряженности со свободой и выбором, и рассматривает вопрос в контексте эволюционного становления и эволюционной значимости психики.
Первоначально абстрагировав аффективные ощущения, чтобы исследовать их отдельно, далее Бергсон пишет: «Мы исследовали аффективные ощущения; отметим теперь, что многие репрезентативные ощущения имеют аффективный характер и вызывают у нас реакцию, учитываемую при оценке их интенсивности…»[49]. В сущности, он обнаруживает ту же природу «…даже когда ощущение остается чисто репрезентативным[50]«. Одновременно он формулирует и «встречный» тезис: «Самые простые факты, содержащиеся в эмоции или в усилии, являются обыкновенно репрезентативными состояниями сознания»[51]. Репрезентативные состояния оказываются своего рода вкраплениями в ткани аффективных состояний. Таким образом, Бергсон вплотную приближается к мысли о единой аффективно-когнитивной ткани субъективной реальности.
В последующих работах Бергсона часть этих ранних положений получила развитие. Ничего не прибавляя, позволю себе привести его идеи на этот счет в наиболее близкой мне логической последовательности. Разумеется, едва ли можно это считать его вполне аутентичной позицией, но полная аутентичность невозможна в принципе.
В той философии, которая не только не оппонировала науке, но, напротив, активно вовлекала ее в свой оборот, Бергсон был одним из первых, если не первым, кто в прямой форме и сознательно вышел за пределы восходящей к Декарту жестко детерминистской парадигмы (применительно к материальному миру). Бергсон исключил из мертвого причинно-следственного царства живые тела. Согласно Бергсону, жизни свойственно стремление, которое «просто утилизирует возможно лучше ту данную наперед энергию, которая окажется к его услугам. Единственное средство для этого состоит в том, чтобы получить из материи такой аккумулятор постоянной энергии, чтобы в любой момент его можно было разрядить и получить необходимую для деятельности работу»[52]. В этот же контекст может быть помещена мысль о том, что «живые существа образуют во вселенной «центры индетерминации»[53]. И этот индетерминизм, как и связанный с ним выбор, присущ уже природе именно самого живого тела, а не привносится в него воздействием субъективных состояний. Роль тела в том, чтобы «избирать один из многих материально возможных способов действия»[54], его специфику среди прочих тел составляет то, «что тело способно, по-видимому, до известной степени избирать…»[55].
В то же время Бергсон не только не забывает о своей трактовке субъективности как выбора, но и развивает ее. Одно из основных направлений развития — установление связи субъективности с переместительной активностью тела. «Я исследую те условия, при которых возникают эти аффекты, и нахожу, что они всегда вклиниваются между воздействиями, получаемыми мною извне, и теми движениями, которые я собираюсь совершить… Подобного рода чувствительность всегда появляется в органическом мире именно в тот момент, когда природа, наделив живое существо способностью передвигаться в пространстве, сообщает данному биологическому виду посредством этой чувствительности о тех общих опасностях, которые ему угрожают, и предоставляет индивидуумам возможности принимать меры предосторожности, чтобы их избежать»[56]. В этой же связи он формулирует и следующее весьма значительное общеонтологическое положение: «Действие, к которому приводит аффективное состояние, не принадлежит к числу тех, которые могут быть строго выведены из предыдущих феноменов, как одно движение из другого, а следовательно, добавляет нечто действительно новое во вселенную и ее историю»[57].
Продолжая, таким образом, рассматривать аффективное состояние в качестве своего рода субстанции субъективного, которая к тому же несет в себе индетерминистское творческое начало, Бергсон в то же время несколько
11
смещает конкретный акцент своих размышлений на анализ репрезентативных феноменов — восприятий, образов. Он окончательно устраняет разрыв (но, разумеется, не различие) между аффективными и репрезентативными феноменами: «Между аффективным чувством и восприятием существует различие лишь в степени, а не по существу[58]«. Соответственно, последние также несут в себе инициирование действия. Более того, «…побуждение… и есть само восприятие»[59] (имеется в виду: именно в побуждении и состоит сущность самого восприятия); «…настоящий смысл восприятия в целом заключается в тенденции тела к движению»[60]. Однако в репрезентативном феномене энергия побуждения обретает свою конкретную определенность, которая заключается в том, что «образы могут быть представлены сознанием, только если наметятся, в виде набросков или тенденций, те движения, посредством которых образы могли бы быть инсценированы в пространстве, — я хочу сказать, тело приобретет те или иные поведенческие установки, и будет извлечено все то имплицитное содержание образов, которое связано с пространственным передвижением»[61]; «Мое восприятие предназначено именно для того, чтобы рисовать в совокупности образов, в виде проекции или отражения, виртуальные, или возможные, действия моего тела»[62]. Эту проективную функцию, которую Бергсон ранее угадал в аффекте, он, развив и конкретизировав идею, сместил теперь к репрезентативному полюсу, в то же время, не противореча себе, ибо, как уже отмечалось, устранил разрыв аффективного и репрезентативного.
Другая линия развития представленных выше ранних положений связана с трактовкой предназначения нервной системы. Невозможно не восхититься потрясающей интуиции Бергсона, сумевшего разглядеть, вопреки не только предшествующей, но и едва ли не всей последующей физиологии, что в основании, в первоначале ее — нервной системы — также лежит отнюдь не жесткий детерминистский принцип, а нечто прямо противоположное. «Клетки различных областей коры (так называемых сенсорных зон), расположенные между конечными разветвлениями центростремительных волокон и двигательными клетками района Роландовой борозды, позволяют воспринятому возбуждению произвольно использовать тот или иной механизм спинного мозга, то есть выбирать свой конечный эффект»[63]; «Головной мозг… — пишет он — представляет [собой] центр, в котором периферическое возбуждение связывается с тем или другим двигательным механизмом, но уже избранным произвольно, а не навязанным внешней необходимостью. С другой стороны, так как громадное многообразие двигательных путей может открыться все сразу, перед одним и тем же возбуждением, пришедшим с периферии, то возбуждение это в состоянии разделяться между ними до бесконечности, а следовательно, теряться в бесчисленных двигательных реакциях, едва-едва зародившихся. Таким образом, роль головного мозга заключается то в том, чтобы провести полученное движение к органу выбранной реакции, то в том, чтобы открыть для этого движения всю совокупность двигательных путей и дать ему таким образом возможность наметить все возможные реакции, которые оно предполагает, расчлениться между ними и рассеяться. Другими словами, головной мозг представляется нам инструментом анализа по отношению к воспринятому движению и инструментом селекции по отношению к движению выполняемому»[64]; «Мозговые вибрации… набрасывают в каждый данный момент план его [моего тела — Б.Ш.] возможного поведения»[65]. «Зона индетерминации предполагается самой структурой нервной системы, которая приспособлена скорее именно для того, чтобы обеспечить действию множественность возможных путей, чем для того, чтобы создавать представления»[66]. И, разумеется, в свете индетерминистского понимания как субъективности, так и природы нервной системы, именно в этом, не ограничиваясь банальной констатацией соответствия, Бергсон усматривает их сущностную связь: «Но если нервная система, от низших животных к высшим, ориентирована на все менее и менее однозначно заданное действие, то не следует ли думать, что и восприятие, прогресс которого определяется тем же самым правилом, тоже, как и нервная система, целиком ориентировано на действие, а не на чистое познание? И не должно ли в таком случае само растущее богатство этого восприятия просто символизировать растущую долю неопределенности, неоднозначности, имеющей место при выборе живым существом его поведения относительно окружающих вещей?»[67].
12
Понимание предназначения психики как свободы и выбора, пусть не в столь глубоко проработанном виде, как у Бергсона, утверждалось и стало доминирующим в мировой литературе. В известной мере этому способствовало общее преодоление механистического — в широком смысле этого слова — подхода к поведению. Значительная заслуга в этом принадлежит Г. Дженнингсу, автору вышедшей в 1906 г. книги «Поведение низших организмов». В полемике с выдвинутой Ж. Лебом в 1890 г. теорией тропизмов, согласно которой поведение низших животных объясняется строго детерминистски, на основе физико-химических закономерностей, Г. Дженнингс в своих, ставших впоследствии классическими, экспериментах показал, что в действительности оно строится по принципу проб и ошибок.
Одним из тех, кто наиболее точно зафиксировал ее место психики в рассматриваемом контексте, был Э. Кречмер: «Большую важность представляет обнаруженный историей развития факт, что у более высоко стоящих живых существ реакции, имеющие характер отбора, все более и более извне переходят вовнутрь. Они все меньше развертываются на периферических органах движения и, напротив, все больше в центральном нервном органе. Новое раздражение по большей части уже не вызывает видимой бури перепроизведенных движений, а лишь невидимую для глаз последовательность физиологических состояний организма, конечным результатом которой является готовое целесообразное движение. «Пробование», таким образом, теперь уже не совершается на шкале самих движений, а только как будто на шкале зародышей движений»[68]; «Мы видели, что характерной чертой у низших животных являлось то, что приспособление к новым внешним раздражениям происходило с помощью перепроизводства движений и что только на более высоких ступенях развития «пробование» переносится извне вовнутрь, из зоны движений в зону зародышей движения, так что сразу после невидимого психического отбора обнаруживается и самый целесообразный ответ на раздражение на двигательной поверхности»[69].
Линия Риля-Джемса-Бергсона, несомненно, обладает глубокой аргументационной основой и эвристическим потенциалом. Однако и здесь ключевой вопрос – как и почему в ходе эволюции зажигается «внутренний свет» сознания – остается без ответа[70].
[1] Там же.
[2] Значение этого термина в интерпретации А.Н. Леонтьева несколько уже обычного,
и я сохраняю здесь эту особенность.[3] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с.172.
[4] Там же, с.62.
[5] Там же, с.7.
[6] Там же, с.8.
[7] Там же, с.9.
[8] Там же, с.26.
[9] Там же, с.9.
[10] Там же.
[11] Там же, с.19.
[12] Там же, с.27.
[13] Там же.
[14] Ярошевский М.Г. История психологии. М.,1984, с.283.
[15] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с.43.
[16]Там же, с.28.
[17]Там же, с. с.41.
[18]Там же, с.42.
[19]Там же.
[20] Там же, с.43.
[21] Там же, с.44.
[22] Там же, с.45.
[23] Там же.
[24] Там же, с.45-46.
[25] Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность. София, 1969, с.123.
[26] Там же.
[27] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с. 44.
[28] Там же, с. 63.
[29] Там же.
[30] Кроме выдвинутых критических соображений, нельзя не упомянуть о том, что в совместных
экспериментах Э.А. Костандова и Ю.Л. Арзуманова удалось — по оценке самих исследователей —
выработать условные рефлексы на подпороговые раздражители (Костандов Э.А. Сознательное и бессознательное в свете современных исследований мозга человека // Мозг и сознание. М.,1990.,
с. 68). Если эти результаты будут признаны научным сообществом, гипотезу А.Н. Леонтьева
можно будет считать опровергнутой строго экспериментально.[31] Платонов К.К., Шингаров Г.Х. Эмоции, чувства и воля как формы отражения действительности //Ленинская теория отражения и современность. София,1969, 180.
[32] Там же.
[33] Там же, с. 177.
[34] Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность. София, 1969, с.127.
[35] Там же.
[36] Там же, с.128.
[37] Там же, с. 126.
[38] Джемс. Психология. М.,1991, с.20.
[39] Ярошевский М.Г. История психологии. М.,1984, с.323.
[40] Следует также подчеркнуть, что функция выбора традиционно рассматривалась как важнейший
атрибут души. Новация Риля, Бергсона и Джемса состояла в том, что они интегрировали это
«общее место» метафизики в эволюционный контекст.[41] Риль А.. Теория науки и метафизика с точки зрения философского критицизма. М.,1887, с.238.
[42] Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания// Соч. в 4-х т. Т.1. М., 1992.
[43] Там же, с.64.
[44] Там же, с.65.
[45] Там же.
[46] Там же.
[47] Там же.
[48] Там же, с.67.
[49] Там же.
[50] Там же.
[51] Там же, с.81.
[52] Бергсон А. Собр. соч. Т.1. СПб., 1899, с.179.
[53] Бергсон А. Материя и память // Соч. в 4-х т. Т.1. М., 1992, с.179.
[54] Там же, с. 168.
[55] Там же.
[56] Там же, с.166.
[57] Там же, с.167.
[58] Там же, с.190.
[59] Там же, с.185.
[60] Там же.
[61] Там же, с.163.
[62] Там же, с.169.
[63] Там же, с.174.
[64] Там же, с.175.
[65] Там же, с.170.
[66] Там же, с.177.
[67] Там же, с.175.
[68] Там же, с. 97.
[69] Там же, с.142.
[70] Несколько лет назад автором данной стати предложена концепция, представляющая собой вариант ответа на этот вопрос. См, например: Душа и тело. Курган. Изд-во Курганского университета, 1997; Субъективность. Свобода. Пространство // Полигнозис, № 1, М.,1998; Становление свободы: от природного к социокультурному бытию:. – Курган. Изд-во «Зауралье», 2002.