Персональный сайт Бориса Шалютина — философа, профессора, автора научных и публицистических работ

Метка: антропосоциогенез

  • АНТРОПОСОЦИОГЕНЕЗ: ПРОБЛЕМЫ НАЧАЛА И ЗАВЕРШЕНИЯ

    // Проблема ценностей общества и личности в философии: Сб.науч.тр. – Курган: Изд-во Курганского гос.ун-та, 2002. С. 143-156.

    Аннотация

    В статье рассматриваются философские проблемы начала и завершения антропосоциогенеза. Анализируются предпосылки перехода от биологического к социокультурному способу существования, роль целенаправленного поведения, орудийной деятельности, подражания, опредмечивания и языка в становлении предкультуры и социальной общности. Обосновывается тезис о том, что социогенез начинается раньше антропогенеза и именно формирующаяся социокультурная реальность стимулирует последующие биологические изменения человека. В качестве критерия завершения социогенеза рассматривается подчинение основных животных инстинктов социокультурной детерминации, включая родительский инстинкт. Особое внимание уделяется детскому жертвоприношению как предельному выражению подчинения природного начала социально-культурным нормам и ценностям.

    Ключевые слова: антропосоциогенез, антропогенез, социогенез, предкультура, культура, детское жертвоприношение

    ANTHROPOSOCIOGENESIS:
    THE PROBLEMS OF ITS BEGINNING AND COMPLETION

    Abstract

    The article examines the philosophical problems of the beginning and completion of anthroposociogenesis. It analyzes the prerequisites for the transition from a biological to a sociocultural mode of existence, focusing on the role of purposeful behavior, tool use, imitation, objectification, and language in the emergence of preculture and social community. The author argues that sociogenesis begins before anthropogenesis and that the emerging sociocultural reality stimulates subsequent biological changes in humans. The completion of sociogenesis is understood as the subordination of the major animal instincts to sociocultural determination, including the parental instinct. Particular attention is paid to child sacrifice as an extreme expression of the subordination of the biological to socially and culturally established norms and values.

    Keywords: anthroposociogenesis, anthropogenesis, sociogenesis, preculture, culture, child sacrifice

    2002 Шалютин Б.С. Антропосоциогенез. Проблемы начала и завершенияСкачать

    Текст:

    Немного найдется тем, в такой мере приковывающих к себе внимание людей, как тема антропосоциогенеза, что, впрочем, совершенно естественно и не требует объяснений.

    Немало людей, в том числе принадлежащих к научному сообществу, занимают в этом вопросе позицию креационизма. Однако креационизм может быть разный. Существует, например, достаточно широко распространенный взгляд, смысл которого сводится приблизительно к следующему:  создав мир, Бог определил направление и общие принципы эволюции, в соответствии с которыми на определенном этапе сформировался человек. Пытаться рационально оспаривать креационизм такого рода было бы  сегодня просто безграмотно. Не только конкретно-научное, но и философское осмысление этой проблемы может быть выполнено нейтрально в отношении вопроса бытия Бога. В этой связи стоит вспомнить сказанные, правда, по другому поводу слова христианина Лейбница: «Я могу воздать лишь хвалу этому …[взгляду, признающему], что Бог может сделать более того, что мы в состоянии понять, и что, таким образом, в догматах веры могут заключаться непостижимые для нас тайны, но я не желал бы, чтобы в обычном ходе вещей прибегали к чудесам и допускали абсолютно непонятные силы и действия. Ведь в противном случае под предлогом божественного всемогущества мы дадим слишком много воли плохим философам…»        (1, 61). Итак, обсуждая эту тему, я не буду апеллировать к чудесам, тем более, что, как справедливо замечает А.А.Зубов, с каждым годом антропология, и главным образом палеоантропология, предоставляет все больше научных доказательств последовательной, длящейся миллионы лет, эволюции человеческого рода (2).

    Не знаю, найдется ли другая проблема, по которой научная и учебная литература содержала бы такое обилие противоречий, как проблема антропосоциогенеза. Основных причин здесь, по-видимому, три. Первая:

    144

    наглое невежество и безответственность. Люди с солидными учеными степенями и званиями продолжают воспроизводить некогда общепринятые, но уже десятки лет назад опровергнутые и оставленные наукой утверждения. Вторая: настоящих, подлинно научных, исследований по антропосоциогенезу очень много во всем мире, и, соответственно, есть множество альтернативных концепций, альтернативных интерпретаций и т.п. Третья: обновление фактологической базы палеоантропологии сегодня происходит исключительно быстро, и научные, а также и учебные, публикации, претендующие на какие-то обобщения, стареют «на глазах».

    Наиболее важными с философской точки зрения здесь являются, на мой взгляд, темы начала, общей логики и верхней границы антропосоциогенеза.

    1.Предпосылки и начало антропосоциогенеза

    В рамках животного мира значительную эволюцию претерпевает психика. Между психическим развитием мухи и обезьяны, разумеется, огромная разница. Одна из наиболее важных тенденций этого развития – удлинение цепей целенаправленного поведения.

    Если в рамках инстинктивного поведения, как известно, развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель. В свете цели происходит оценка ситуации и выстраивается цепочка шагов.

    Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо более длинными, чем это принято считать. Известнейшая исследовательница поведения шимпанзе в природе Джейн Гудолл описывает, например, такой случай: «Как правило, стоит одному шимпанзе отделиться от группы, расположившейся на отдых, и решительно направиться прочь,  как все  остальные тоже встают и идут за ним. Подобное начинание может исходить не только от вожака, но и от самки и даже подростка. Однажды Фиган [шимпанзе-подросток, неоднократно проявлявший удивительную сообразительность — Б.Ш.] пришел на станцию в составе большой группы и поэтому  смог  ухватить всего лишь парочку бананов. Вдруг он встал и решительно затопал в лес. Остальные последовали за ним. Минут через десять он вернулся в полном одиночестве и спокойно съел свою долю бананов… в дальнейшем описанная сцена повторялась снова и снова … Не вызывало сомнений, что он делал это намеренно» (3, 74).

    Цепи целенаправленного поведения, на построение которых способны высшие антропоиды, достаточны для изготовления и использования орудий труда. Дж. Гудолл впервые наблюдала общеизвестный сегодня способ добывания термитов, когда шимпанзе сначала заостряют и очищают несколько палочек, затем вставляют палочку в термитник, вынимают и

    145

    слизывают «вцепившихся» термитов. Эта палочка – подлинное орудие труда: не готовый предмет природы, а преобразованный субъектом. Вряд ли проще поведение шимпанзе при раскалывании орехов камнями. При этом «примечательно, что, например,  в национальных парках Таи (Кот-д’Ивуар) и Боссоу (Гвинея) каждый шимпанзе имеет свои излюбленные каменные орудия — «молоток и наковальню», носит их за собой или прячет в определенных местах, которые четко запоминает. Более того, некоторые особи используют также третий камень в качестве клина, чтобы поддерживать поверхность «наковальни» в горизонтальном положении и придавать ей устойчивость. Камень, служащий клином, — это в сущности метаорудие, ибо применяется для усовершенствования орудия первичного» (2, 93).

    В свете проблемы антропосоциогенеза большое значение имеет также способность высших антропоидов негенетически транслировать поведенческие находки от особи к особи и от поколения к поколению. Ни добывание термитов обработанными палочками, ни умение собрать воду губкой из разжеванных листьев, ни раскалывание орехов камнями не запрограммировано у шимпанзе генетически. «Использование конкретных материалов в качестве орудий – отмечает, например, М.Л. Бутовская – передается в популяциях этого вида как традиция. Самки шимпанзе из Таи, например, не только раскалывают орехи в присутствии своих детенышей, но и явно стимулируют их (наказанием или поощрением) к освоению оптимальных навыков колки» (2, 93).

    Пожалуй, революционную роль в изменении представлений о возможностях высших антропоидов, в изменении отношения к ним сыграли сенсационные опыты Гарднеров по обучению шимпанзе амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Многочисленные последующие эксперименты Премака, Румбо и других (4) показали, что шимпанзе, бонобо, гориллы способны осваивать сотни лексических единиц, понимать сложные синтаксические (т.е. логические) конструкции, осваивать компьютер и т.д. Конечно, это результат целенаправленной работы выдающихся ученых, но он показывает принципиальные возможности высших антропоидов, то есть то, на что они, включая наших животных предков, в принципе способны.

    Нельзя в этом контексте не упомянуть и следующий результат изучения группового поведения и отношений высших обезьян: «Немалую роль в социальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль «личности» отдельных членов группы, в первую очередь — лидера. Как видим, социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны» (2, 95).

    146

    Переворот, произошедший за последние 30 лет в научных представлениях о возможностях антропоидов, оказался столь решительным, что порою встречаются суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка» (2, 94). Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненным будет то утверждение, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к культуре.    Она вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.

    Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза было значительное природное изменение. Было это изменение климата или вытеснение наших предков из их мест обитания другими животными, или что-то еще – тема дискутируемая, но в принципиальном плане это не столь уж важно. Ясно, что в стабильных природных условиях все животные виды продолжали бы успешно воспроизводить себя и свои сложившиеся формы поведения.

    Вследствие значительного изменения природных условий прежние адаптации стали неадекватны. В таких обстоятельствах природа знает два сценария развития событий. Первый: вид просто вымирает (смягченный вариант – исчезают «затронутые» популяции); второй: если изменение условий происходит достаточно медленно, то с видом происходят биологические изменения, вплоть до формирования нового вида, который и сохраняется. Собственно говоря, второй вариант «снимает» первый.

    Уровень психического развития наших предков, означавший, что природная эволюция подвела их вплотную к культуре, сделал возможной для них реализацию другой, более быстрой и эффективной, стратегии адаптации. Возможность этой стратегии прежде всего основывалась на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (то есть, иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям), а также передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.

    Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, образующий предкультуру. Наши предки остаются внешне, биологически, теми же животными, но постепенно радикально меняется их образ жизни. Впервые адаптация к существенно новым условиям происходит без изменения биологической организации, только за счет

    147

    изменения образа жизни.

    Оценить предельный объем предкультуры сегодня принципиально невозможно уже потому, что задачи количественного измерения культуры никогда не ставились. В качестве ориентира, по которому можно составить какое-то представление об этом объеме, можно, например, использовать данные по освоению языка высшими обезьянами. Это сотни (а по некоторым источникам свыше тысячи) лексических единиц. Разумеется, очень трудно «перевести» лексические единицы в операциональные и другие составляющие культуры. Тем не менее, ясно, что можно говорить о превышении предкультурой жизненного творческого потенциала отдельного животного, как минимум, на многие сотни поведенческих находок. Речь идет не о более или менее факультативных приращениях, несколько повышавших адаптированность  животных той или иной группы и ранее, аналогично тому, что известно у современных высших обезьян.  Речь идет о другом качестве — о такой совокупности поведенческих новаций, которая оказалась достаточной для освоения существенно новых природных условий.

    Впервые в истории живой природы возникает устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления, — предкультура. Ее носителем оказывается общность. Соответственно, общность как носитель предкультуры есть уже нечто качественно отличное от обычных животных групп. Она становится предсоциальной общностью. Разумеется, эти изменения сказываются на структуре общности, на системе внутренних взаимоотношений в ней и т.д. Распространенный в фантастике сюжет об обезьяньей цивилизации имел исторический (точнее, доисторический) прообраз.

    Предсоциальная общность становится самостоятельной онтологической единицей. Если у животных, ведущих групповой образ жизни, характер организации группы в основном задан генетически, то о предсоциальной общности этого сказать нельзя. Животная группа не противостоит виду как нечто иное. Как и индивид, она представляет собой форму существования вида. Вид существует посредством организованных в группы индивидов. Предсоциальная общность уже не есть форма проявления вида. Она – нечто принципиально иное. Она обретает собственную логику существования и развития. Этой логикой становится эволюция предкультуры, впоследствии перерастающей в культуру, а тем самым и предсоциальная общность становится социальной.

    Превращение предкультуры в культуру, а тем самым и предсоциальной общности в социальную, – исключительно долгий процесс. Тем не менее, вопрос проведения принципиальной границы между развитой предкультурой и зародышевой культурой важен и методологически, и онтологически. Для ответа на него нам придется кратко коснуться вопроса о сущности живого       (5,  9-15).

    148

    Живой организм за счет аккумулированной его собственным телом энергии осуществляет обмен веществ, при этом по истечении определенного временного отрезка его вещество обновляется полностью. Однако себетождественность организма не утрачивается. Она состоит в обеспечиваемом генетически сохранении его формы (структуры, организации). Сохранение морфологической формы обеспечивает себетождественность организма и в аспекте функционально-динамической структуры его жизнедеятельности, как на уровне физиологических процессов, так и – для животных – на уровне поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. Непрерывное обновление материи организма является механизмом, обеспечивающим его  себетождественность как себетождественность формы. Старение и смертность развитых организмов обусловлены, в конечном счете, неизбежными ошибками в процессах редупликации формы. Однако неразрешимая на уровне индивида проблема практически вечного сохранения формы решается на уровне вида, использующего дополнительные формозащитные механизмы. В их числе – сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. Мир живого – это мир форм, транслируемых посредством особого материального субстрата, который аккумулирует в себе энергию, обеспечивающую диссимиляционно-ассимиляционный обмен веществ со средой, обслуживающий это формосохранение. Форма, став самостоятельной онтологической единицей, нашла себе устойчивый способ трансляции – самообновляющуюся материю, которую мы и называем живой. Мир форм, сохраняющихся за счет живой (т.е. саморазрушающейся и самовозмобновляющейся материи), — такова сущность биологической ступени эволюции сущего.

    У неподвижных организмов процесс их жизнедеятельности представляет собой функцию – в математическом смысле слова, – жестко задаваемую двумя аргументами, генетическим и средовым. С появлением подвижности (локомоции) возникает принципиально новый, поисковый или ориентационный, тип  активности, в силу которого жизнедеятельность перестает быть жестко детерминированной. Живые организмы находят на основе проб и ошибок ситуативные поведенческие решения, которые сразу после завершения уходят в небытие.

    В дальнейшем ориентационная активность интериоризуется, возникает внутренний ориентационный процесс, онтологически тождественный психике (5, 25-48). Внутреннее моделирование и отбор возможных действий, выполняемые на нервном субстрате, предшествуют внешнему поведению, резко повышая эффективность последнего. При этом по мере развития

    149

    психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но со смертью особи, то есть с прекращением существования ее организма, в котором была субстратизирована эта поведенческая схема, последняя уходит.

    Впоследствии в животном мире формируется механизм подражания. Его природа еще во многом неизвестна, однако здесь нет возможности углубляться в этот вопрос. Функционально смысл подражания заключается в том, что субстратизированная в одном организме схема действия при ее развертывании может повторяться, а затем субстратизироваться другим организмом. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттеррны, остается живая материя, поэтому все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.

    Как уже упоминалось, высшие животные способны создавать простейшие орудия. Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудийной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к тому, что целенаправленно преобразованные элементы внешней природы приобретают надситуативный статус и автономное от некоторого конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.

    То, что развитие динамических структур приводит к формированию у них устойчивой субстратной основы, является весьма общей тенденцией. Так, по-видимому, возникла сама жизнь (5,14-15), так сформировалась нервная система, и т.п. То же происходит и с возникновением опредмечивания. Специфика заключается в том, что в данном случае субстратом становится не живое вещество, а целенаправленно преобразованная неживая природа. Таким образом, появляется нечто радикально новое, происходит выход за пределы биологического уровня организации. Он, еще раз повторю, заключается в том, что носителем поведенческих форм (структур, паттернов) становится не живая, то есть самообновляющаяся в процессе инициативного метаболического взаимодействия со средой, а внешняя

    150

    неживая природа. Тем самым внутри предкультуры появляются начала культуры, а в рамках предсоциальной общности формируются начала общности социальной.

    В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают отношения и взаимодействия в рамках новых форм поведения и в связи с ними. Природа наделила животных, в особенности ведущих групповой образ жизни, системами коммуникации. Но этими генетически заданными системами, разумеется, не предусмотрены принципиально новые взаимодействия. Следовательно, начинает формироваться новая, надбиологическая система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от так называемых языков животных является отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.

    Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная, реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – адаптированность не только к природе, но и во все большей степени – к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения возникает и развивается его противоречие с возможностями животного организма. Это касается и технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[1]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.

    Здесь стоит особо подчеркнуть следующее. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза, не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков. Поэтому, на мой взгляд, будет правильным сказать, что начало социогенеза предшествует началу антропогенеза. В рамках единого процесса антропосоциогенеза социогенез начинается раньше и стимулирует начало антропогенеза.

         Хотя отдельные социокультурно обусловленные биологические изменения могут быть нейтральны с точки зрения своей биологической значимости, расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку

    151

    доминирующей становится логика социокультурной адаптации, это означает, что с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Это означает, что по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно, прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.

    После того, как наш предок превратился в ущербное животное, Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест. «Человек как зоологический вид не может жить и нормально функционировать, не включаясь в социальный процесс… Биологическая природа человека не может реализоваться без приобретения им социальной сущности» (6, 9).

    2.Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза

    На мой взгляд, совершенно точно трактует сущность социогенеза       Ю.Семенов, видя ее в обуздании основных биологических инстинктов (7). Действительно, для обладающих психикой животных инстинкт представляет собой форму детерминации индивидуального поведения со стороны вида. Что касается общества, то оно существует только через поведение индивидов. И пока поведение в основных чертах определяется совокупностью инстинктов, общества нет. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый онтологический уровень, когда формируется система детерминации поведения, побеждающая инстинктивную.

    На более конкретном уровне анализа Ю.Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи; во-вторых, полового инстинкта посредством формирования полового табу и дуально-родовой организации. Однако представляется, что ограничиться этой парой нельзя. Дело в том, что у высших животных на первый план выходит родительский инстинкт. Возрастание его роли обусловлено следующими обстоятельствами.

    У животных, появляющихся на свет с практически готовым набором поведенческих программ (например, у насекомых), никакой заботы об уже родившемся потомстве, разумеется, нет. Бессмысленная там, она возникает на более высоких уровнях живого. Чем выше уровень развития, тем  больше доля индивидуальной самодетерминации особи в построении поведения. Детеныш здесь рождается не с готовыми поведенческими программами, а с «полуфабрикатами». Родившись, следовательно, он еще не может самостоятельно обеспечивать свое существование, так сказать, не умеет жить.

    Как нельзя научиться плавать на берегу, так нельзя научиться жить,

    152

    не живя. Детеныш учится жить в процессе самой жизни. Но, не умея жить, он не может обеспечить себя  едой, питьем да и вообще рискует на каждом шагу. Поэтому природа должна была обеспечить детенышу страховочный механизм. Таким страховочным механизмом и стал родительский инстинкт.

    В соответствии с «задачами», которые «ставит» вид перед индивидами, последние должны обеспечить продолжение вида в новых индивидах. У развитых животных для этого недостаточно обеспечить появление потомства на свет. Необходимо «провести» его от рождения до способности жить самостоятельно. И чем выше эволюционная ступень, чем сложнее поведение, тем, соответственно, сложнее и дольше решается эта задача. Поэтому количество детенышей на высших ступенях животного мира невелико. Соответственно, тем выше «цена» каждого уже родившегося детеныша. Именно поэтому родительский инстинкт и обретает здесь столь высокий статус.

    Что касается человека, то здесь возникает и еще одно дополнительное обстоятельство. Дело в том, что формирование прямохождения затруднило родовую функцию в связи с изменением формы таза у женщины. Это оказалось в прямом противоречии с тенденцией развития мозга. Способ, который «нашла» эволюционирующая природа с целью разрешения этого противоречия, заключается в том, что человеческий ребенок рождается с несопоставимо менее развитым относительно взрослой особи мозгом, чем детеныш любого другого существа. Если, например, у шимпанзе объем мозга у новорожденного составляет 65% от взрослой особи, то у человека – только 25% (8). Никто не рождается столь беспомощным, как человек, ни у кого нет столь сложного поведения, как у человека, и, соответственно, ни у кого нет и столь продолжительного детства, столь сильной и длительной потребности в родительской опеке. Поэтому относительный вес родительского инстинкта в сравнении с другими инстинктами у человека еще выше, чем у самых развитых животных. Поэтому, говоря о завершении социогенеза, тему родительского инстинкта обходить нельзя.

    История человечества содержит немало страшных страниц. Но, может быть, самое жуткое и отвратительное – это детские жертвоприношения. Поражает их размах и распространение: карфагеняне, моавитяне, эллины, сирийцы, римляне, ольмеки (первая центрально-американская цивилизация, сформировавшаяся более 3000 лет назад)… Список народов, порой далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, в древнейшей истории которых детские жертвоприношения были обычным делом, легко может быть продолжен. И это то, что мы знаем, не говоря уже о том, что навсегда потерялось во тьме веков. Важно отметить, что распространенной была практика принесения в жертву детей царей, вождей, аристократов, т.е. самых высших слоев общества.

    Вот что пишет, например, исследователь карфагенской культуры      

    153

    Ю.Циркин относительно жертв, приносившихся богу солнца и плодородия Ваалу: «Антропологические исследования останков таких жертв показали что 85% жертв были моложе шести месяцев… ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами…» (9, 180-182)(Выделено мной – Б.Ш.). Правда, позже карфагеняне стали покупать для таких целей чужих детей. Однако, терпя военное поражение от Агафокла, теснимые его войсками, они сочли, что божество мстит им за использование подставных жертв. Решено было компенсировать обман. По данным Ю.Циркина, «При осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей — из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно» (9). Вообще же, как он отмечает далее, «детские жертвоприношения совершались ежегодно» (9).

    В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. Привычные объяснения в смысле угощения богам, чтобы их задобрить, сами по себе ничего не объясняют. С чего это боги так полюбили именно мясо царских отпрысков?

    В действительности как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением победы социокультурного начала в человеке над началом животным.

    Обуздание пищевого инстинкта способствовало, например,  развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских (7). В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.

    Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность.

    Ведущая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что «коридор», задаваемый видом физическим индивидам, становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации.

    154

    Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.

    Но  по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают разбиваться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И это значит, что пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. И хотя он становится шире, это расширение в принципе находится как раз в соответствии с основной общей тенденцией животной эволюции. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.

    И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.

    Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта.  Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.

    Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции  — праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры.  И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.

    Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.

    В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал от Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания  не рассказывает о тех бурях, которые должны были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам все-таки делает то, что говорит ему Бог. И лишь когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве

    155

    останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды  и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса» (10, 76).

    Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, их символическое замещение на животные жертвоприношения уже давно произошло. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам – не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором, в отличие от бараньего шашлыка, еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.

    Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, так как подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и, когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества  в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.

    Итак, завершение социогенеза – это постановка под контроль родительского инстинкта.

    Социогенез начинается раньше, а заканчивается позже антропогенеза. Предсоциокультурная, а затем социокультурная реальность, обретая собственную логику развития, стимулирует начало антропогенеза, а впоследствии переход от одной его ступени к другой. Каждая новая антропологическая форма открывает новые возможности социокультурной эволюции, которая и продолжается,  пока и эти возможности не будут исчерпаны.

    Антропологический тип Homo sapiens sapiens сделал возможным обуздание основных животных инстинктов. Мысль о том, что сама биология человека социальна, давно стала банальностью. Чем только ее ни иллюстрируют, и прямохождением, и структурой руки, и т.д. Между тем, безоговорочно главным проявлением социальности человеческой биологии является то, что она сделала возможным подчинение природных начал социокультурным.

    Литература

    1. Лейбниц Г. Новые опыты о человеческом разумении автора системы предустановленной гармонии // Лейбниц Г. Соч. в 4-х т. Т.2. — М., 1983.
    2. Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. № 9. — 1998.
    3. Лавик-Гудолл Дж.,ван. В тени челвоека. — М., 1974.
    4. См. Об этом, например: Резникова Ж.И. «Экология, этология, эволюция», ч.1. Структура сообществ и коммуникация животных. — Новосибирск, 1997.
    5. Подробнее об этом см: Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. — Курган, 2002.
    6. Шалютин С.М. Абстрактное мышление и кибернетика. — Челябинск, 1976.
    7. Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. — М., 1989.
    8. Уайт Э., Браун Д. Первые люди. — М., 1978.
    9. Циркин Ю.Б. Карфаген и его культура. — М., 1987.
    10.  Цитата приведена согласно новому научному переводу И.Ш.Шифмана, см: Учение. Пятикнижие Моисеево. — М., 1993.

    [1] Какие противоречия обозначились первыми – вопрос конкретнонаучного, а не философского исследования.

  • Общество произошло от обезьяны: проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза

    // Человек. 2003. № 3. С. 11-22.

    Аннотация

    В статье рассматриваются проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза. Анализируются предпосылки перехода от биологической к социокультурной форме бытия: развитие целенаправленного поведения, негенетической трансляции поведенческих форм и возникновение предкультуры. Переход к культуре связывается с опредмечиванием деятельности, благодаря которому носителем и транслятором поведенческих структур становится внешняя, неживая природа. Обосновывается тезис о том, что социогенез начинается раньше антропогенеза. Завершение социогенеза связывается с подчинением основных биологических инстинктов социокультурной детерминации; особое значение придается родительскому инстинкту. Детские жертвоприношения интерпретируются как предельно выраженная форма такого подчинения. Делается вывод о взаимной обусловленности социокультурной и антропологической эволюции.

    Ключевые слова: антропосоциогенез; антропогенез; социогенез; происхождение общества; происхождение культуры; предкультура; социокультурная эволюция; инстинкты; родительский инстинкт; социокультурная детерминация.

    Society Evolved from Apes: The Problems of the Beginning and the “Upper Boundary” of Anthropo-Sociogenesis

    Abstract

    The article examines the problems of the beginning and the “upper boundary” of anthropo-sociogenesis. It analyzes the prerequisites for the transition from a biological to a sociocultural form of existence, including the development of goal-directed behavior, non-genetic transmission of behavioral patterns, and the emergence of preculture. The transition to culture is associated with the objectification of activity, through which external, non-living nature becomes a carrier and transmitter of behavioral structures. The article argues that sociogenesis begins earlier than anthropogenesis. The completion of sociogenesis is associated with the subordination of basic biological instincts to sociocultural determination, with particular attention paid to the parental instinct. Child sacrifice is interpreted as an extreme form of such subordination. The article concludes that sociocultural and anthropological evolution are mutually determining processes.

    Keywords: anthropo-sociogenesis; anthropogenesis; sociogenesis; origin of society; origin of culture; preculture; sociocultural evolution; instincts; parental instinct; sociocultural determination.

    2003 Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны: проблемы начала и верхней границы антропосоциогенезаСкачать

    Текст:

    Не знаю, найдется ли другая проблема, по которой литература содержала бы столько противоречий, как по проблеме антропосоциогенеза. Наиболее важными с общефилософской и социологической точки зрения здесь являются, на мой взгляд, темы начала, общей логики и верхней границы антропосоциогенеза.

    Предпосылки и начало антропосоциогенеза

    Одна из наиболее важных тенденций в эволюции психики животных удлинение цепей целенаправленного поведения. Если в рамках инстинктивного поведения развертывание последующего действия обусловлено завершением предыдущего, то при целенаправленном поведении определяющим является психически фиксируемый результат будущего действия, т.е. цель, и вся цепочка шагов выстраивается в свете цели. Такие цепи, особенно у высших антропоидов, могут быть гораздо длиннее, чем полагали еще недавно. Они, в частности, вполне достаточны для изготовления и использования орудий труда. Да, собственно, многие описанные в литературе действия шимпанзе полностью подходят под сколь угодно строгое определение «изготовления орудий труда».

    В свете проблемы антропосоциогенеза большое значение имеет также общеизвестная сегодня способность высших антропоидов негенетически транслировать поведенческие находки от особи к особи и от поколения к поколению. Пожалуй, революционную роль в изменении представлений о возможностях высших антропоидов, в изменении отношения к ним сыграли сенсационные опыты Гарднеров по обучению шимпанзе амслену, американскому жестовому языку глухонемых. Многочисленные последующие эксперименты Премака, Румбо и др.[1] показали, что шимпанзе, бонобо, гориллы способны осваивать сотни лексических единиц, понимать сложные синтаксические (т.е. логические) конструкции, осваивать компьютер и т.д. Конечно, это результат целенаправленной работы выдающихся ученых, но он показывает принципиальные возможности выс-

    12

    ших антропоидов, то есть то, на что они, включая наших животных предков, в принципе способны.

    Нельзя в этом контексте не упомянуть и еще один результат изучения группового поведения и отношений высших обезьян: «Немалую роль в социальной эволюции могут играть история конкретной группы и внутригрупповые традиции. Известно, что шимпанзе в природе сильно отличаются характером использования орудий, техникой добычи пищи, индивидуальными привязанностями взрослых особей. Чрезвычайно велика роль «личности» отдельных членов группы, в первую очередь — лидера. … Социальные структуры и отношения в сообществах обезьян действительно разнообразны»[2]. Встречаются даже суждения, чрезмерно сближающие человека с высшими животными. Так, Л.М. Бутовская считает: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами мало перспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка»[3],

    Разумеется, различия не количественные, а качественные, и о них ниже будет сказано. Однако несомненно, что природа в своей восходящей эволюции вплотную приблизилась к куль-туре, вышла на тот уровень, с которого мог начаться переход к социокультурному миру как новому типу бытия.

    Общепризнанно, что «первотолчком» антропосоциогенеза стало значительное природное изменение, из-за которого прежние адаптации стали неадекватны. В то же время уровень психического развития наших предков создавал возможность для реализации принципиально новой стратегии адаптации, куда более быстрой и эффективной, чем обычные стратегии биологической адаптации. Основывалась эта возможность на двух уже освоенных высшими антропоидами способностях: строить длинные цепи целенаправленного поведения (иначе говоря, решать достаточно сложные ситуативные задачи, творчески изобретая новые способы поведения, адекватные новым условиям) и передавать эти сложные «наработки» следующим поколениям на основе подражания и даже элементарного обучения.

    Со временем формируется достаточно значительный массив таких форм поведения, который можно охарактеризовать как предкультуру. Наши предки остаются биологически теми же животными, но их образ жизни постепенно радикально меняется. Впервые в истории живой природы возникает устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления.

    Оценить предельный объем предкультуры сегодня принципиально невозможно. В качестве ориентира, по которому можно составить какое-то представление об этом объеме, можно, например, использовать данные по освоению языка высшими обезьянами. Это сотни (а по некоторым источникам свыше ты-

    13

    сячи) лексических единиц. Разумеется, очень трудно «перевести» лексические единицы в операциональные и другие составляющие культуры. Тем не менее, ясно, что можно говорить о превышении жизненного творческого потенциала отдельного животного, как минимум, на многие сотни поведенческих находок.  Но главное не в количестве., а в том, что общность как носитель предкультуры – это уже нечто качественно отличное от обычных животных групп. Если животная группа не проти-

    14

    востоит виду как нечто иное и, так же, как и индивидуальная особь, представляет собой форму существования вида, то пред-социальная общность обретает собственную логику существования и развития.

    Превращение предкультуры в культуру, а тем самым и пред-социальной общности в социальную, исключительно долгий процесс. Тем не менее, вопрос проведения принципиальной границы между развитой предкультурой и зародышевой культурой важен и методологически, и онтологически. По нашему мнению, такой границей является изменение механизмов такого универсального для живой природы процесса, как сохранение самотождественности. Организм сохраняет ее за счет генетически обеспечиваемого постоянства морфологической формы и основных параметров поведения. В последнем случае непосредственными факторами детерминации выступают инстинкты, структура которых, в свою очередь, задана генетически. В дальнейшем возникает внутреннее моделирование и отбор возможных действий, предшествующие внешнему поведению и выполняющиеся на нервном субстрате. При этом по мере развития психики внутренне формируемые паттерны уже не исчезают бесследно с завершением действия. Если особь сталкивается с однотипными задачами, то решение не вырабатывается каждый раз заново, а «включается» как готовое. Сформированная схема действия (структура) «консервируется» в нервной системе, благодаря чему прошлое хранится в настоящем, засыпает «до востребования». Но субстрат, носитель «копилки паттернов» остается прежним -нервная ткань.

    На уровне вида используются дополнительные формозащитные механизмы. В их числе сами индивидуальные организмы, сквозь сменяющую друг друга череду которых транслируется видовая форма. Всякий вид, таким образом, оказывается не чем иным, как отлившейся в ходе эволюции жизнестойкой формой, транслирующей себя сквозь время при помощи живого вещества. В этом случае самотождественность поведения поддерживается, помимо инстинктов, механизмом подражания. Функционально смысл подражания заключается в том, что схема действия, субстратизированная в нервной системе одного организма, при развертывании может восприниматься, повторяться, а затем субстратизироваться в нервной системе другого организма. Тем самым схемы, образцы действий, не запечатлеваясь генетически, тем не менее, получают возможность переживать своих авторов. Однако поскольку субстратом, транслирующим поведенческие паттерны, остается живая материя, все эти процессы остаются в пределах биологического уровня организации сущего.

    Сделанные шимпанзе палочки, губки, гнезда и возможные другие приспособления подобного рода остаются ситуативными и неразрывно связанными с изготовителем, как это должно было быть и в начале антропосоциогенеза. Однако развитие орудий-ной и иной природопреобразовательной деятельности ведет к то-му, что целенаправленно преобразованные элементы внешней

    15

    природы приобретают надситуативный статус и автономное от конкретного индивида значение. Целенаправленно преобразованная природа представляет собой, в терминологии Гегеля и Маркса, опредмеченную деятельность. В ней остаются запечатленными те способы деятельности, посредством которых она создавалась. Соответственно, оказывается возможным последующее распредмечивание, прочитывание запечатленных в ней схем действий, в том числе следующими поколениями.

    То, что развитие динамических структур предшествует формированию устойчивой субстратной основы таких структур и является причиной этого формирования, — весьма общая тенденция эволюции материи. Так, по-видимому, возникла сама жизнь, так сформировалась нервная система, и т.п. То же происходит и с опредмечиванием. Но в данном случае происходит выход за пределы биологического уровня организации, появляется нечто радикально новое: носителем поведенческих форм (структур, паттернов) живого становится не живая природа, самообновляющаяся в процессе метаболического взаимодействия со средой, а природа внешняя, неживая. Именно этим переходом и обозначено появление внутри предкультуры начал культуры, а в рамках предсоциальной общности начал общности социальной.

    В связи с развитием системы генетически не запрограммированных форм поведения радикально меняется система отношений и взаимодействий в группе. Возникают принципиально новые, генетически не запрограммированные, взаимодействия. Соответственно,  начинает формироваться надбиологическая

    16

    система коммуникации – язык, важнейшим отличием которого от т.н. языков животных являются отсутствие генетической заданности знаков и конвенциональный характер связи физического тела знака и его значения. Уже простейшие единицы языка, как и материальные артефакты, стали неизвестными в природе трансляторами коммуникативного опыта.

    Прасоциокультурная, а затем становящаяся социокультурная реальность становятся непосредственным, ближайшим окружением индивида. Соответственно, его индивидуальная адаптированность – это уже адаптированность не только к природе, но и, во все большей степени, к этому ближайшему окружению. По мере эволюции социокультурного окружения оно вступает в противоречие с возможностями животного организма. Это касается технологической стороны, и системы взаимоотношений, и организации[4]. Появляется отличный от биологического вектор эволюционного давления. В результате его действия и начинаются биологические изменения, имеющие социокультурную обусловленность.

    Здесь стоит особо подчеркнуть один важный момент. Вопреки распространенному мнению, те коренные природные изменения, которые послужили толчком к началу антропосоциогенеза не стали непосредственной причиной биологических изменений наших предков. Они «лишь» стимулировали становление прасоциокультурной реальности и ее эволюцию в социокультурную. И только эти последние стимулировали биологические изменения наших предков. Поэтому можно сказать, что социогенез начался раньше антропогенеза.

    Расхождение и конфликт животной и социокультурной детерминации организма индивида со временем становится неизбежен. А поскольку доминирует логика социокультурной адаптации, — с нашими предками начинают происходить антибиологические изменения. Иными словами, по животным меркам наши предки претерпевали регресс. Гелен, квалифицируя человека как «биологически недостаточное существо», несомненно прав. Стоит, однако, иметь в виду, что эта биологическая недостаточность есть нечто приобретенное, причем приобретенное в процессе антропосоциогенеза.

    После того, как наш предок превратился в ущербное животное[5], Рубикон был перейден. В качестве животного он стал неконкурентоспособен и оказался обречен нести социокультурный крест.

     

    Проблема «верхней границы» антропосоциогенеза.

    На мой взгляд, совершенно точно трактует сущность социогенеза Ю. Семенов, видя ее в обуздании основных биологических инстинктов[6]. Пока поведение в основных чертах определяется совокупностью инстинктов, общества нет. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый

    17

    онтологический уровень, когда формируется система детерминации индивидуального поведения, побеждающая инстинктивную.

    На более конкретном уровне анализа Ю.Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи, во-вторых, полового инстинкта посредст-

    18

    вом формирования полового табу и дуально-родовой организации. Взгляд, согласно которому именно обуздание названных инстинктов означает завершение антропосоциогенеза, достаточно распространен. Однако представляется, что ограничиться упомянутой парой нельзя. Дело в том, что у высших животных на первый план выходит и родительский инстинкт. Возрастание его роли обусловлено следующими обстоятельствами.

    У животных, появляющихся на свет с практически готовым набором поведенческих программ (например, у насекомых) никакой заботы об уже родившемся потомстве, разумеется, нет. Бессмысленная на этом уровне живого, она возникает позже. Чем выше уровень развития, тем  больше доля индивидуальной самодетерминации особи в построении поведения. Детеныш здесь рождается не с готовыми поведенческими программами, а с «полуфабрикатами». Родившись, следовательно, он еще не может самостоятельно обеспечивать свое существование, так сказать, не умеет жить.

    Как нельзя научиться плавать на берегу, так нельзя научиться жить, не живя. Детеныш учится жить в процессе самой жизни. Но, не умея жить, он не может обеспечить себя  едой, питьем, да и вообще рискует на каждом шагу. Поэтому природа должна была обеспечить детенышу страховочный механизм. Таким страховочным механизмом и стал родительский инстинкт.

    В соответствии с «задачами», которые «ставит» вид перед индивидами, последние должны обеспечить продолжение вида в новых индивидах. У развитых животных для этого недостаточно обеспечить появление потомства на свет. Необходимо «провести» его от рождения до способности жить самостоятельно. И чем выше эволюционная ступень, чем сложнее поведение, тем, соответственно, сложнее и дольше решается эта задача. Поэтому количество детенышей на высших ступенях животного мира невелико. Соответственно, тем выше «цена» каждого уже родившегося детеныша. Именно поэтому родительский инстинкт и обретает здесь столь высокий статус.

    Что касается человека, то здесь возникает и еще одно дополнительное обстоятельство. Дело в том, что формирование прямохождения затруднило родовую функцию в связи с изменением формы таза у женщины. Это оказалось в прямом противоречии с тенденцией развития мозга. Способ, который «нашла» эволюционирующая природа с целью разрешения этого противоречия, заключается в том, что человеческий ребенок рождается с несопоставимо менее развитым относительно взрослой особи мозгом, чем детеныш любого другого существа. Если, например, у шимпанзе объем мозга у новорожденного составляет 65% от взрослой особи, то у человека – только 25%[7]. Никто не рождается столь беспомощным, как человек, ни у кого нет столь сложного поведения, как у человека, и, соответственно, ни у кого нет и столь продолжительного детства, столь сильной и длительной потребности в родительской опеке. Поэтому относительный вес родительского инстинкта в сравнении с другими

    19

    инстинктами у человека еще выше, чем у самых развитых животных. Поэтому, говоря о завершении социогенеза, тему родительского инстинкта обходить нельзя.

    История человечества содержит немало страшных страниц. Но, может быть, самое жуткое и отвратительное – это детские жертвоприношения. Поражает их размах и распространение: карфагеняне, моавитяне, эллины, сирийцы, римляне, ольмеки (первая центральноамериканская цивилизация, сформировав-

    20

    шаяся более 3000 лет назад)… Список народов, порой далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве, в древнейшей истории которых детские жертвоприношения были обычным делом, легко может быть продолжен. И это то, что мы знаем, не говоря уже о том, что навсегда потерялось во тьме веков. Важно отметить, что распространенной была практика принесения в жертву детей царей, вождей, аристократов, т.е. самых высших слоев общества.

    Вот что пишет, например, исследователь карфагенской культуры Ю. Циркин относительно жертв, приносившихся богу солнца и плодородия Ваалу: «Антропологические исследования останков таких жертв показали что 85% жертв были моложе шести месяцев… Правда, жертву не сжигали живой: ребенка сначала умертвляли, а уже мертвого сжигали на бронзовых руках статуи бога, причем совершалось это ночью при звуках флейт, тамбуринов и лир… В жертву приносили главным образом детей аристократов. Это совпадало со старинными представлениями о долге тех, кто возглавлял общину, перед богами…»[8][Курсив мой – Б.Ш.]. Правда, позже карфагеняне стали покупать для таких целей чужих детей. Однако, терпя военное поражение от Агафокла, теснимые его войсками, они сочли, что божество мстит им за использование подставных жертв. Решено было компенсировать обман. По данным Ю.Циркина, «при осаде города Агафоклом было сожжено более 500 детей — из них 200 были определены властями, а 300 пожертвованы добровольно»[9]. Вообще же, как он отмечает далее «детские жертвоприношения совершались ежегодно»[10].

    В свете того, что выше было сказано о родительском инстинкте у человека, широко распространенная (если не универсальная) практика детских жертвоприношений выглядит особенно невероятно. В действительности же как раз вопиющее противоречие между исключительной ролью родительского инстинкта и практиками детских жертвоприношений и дает ключ к разгадке. Детское жертвоприношение является ни чем иным, как выражением обуздания одного из самых мощных инстинктов. Иными словами, как ни «нечеловечески» это звучит, — победы социокультурного начала в человеке над началом животным.

    Обуздание пищевого инстинкта способствовало, в частности,  развитию разделения труда в группе. Обуздание полового инстинкта заблокировало развитие смертельной для становящегося человечества опасности, исходившей от внутригрупповой конкуренции мужских особей из-за женских[11]. В отличие от этого, подчинение родительского инстинкта не имело столь очевидного и непосредственного функционального значения. Однако это подчинение было фактом совершенно иного онтологического масштаба.

    Самая глубокая сущность человеческого животного воплощена именно в родительском инстинкте. Родительство – абсолютная видовая доминанта человека-животного. Но до тех пор, пока животная детерминация остается господствующей, человек остается животным, остается животной его сущность. Веду-

    21

    щая прогрессивная тенденция животной эволюции состоит в том, что поведенческий «коридор», задаваемый видом физическим индивидам становится все шире. Чем выше ступень эволюционной лестницы, чем, соответственно, «умнее» животное, тем большим является поле индивидуальной самодетерминации. Однако стены коридора остаются непреодолимо прочными. Их строительный материал – инстинкты.

    Но  по мере того как эффективная адаптация становится все более связана с комплексом изобретенных, негенетически закрепленных и транслируемых от поколения к поколению форм поведения, носителем которых становится группа, стены начинают рушиться. И тут оказывается, что они не сплошные, а состоят из слоев – отдельных инстинктов. Один слой рушится – остаются следующие. И пока сохраняется стена, сохраняется видовой коридор. Да, он становится шире, но это расширение, в принципе, как раз соответствует основной общей тенденции эволюции животного мира. Человек остается исключительно развитым, ни на какое другое не похожим, совершенно иначе ведущим себя, но – по самому большому, «гамбургскому», счету – животным.

    И только падение последней стены, последнего барьера, выводит, наконец, нашего предка из животного царства. Поэтому обуздание родительского инстинкта изначально предельно надпрагматично. Оно представляет собой колоссальный онтологический скачок. Именно оно превращает человеческое животное в человека, победившего в себе животное.

    Но обуздать инстинкт – значит, сломать его. Сломать в качестве абсолюта.  Надломленный инстинкт уже никогда не станет снова онтологическим стержнем. Детское жертвоприношение – это и есть публичная ломка главного животного инстинкта человеческого животного. В этом ритуале культура окончательно кладет природу «на лопатки»: чистая победа. Как это ни ужасающе звучит, но общество начинается с детоубийства.

    Марксу принадлежит страшная мысль о том, что революции  — праздник народов. Мысль, проводимая здесь, гораздо страшнее: детское жертвоприношение – праздник культуры.  И не случайно в том же Карфагене ее ежегодный «день рождения» происходил, как уже говорилось, при звуках флейт, тамбуринов и лир. Убийство природы могло осуществляться людьми только на пике эмоционального напряжения. Это было и самоубийство, и отречение. Эмоциональный накал массового ритуала и был той силой, которая переламывала природное начало.

    Совершенно не случайно именно дети тех, кто олицетворял общество, приносились в жертву. Именно от них в первую очередь требовалась готовность поставить интересы общества выше всего. И одновременно они являли собой социальный образец.

    В этом контексте нельзя обойти библейский сюжет об Аврааме и Исааке. Яхве, казалось бы, ни с того, ни с сего, потребовал ль Авраама принести в жертву любимого сына. Скупой стиль Писания  не рассказывает о тех бурях, которые должны

    22

    были разыграться в душе Авраама, хотя контекст не вызывает в этом сомнения. Но Авраам делает то, что говорит ему Бог. И только когда Авраам заносит над Исааком нож, Яхве останавливает его: «Не протягивай свою руку к этому отроку и не делай ему ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься Бога ты, и не скрыл своего сына, своего единственного от меня… Собою клянусь… что за то, что ты сделал это и не скрыл своего сына, своего единственного, благословить благословлю Я тебя и умножить умножу твое потомство как небесные звезды  и как песок… и благословятся твоими потомками все народы земли, ибо ты послушался Моего голоса»[12].

    Яхве не надо крови Исаака. Ему нужна готовность Авраама пожертвовать сыном. В то время, о котором повествуется, детские жертвоприношения ушли в далекое прошлое, давно символически заместившись жертвоприношениями животных. Исаак перед тем как взойти на гору спросил Авраама: «Вот огонь и дрова, а где баран для возношения?» Однако реликт не случаен. Авраам не просто человек. От Авраама Яхве создает великий народ, через который благословятся все народы земли. Потому здесь и происходит возврат к исходному ритуалу, в котором еще может быть усмотрен его онтологический и социокультурный смысл.

    Обретя устойчивость, твердо встав на ноги, культура отказывается от детских жертвоприношений. Культ детоубийства опасен и для самой культуры, т.к. подрывает ее биологическую основу, ее живую плоть. Но детское жертвоприношение сохраняется в обществе в снятом виде, и когда над тем или иным обществом – этносом, страной – нависает угроза, мать провожает сына на войну. Сталинская псевдоцитата «Я солдат на генералов не меняю» (касающаяся возможности обменять его попавшего в плен сына на Паулюса) выражает нечто весьма близкое к той самой потребности общества  в жертвоприношении царских детей, которая в далекой древности воплощалась в реальные действия.

    Итак, социогенез начинается раньше, а заканчивается позже антропогенеза. Предсоциокультурная, а затем социокультурная реальность, обретая собственную логику развития, стимулирует начало антропогенеза, а впоследствии переход от одной его ступени к другой. Каждая новая антропологическая форма открывает новые возможности социокультурной эволюции, которая и продолжается,  пока и эти возможности не будут исчерпаны.

    Антропологический тип Homo sapiens sapiens сделал возможным обуздание основных животных инстинктов. Мысль о том, что сама биология человека социальна, давно стала банальностью. Чем только ее ни иллюстрируют, и прямохождением, и структурой руки, и т.д. Между тем, безоговорочно главным проявлением социальности человеческой биологии является то, что она сделала возможным подчинение природных начал социокультурным.

    [1] См. об этом, например: Резникова Ж.И.  «Экология, этология, эволюция», ч.1, Структура
    сообществ и коммуникация животных, Новосибирск, 1997.

    [2] Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа, № 9, 1998.

    [3] Там же.

    [4] Какие противоречия обозначились первыми – вопрос конкретнонаучного, а не философского исследования.

    [5] Вопрос о первых «уродствах» — конкретнонаучная, а не философская проблема.

    [6] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.

    [7] Уайт Э., Браун Д. Первые люди. М., 1978.

    [8] Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1987. С. 180-182.

    [9] Там же.

    [10] Там же.

    [11] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.

    [12] Цитата приведена согласно новому научному переводу И.Ш. Шифмана, см. «Учение. Пятикнижие Моисеево. М., 1993, с.76.

  • ЗАКОН И ЗАКОН (юр.)

    // Государство и право. – 2007. — № 4 С. 79-83.

    Аннотация

    В статье рассматривается философско-правовая проблема соотношения юридического закона и закона как общенаучной категории. Автор анализирует эволюцию законов от механических и биологических к социальным, выделяя тенденции усложнения и расширения коридора возможностей. Особое внимание уделяется антропосоциогенезу как переходу от природной необходимости к человеческой свободе. В работе обосновывается, что юридический закон является частным случаем закона вообще, а его специфика заключается в двойственной природе: диспозитивная часть адресована свободной воле и не содержит необходимости, тогда как необходимая связь между нарушением диспозиции и санкцией обеспечивает регулятивную функцию. Автор приходит к выводу, что необходимость в юридическом законе проявляется через принуждение и реализуется через деятельность свободных субъектов, обеспечивая стабильность социального целого. Статья является кратким изложением одного из центральных разделов концепции, представленной в работе автора «Юридический закон в системе механизмов регуляции поведения» (2005), а именно — логико-юридического анализа соотношения необходимости, долженствования и принуждения.

    Ключевые слова: юридический закон, общенаучный закон, необходимость, свобода, принуждение, диспозиция, санкция, социальная регуляция, антропосоциогенез, онтология права.

    LAW AND LAW (LEGAL)

    Annotation (in English)

    The article examines the philosophical and legal problem of the relationship between juridical law and law as a general scientific category. The author analyzes the evolution of laws from mechanical and biological to social, highlighting the tendencies of complication and expansion of the corridor of possibilities. Special attention is paid to anthroposociogenesis as a transition from natural necessity to human freedom. The paper substantiates that juridical law is a special case of law in general, and its specificity lies in its dual nature: the dispositive part is addressed to free will and does not contain necessity, while the necessary connection between the violation of the disposition and the sanction ensures the regulatory function. The author concludes that necessity in juridical law manifests itself through coercion and is realized through the activity of free subjects, ensuring the stability of the social whole. This brief paper presents a concise exposition of one of the central sections of the concept set forth in the author’s article «Juridical Law in the System of Behavioral Regulation Mechanisms» (2005), namely the logical‑legal analysis of the relationship between necessity, obligation and coercion.

    Keywords (in English): juridical law, general scientific law, necessity, freedom, coercion, disposition, sanction, social regulation, anthroposociogenesis, legal ontology.

    2007 Шалютин Б.С. Закон и закон (юр)’Скачать

    Текст:

    Коренные социальные изменения всегда стимулируют переосмысление фундаментальных проблем гуманитарного знания. В постсоветский период этот процесс не мог миновать и юридическую науку. Актуализируется обсуждение философско-правовой проблематики, возрождается философия права как исследовательская  область. Интенсивно дискутируется проблема правопонимания – «безусловно, определяющая в юридической науке»[1]. В этом контексте заслуживает тщательного анализа категория закона. Оставаясь пока в тени споров относительно сущности права, она кажется многим более ясной и определенной. Думается, такое мнение ошибочно; здесь назрела необходимость в обстоятельном категориальном анализе, что неизбежно скажется на понимании и права, и государства, и соотношения их с законом и друг с другом

    Принято выделять два основных значения термина закон. Прежде всего – это фундаментальная общенаучная категория. В этом смысле говорят о законах природы, общества, мышления и т.п. Второе в энциклопедиях и словарях дается с пометкой «юр.» — юридический. Получается странная ситуация. Логический, физический, биологический, даже исторический законы – это одно, а юридический – нечто принципиально другое.

    В первом значении закон обычно понимается как «необходимое, существенное, устойчивое, повторяющееся отношение между явлениями»[1]. Однако имеет смысл присмотреться к высказываниям типа: «Движение небесных тел подчинено законам механики».  Здесь очевидна детерминирующая, регулятивная функция закона. Специфика детерминации процесса законом состоит в ее необходимом характере.

    Законы, детерминирующие различные сферы и аспекты мирового движения, имеют наряду с характеристиками, имманентными закону как таковому, типологические различия, причем с восхождением от простых процессов к более сложным в развитии соответствующих законов фиксируются определенные тенденции. В этом контексте обратим внимание на два момента.

    Первый. Механические законы – вероятно, наиболее простые среди законов природы – относятся к каждому отдельному телу, «поведение» которого ими определяется. Более сложные процессы часто регулируются законами, детерминирующими интегральные параметры систем и не опускающимися до уровня отдельных элементов. Таковы уже газовые законы.

    Второй. Механические законы однозначны. Более сложные процессы подчиняются законам, не предполагающим однозначной детерминации. Для иллюстрации обратимся к самым сложным природным процессам – поведению высших животных. Особь самостоятельно определяет конкретный рисунок своего поведения, однако в основных пунктах ее жизнь генетически задана соответствующим биологическим видом. Предопределенность развертывается через систему инстинктов, каждый из которых – и есть отдельный закон. Он задает границы, за которые особь выйти не может. Стены задаваемого им коридора – это и есть необходимость. Здесь необходимым образом задаются лишь некоторые пределы, внутри которых ограничений нет, и эволюционная тенденция состоит в расширении коридора возможностей.

    Между природой и обществом лежит антропосоциогенез, сущность которого состоит в «обуздании» основных биологических инстинктов[2]. Лишь когда последний, самый сильный инстинкт «человеческого животного» проигрывает столкновение с системой социокультурной детерминации, происходит прорыв из природного царства необходимости на новый онтологический уровень – в собственно человеческий мир, царство свободы. Антропогенез сломал животную сущность – видовое предопределение индивидуальной жизни. Это значит, что человеческий индивид перестает быть средством обеспечения существования видового целого и становится способным к превращению в  субъекта жизнепостроения и к обретению индивидуальной самоценной сущности. В этом и состоит его коренное отличие от животного.

    Аналогично видам в живой природе, базовыми единицами социокультурной организации выступают не индивиды, а общества. Если представить, что ничто не ограничивает прагматически ориентированное поведение людей, станет ясно, что самоуничтожение общества – вопрос дней. Но существование тождественных себе обществ – факт. Значит, есть механизмы, определяющие поведение людей таким образом, что оно надежно обеспечивает сохранение этих обществ. Совокупное поведение свободных субъектов оказывается выстроенным так, что социальное целое устойчиво воспроизводится.

    Есть три типа механизмов, не позволяющих противостоящим индивидуально-прагматическим поведенческим детерминантам разорвать общество.

    Первый основывается на непосредственном сопереживании, лежащем в основе нравственного отношения к действительности. Нравственные нормы обобщают и структурируют отношения сопереживания между людьми.

    Второй – формирование иррациональных ценностных абсолютов, в рамках которых осуществляется прагматическое поведение.

    Третий– принуждение, осуществляемое социальным целым. Его неизбежность — следствие недостаточности первых двух механизмов, апеллирующих к свободе. Свобода не может гарантировать необходимый характер воспроизводства социального целого. Регуляторы, опирающиеся на свободу, неизбежно дополняются механизмами, опирающимися на принуждение.

    Считается, что принудительность присуща только нормам юридическим. Как принуждение, специфицирующее юридическую норму, соотносится с необходимостью, специфицирующей закон в общем смысле этого слова?

    Возможность нарушения индивидом любого устанавливаемого обществом закона является выражением свободы как его антропологической сущности. Но тогда, на первый взгляд, о начале необходимости в регуляции человеческого поведения говорить не приходится. Однако — лишь  на первый взгляд.

    Обратимся к аналогии. Частное выражение закона тяготения – запрет падать вверх. Частное выражение законов пищеварения – запрет есть ядовитые грибы. Их различие в том, что первый нельзя, а второй можно нарушить. Но этим нарушением, совершенным по свободной воле, включается механизм, с необходимостью приводящий туда, где уже грибы не едят. 

    Животная особь – не субъект, она не обладает свободной волей, через ее поведение реализует себя видовой закон. Человек обладает свободой детерминации поведения во всей полноте. Необходимый характер детерминации его поведения может проистекать только извне. Я свободен съесть ядовитый гриб. Но у процессов, запущенных попаданием мухомора в организм, своя железная логика. Поэтому, если я хочу избежать опасных последствий, я принужден отказаться от мухоморов. По отношению к свободной воле необходимый характер регуляции обретает форму принуждения.

    Принуждение есть необходимость в ее проявлении относительно свободной воли; необходимость относительно свободной воли проявляет себя как принуждение. Следовательно, норма, соблюдение которой обеспечивается принуждением, есть закон не только в юридическом, но и в общенаучном смысле.  Юридический закон является специфической разновидностью закона как такового. При этом его фундаментально значимая специфика вырастает в соответствии с общими тенденциями развития законов: ограничение поля поведенческих возможностей выносится за рамки субъекта.

    Рассмотрим наиболее существенные возражения, обычно высказываемые против сформулированной позиции.

     Аналогия с грибами объявляется некорректной, т.к., в отличие от пищеварительных и иных природных законов, юридические законы создаются самими людьми. Однако норма, ставшая законом, превращается в особого рода объективную реальность. Она противостоит субъекту, вынужденному считаться с ней при достижении своих целей. Юридический закон создается людьми как внешняя объективная сила и, будучи созданным, таковой и выступает. Если для Иисуса несть ни эллина, ни иудея при условии принятия его веры, то для закона  несть ни эллина, ни иудея, независимо, верят ли они в него и даже знают ли о его существовании.

    Далее. Утверждается, что если человек способен нарушить закон, о необходимости говорить не приходится. Хотя эта тема выше затрагивалась, основной ответ я сформулирую сейчас. Он носит принципиальный характер и является одним из ключевых моментов представляемой концепции.

    Принято считать, что норма закона включает три элемента: диспозиция, гипотеза и санкция, отвечающие на вопросы (соответственно) «какое поведение она предусматривает для субъектов правового отношения, при каких условиях это поведение должно или может иметь место и  какими будут последствия для лиц, не исполняющих или нарушающих установленное правило»[3]. На языке логики эту структуру описывают высказыванием «Если А, то В, иначе С», где А – гипотеза, В – диспозиция, С – санкция[4].

    Обособленному субъекту непосредственно адресована лишь диспозитивно-гипотетическая часть этого высказывания.  Часть «иначе С» необходимым образом определяет функционирование социального целого.

    Диспозиция — элемент, который коренным образом отличает юридический закон от остальных. Именно диспозиция сообщает ему нормативное содержание и тем самым ставит юридический закон под знак долженствования. Долженствование есть единственно возможное непосредственное детерминирующее воздействие по отношению к свободной воле. Но детерминация через долженствование имманентно предполагает возможность нарушения долга субъектом. Здесь нет необходимого характера детерминации, и потому сама по себе диспозиция не придает норме качества закона.

    Качество закона исходит от характера связи между антецедентом (гипотеза + диспозиция) и консеквентом (санкция): «Если при наличии такого-то условия (гипотеза) нарушается такое-то правило (диспозиция), то следует такое-то наказание (санкция). Для простоты опустим гипотезу, которая здесь не играет решающей логической роли, и получим обычное импликативное высказывание: «Если не-B, то C». Импликативное высказывание «Если… то» — наиболее адекватная  логическая форма выражения любого, в том числе естественнонаучного, закона. Адекватность обусловлена тем, что здесь в самой логической форме заложен необходимый характер связи антецедента и консеквента, конституирующий закон. При этом обеспечение данной связи — применительно к юридическому закону —  уже не имеет отношения к частному лицу, которому адресована диспозиция. Она обеспечивается «включающимся» при нарушении диспозиции надличностным механизмом, который в  развитом обществе реализуется прежде всего государством. Именно в этом заключается идея закона.

    При сопоставлении естественного и юридического законов в аспекте их детерминирующего воздействия на человеческое поведение получаем следующую картину.

    1. И естественный, и юридический законы суть объективная реальность. Соответственно, компетентный индивид учитывает их при построении своего поведения. Юридический закон оказывает на поведение субъекта детерминирующее воздействие необходимого характера опосредованно — через создание объективной реальности, с которой субъект вынужден считаться.

    2. Наряду с этим, юридический закон содержит дополнительное детерминирующее поведение воздействие, специфицирующее его именно в качестве юридического. Это — диспозиция. Она непосредственно адресована субъекту. Диспозиционная детерминация не только не содержит необходимого начала, но прямо противостоит ему, ибо имманентно предполагает возможность нарушения диспозиции. Детерминирующим здесь выступает не начало необходимости, а начало долженствования.

    Итак, на уровне идеи закона ответ на вопрос, где «живет» необходимость в юридической регуляции социального мира, есть: в связи между нарушением диспозиции и санкцией. Поэтому совершение преступления[5] хотя и есть нарушение закона, само по себе оно нарушает лишь его диспозициональную, не претендующую на необходимость, часть.   Необходимый характер связи нарушения диспозиции с санкцией призвано реализовать социальное целое. Но реализуется ли он в действительности? На первый взгляд — очевидно, что нет.

    Видимо, есть три главных причины разрывов между нарушением диспозиции и санкцией. Первая — наличие латентной преступности. Здесь соответствующий объективный механизм не запускается вообще. Вторая — то обстоятельство, что объективный социальный механизм реализуется через деятельность конкретных субъектов. Деятельность каждого из них в отдельности непосредственно детерминируется процессуальным законом диспозиционно. Таким образом, в отличие от природного мира, здесь необходимость реализуется (если реализуется) через свободу. Но она может не реализоваться, поскольку каждый из них способен сознательно нарушить диспозицию. Наконец, третья состоит в том, что для реализации рассматриваемой связи надындивидуальный механизм, «машина правосудия», должен оказаться сильнее в противоборстве с преступником, что не может иметь место всегда.

    Тем не менее, применительно к стабильному обществу есть основания утверждать, что юридический закон несет в себе общее всякому закону основание — необходимость. Она состоит в том, что общество с необходимостью поддерживает определенный уровень неизбежности наказания[6]. Иначе масштаб нарушений переходит критическую черту, общество утрачивает стабильность и переходит в хаотическое состояние, характеризующееся отсутствием каких-либо законов, и может распасться. Это сродни «поведению» стареющего организма: клетки и органы перестают подчиняться закону, и организм гибнет. Но для общества возможен и иной вариант: преодолев хаос, оно обретает новую определенность. Последняя включает в себя новую систему законов и, более того, в значительной мере конституируется ею[7].

    Подытожим сказанное.

    1. Закон вообще, в общенаучном значении этого термина, есть начало, необходимым образом детерминирующее некоторый процесс.
    2. Юридический закон несет в себе конституирующие признаки закона вообще, являясь, таким образом, частным случаем последнего.
    3. Диспозитивная часть юридического закона, адресованная обособленному субъекту, не содержит в себе начала необходимости, а, напротив, предполагает возможность своего нарушения свободным субъектом.
    4. Конституирующее юридический закон в качестве закона вообще начало необходимости присутствует в характере связи между нарушением диспозиции и санкцией. При этом предметом регулирования выступает не поведение обособленного субъекта, а функционирование социального целого.
    5. Детерминируемая юридическим законом необходимость реализуется в функционировании социального целого не помимо свободы (как в природе), а через свободу — через деятельность свободных субъектов.
    6. Юридический закон необходимым образом детерминирует определенный уровень неизбежной связи между нарушением диспозиции и санкцией.

    [1] Таранченко Е. Правопонимание в постсоветскую эпоху: обзор основных концепций // Кодекс-Info. 2003. № 7-8; в электронном виде: http://law-tudents.net/modules.php?name=Content&pa=showpage&pid=107.

    2. Философский энциклопедический словарь. М., Советская энциклопедия, 1983. С. 188.

    [3] См об этом: Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., Мысль, 1989.

    [4] Керимов Д.А. Законодательная техника // Общая теория государства и права. Академический курс в 2-х томах. Т.2. Теория права. С. 184.

    [5] В.Н. Карпович справедливо отмечает: «На самом деле в этой конструкции скрытым образом присутствуют деонтические операторы «обязательно», «разрешено», «запрещено»» (Карпович В.Н. Проблема эмпирического содержания теоретических конструкций в правовой сфере // Гуманитарные науки в Сибири. 1999. № 1; в электронном виде: http://www.philosophy.nsc.ru/journals/humscience/1_99/16_KARP.htm.). Учет этого обстоятельства позволил бы провести некоторые последующие рассуждения логически более строго. Однако это потребовало бы гораздо большего пространства либо использования языка символической логики, снижающего доступность статьи. Поэтому я ограничусь традиционным огрубленным описанием структуры нормы.

    [6] Я обращаюсь здесь к сфере уголовной юстиции как к более удобной в иллюстративном отношении.

    [7] Здесь можно вернуться к аналогии с газовыми законами, устанавливающими определенные отношения между параметрами системы как целого.

    [8] Близкую к последней — хотя и не тождественную — мысль высказывает И.Ю. Козлихин: «Человеческое общество предполагает существование той или иной нормативной системы. Более того, оно вообще может быть описано как нормативная система» (7).