// Непрерывное педагогическое образование. 2019, № 1 (2). C. 81-90.

Аннотация

В статье рассматриваются логика и механизмы становления государства и его эволюции в контексте взаимоотношения с правом. По основанию характера отношений с правом выделяются и характеризуются три исторических типа государства: силовое, полусиловое-полуправовое (буржуазное), правовое.

Ключевые слова. Право, государство, силовое государство, буржуазное государство, правовое государство, гражданское общество.

THE STATE EVOLUTION IN A CONTEXT OF THE LAW

The article discusses the logic and mechanisms of the formation of the state and its elutions in the context of the relationship with the law. On the basis of the nature of the relationship with law, three historical types of state are distinguished and characterized: violence state, violencelegal (bourgeois) state, legal state.

Key words. Law, state, violence state, bourgeois state, legal state, civil society.

Текст:

В современном российском школьном обществознании соотношение права и государства трактуется в советской традиции. Суть этой трактовки состоит в том, что право возникает вместе с государством и создается им в виде принимаемых законодателем норм, поддерживаемых государственным принуждением. Эта позиция представляется как единственно существующая (поскольку ни о каких других не упоминается), как само собой разумеющаяся азбучная истина.

Между тем, в действительности в юриспруденции дело обстоит совершенно иначе. Концепция юридического позитивизма (право создается властью) в разработанном виде является исторически новой и принадлежит английскому юристу XIX века Джону Остину (17901859), трактовавшему право как приказ суверена, подкрепленный угрозой. Позиция же, согласно которой право есть, прежде всего, нормы (нормативизм) – детище австрийского теоретика и практика права Ганса Кельзена (18811973). Таким образом, якобы универсальная азбучная истина юриспруденции в действительности представляет собой сочленение исторически недавних юридических идей.

Огосударствление права получило широкое распространение, особенно в континентальной Европе. Вполне понятно, что оно было взято на вооружение тоталитарными режимами, в том числе национал-социализмом и пролетарским социализмом. Это логично, поскольку в контексте такой позиции никаких иных источников права, помимо государства, не существует.

Точка зрения отождествления права с принимаемыми государством нормами начала терять позиции по окончании второй мировой войны после (Большого) Нюрнбергского процесса и одного из так называемых малых Нюрнбергских процессов, вошедшего в историю как «суд на судьями», где на скамье подсудимых оказались представители германской юстиции, ответственные за ее преступления. Стало очевидным, что само государство, в том числе принимаемые им нормативные акты, может носить преступный характер. Даже представлявший в качестве обвинителя в Нюрнберге Советский Союз Р.А. Руденко в своей речи заявил: «Самое государ-

82

ство» может оказаться «орудием… чудовищных преступлений» [Цит. по Звягинцев 2010, 111]. Однако это высказывание для СССР осталось лишь разовой «экспортной формулой». Немало сторонников позитивизма сохраняется по сей день как на постсоветском пространстве, так и за его пределами.

Тем не менее, сегодня наиболее распространенной в мире является позиция, согласно которой право возникает вместе с возникновением общества (ubi societas, ibi jus est: где общество, там право). Право, таким образом, выступает как универсальный социальный регулятор. При этом конкретные трактовки механизма возникновения права и его сущности различны у разных авторов, и какой-либо доминирующей позиции не существует. В данной статье мы исходим из следующего понимания права:

Право есть система договоров¹ между свободными и равными субъектами, предполагающая рациональную судебную процедуру в случае их нарушения.

Возникновение права здесь не рассматривается², однако следует иметь в виду, что оно приходит на смену силовым столкновениям (изначально – в межгрупповых отношениях). Полноценное существование субъекта, коллективного или индивидуального, несовместимо с отсутствием с его стороны защиты самого себя в случае посягательств на его жизнь, свободу, достоинство, собственность и т.п. Исходно такая защита могла осуществляться только силовым путем. Возникновение права означает возможность такой защиты не силовыми, а рациональными средствами. На смену логике силы приходит сила логики. Именно возможность каждой стороны конфликта высказать и рационально обосновать свою позицию независимому третьему субъекту, уполномоченному сторонами конфликта принять решение на основе сопоставления их аргу

¹ В том числе так называемых договоров по умолчанию, то есть не проговариваемых, но подразумеваемых, понимаемых и свободно принимаемых участниками взаимодействия правил, которые при необходимости могут быть ими согласованно изменены.

² См., например, [Шалютин, 2011].

ментов, и делает осуществимым мирное взаимодействие контрагентов. Если же сторона конфликта не имеет возможности в рамках рассмотрения представить свою аргументацию, она не располагает иным способом самозащиты, кроме силового. Это относится к взаимоотношениям как индивидуальных, так и институциональных субъектов (например, различных обществ) между собой, а также к отношениям между индивидуальными и институциональными субъектами (например, между гражданином и государством). Отсутствие возможности правовой защиты делает антропологически оправданной силовую самозащиту субъекта, причем независимо от того, что говорит по этому поводу законодательство.

* * *

О характере отношений права и государства можно говорить только с появлением последнего, то есть спустя десятки тысяч лет со времени становления общества и права. Для понимания того, как складываются эти отношения, надо разобраться в природе государствогенеза.

В российской литературе сегодня наиболее распространено веберовское понимание государства, отождествляющее его с монополией легитимного насилия.

«Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области… претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия» [Вебер 1990, 645].

Однако монополизация насилия не является атрибутивной государству. Так, в раннем государстве «едва ли правитель когда-либо вмешивался в ссоры или проблемы своих подданных. Возмещение ущерба лежало на потерпевшей стороне. Только когда на кону были интересы правителя, государственная организация реагировала» [Claessen 2003, 167]. Не менее уязвим и признак легитимности: «Для легитимности применения физического насилия государством нет фундаментальных и логически предшествующих ей причин кроме той, что оно уже захватило монополию на него» [Ясаи 2016, 102]. Вряд ли уничтожавшиеся Сталиным или Пол Потом миллионы людей признавали право

83

на свое уничтожение за соответствующими государствами.

Представляется, что все институты, которые в социальной литературе реально охватываются понятием государства, и только они подпадают под следующее определение (синтезирующее определения таких выдающихся современных авторов, как Ч. Тилли и Э. де Ясаи [Ясаи 2016, 102]):

Государство – это институт, осуществляющий власть в некотором обществе за счет силового превосходства над всеми другими субъектами в нем.

Следует отметить, что традиционно в литературе по государствогенезу эти два признака – силовое превосходство и властвование – по умолчанию понимались как возникающие одновременно и в неразрывной связи. Между тем, как мы увидим далее, это отнюдь не так.

Классические концепции возникновения государства: патриархальная, договорная, классовая, ирригационная и др. – исходят из того, что государство возникло непосредственно на базе эгалитарных³ обществ. Однако в 60е годы прошлого века начала формироваться, а в 80е годы получила общее признание так называемая теория вождества, согласно которой между акефальными и государственными обществами существовал не просто некий переходный период трансформации одних в другие, а самостоятельная ступень, качественно отличная от акефальных обществ, со своей логикой развития, в ходе эволюции которой как раз и сложились предпосылки формирования государства. Эта особая ступень как раз и представлена вождеством⁴. Соответственно, традиционная проблема происхождения государства распадается на два основных вопроса: почему и как акефальные общества трансформировались в вождества; почему и как вождества трансформировались в государства.

³ Сейчас этот термин постепенно уходит, ибо эгалитарность в них обычно не подтверждается. Чаще начинает использоваться термин «акефальные общества», т.е. не имеющие института централизованной власти.

⁴ Правильнее было бы сказать, вождеством и его аналогами, но краткость статьи заставляет тему аналогов оставить в стороне.

 Логика исторической эволюции в большой мере определяется борьбой за существование между различными обществами, их войной всех против всех. Соответственно, содержание истории в значительной степени есть их усиление относительно друг друга. Эта логика решающим образом влияет и на технический прогресс, и на развитие идеологий, и на эволюцию форм социальной организации. Именно в рамках этой логики лежат основные ответы на вопросы о формировании вождества и государства.

Простое вождество (несколько сот человек) представляет собой объединение нескольких общин с доминирующим положением одной из них, руководитель которой является общим вождем. Позиция доминирующей общины устойчива, новый вождь не может быть из другой общины. В наименее развитых вождествах вождь и его община не имеют имущественных привилегий. В общем представлении вождь и, соответственно, его община по родству ближе всех к богам, что и обеспечивает отношения власти-подчинения, поскольку неподчинение вождю означает неподчинение богам, за которым неизбежно суровое наказание.

Сложные вождества образуются путем объединения простых, входящих в сложные в качестве своего рода модулей. Таких этажей может быть несколько. Самые крупные суперсложные вождества могут достигать сотен тысяч человек и даже более.

Власть вождя помимо идеологии опирается на редистрибуцию (перераспределение). Существующая в акефальных обществах система межгруппового символического дарообмена приобретает в вождестве вертикальное измерение. За счет подарков в распоряжении вождя формируется значительный материальный ресурс, который он перераспределяет, усиливая свой авторитет и создавая обязательства перед собой. Вот как описывает этот процесс известный антрополог Р. Фирт: «Приверженцы и родственники приносили отборные дары… Помимо расточительных увеселений для иноплеменников и посетителей, вождь также с легкостью раздавал добро в качестве подарков своим сторонникам. Так он добивался их преданности

84

и отплачивал им за подарки и оказанные ему личные услуги… Он был своего рода каналом, по которому перетекали материальные ценности, а копил их он только для того, чтобы снова с легкостью сорить ими» [Цит. по Салинз 1999, 134].

Ключевым является вопрос о том, как и почему одна община начинает доминировать над другими вопреки тому, что каждое автономное общество всегда выше всего ценит свою независимость. «Эти сообщества политически равны. При некотором стечении обстоятельств одни могут превосходить других в доблести; однако никак не в более высокой субординационной позиции, но все они равны в глазах людей… и это декларируется при малейшей провокации. Ревниво оберегая собственный суверенитет, они не признают никакого более значительного политического резона, который мог бы быть выше и против их собственных интересов» [Sahlins 2002, 56]. Сегодня единого общепризнанного ответа на этот вопрос нет. В то же время, социальная антропология, изучая современные акефальные общества, фиксирует, что соседние культурно близкие, но недружественные общества при наличии внешней угрозы объединяются и ведут боевые действия под руководством единого вождя. При исчезновении угрозы союз распадается. Представляется логичным предположить, что если угроза длительная и некий вождь оказывается успешным военачальником, то, учитывая, что в архаических культурах все скольнибудь значимые события объясняются волей богов, а системообразующей социальной связью выступает родство, со временем должны начать формироваться представления о том, что благоволение богов обусловлено его особой родственной близостью к ним, что и поднимет его общину над всеми остальными. «Если военный лидер избирается на время войны… а военные действия никогда не прекращаются, то он начинает выглядеть абсолютно необходимым» [Льюис 1981, 214], – пишет Х. Льюис. После такой идеологической трансформации исчезновение внешней угрозы уже не приведет к распаду союза, который как раз и образует собой вождество.

 Если в простых вождествах вождь как бы «бессребреник» (точнее говоря, он обменивает материальные ценности на социальный капитал, более надежный и важный в тех условиях), то «при развитых формах вождеской организации… подобное перераспределение не лишено материальной выгоды для вождя» [Салинз 1999, 134], поскольку вождь «не возвращает всего» [Там же]. «В некоторых самых развитых предгосударственных иерархических структурах правители могли себе позволить, что называется, без зазрения совести залезать в общественный карман и использовать произведенный народом продукт исключительно на собственные нужды» [Там же]. В противоположность марксистскому представлению, мы видим, что власть не производна, а первична по отношению к имущественному расслоению. Заметим, что конвертация власти в материальные блага сохраняется как органический и системообразующий элемент всех докапиталистических государств.

Именно обогащение вождей составляет главную предпосылку для совершения первого шага от вождества к государству – формирования такой подсистемы, которая обладала бы несомненным силовым превосходством над прочими субъектами. Когда появляются новые виды оружия, их не может хватать на всех воинов. В то же время тактика боя часто требует концентрации наиболее эффективных сил на решающих участках. Отсюда возникает целесообразность объединения лучше вооруженных воинов. На этой основе формируется особое, приоритетно вооруженное боевое подразделение. Как пишет Н.Н. Крадин, «вожди всегда стремились сделать подконтрольным изготовление оружия» [Крадин 2004, 129]. Повидимому, именно вождь, при общем одобрении, играет важную, а со временем – ключевую роль в вооружении этой особой группы, которая постепенно выводится из материального производства и превращается в профессиональную структуру, занимающуюся только войной, включая подготовку к ней и поддержание боеготовности. Такого рода структуры в исторической науке часто называют дружинами.

85

Процесс формирования дружины приводит к началу вытеснения института родства как системообразующего основания социальной структуры. «Успешный военный лидер, – пишет Х. Льюис, – стремится получить вооруженных последователей, лояльных ему лично. Его группа вырабатывает корпоративный дух и чувство группового единства поверх и против других групп» [Льюис 1981, 213]. Военная природа новой структуры порождает весьма существенную социально-психологическую особенность: дружина должна представлять собой боевое братство, в котором каждый готов отдать жизнь за другого. Именно этот формирующийся на поле боя, перед лицом смерти принцип взаимоотношений способен конкурировать с отношениями родства. Дружинник, конечно, принадлежит своей родственной группе, но одновременно он принадлежит и дружине, сконцентрированной вокруг вождя, а дружина как целое, во главе с вождем, в этом смысле отличается от всего остального общества, построена на иных началах, нежели все ранее существовавшие группы, и уже этим в какой-то мере противостоит им.

Надо отдать должное, как ни странно это может показаться, Ф. Энгельсу, который в «Антидюринге» впервые, хотя и не очень четко, высказал мысль о двух этапах становления государства, на первом из которых выполняется именно внешняя военная функция, и лишь потом к ней добавляется внутреннее силовое принуждение [Энгельс 1977, 148, 180]. К сожалению, в написанном позже «Происхождении семьи, частной собственности и государства», где развернута классовая модель государствогенеза, не осталось места более ранним продуктивным идеям. Из современных авторов некий намек на похожую постановку вопроса неявно содержится у Кревельда: «Военные истоки правительственных институтов выдает тот факт, что, вероятно, все города требовали от своих граждан прохождения военной службы и участия в определенном количестве военных кампаний, прежде чем выдвигать свою кандидатуру на публичную должность» [Кревельд 2006, 41]. Кстати сказать, этот атавизм диковинным образом выскочил и в современной России. Итак, какова же была логика обретения дружиной функции внутреннего принуждения, трансформировавшая ее в государство?

Именно формат вождества сделал возможным образование достаточно устойчивых политий, существенно различающихся между собой по размеру и силе, что, в свою очередь, создало условия для подчинения одного общества другим. Подчинение сильным вождеством более слабого начиналось с военной победы и закреплялось, по-видимому, через два основных механизма. Один – угроза нового нападения и расправы. Однако при наличии реальной угрозы, причем не только имуществу, но и жизни, даже оседлое население предпочтет покинуть опасную территорию и поселиться как можно дальше от мощного и свирепого соседа. Поэтому главным становится другой механизм – заложничество. Победившее в военном столкновении более сильное вождество захватывало в плен сыновей или других ближайших родственников вождя побежденной политии, тем самым привязывая к себе соседей, заставляя их платить дань и в целом подчиняя своей воле. Эффективность такой практики доказывает вся история расширения империй, от Шумер до, скажем, движения России через Сибирь до Дальнего Востока и Аляски [Шалютин 2010].

Однако чисто силовое удержание в подчинении периферических вождеств не было достаточно надежным и в силу попыток отбить заложников, и в силу того, что вообще силовой баланс – вещь неустойчивая, зависящая, например, от наличия возможности заключения военных союзов и прочих изменчивых обстоятельств. Поэтому институт заложничества претерпел дальнейшую трансформацию: дети вождей и отчасти иной знати покоренных вождеств превращались из обычных пленников в привилегированных гостей, приближались ко двору победившего вождя, обретая положение воспитанников. Эта практика также хорошо известна вплоть до XX века.

Являлись ли описанные империи, метрополиями которых выступало вождество с дружиной, государствами, точнее – государственными обществами? М.В. Кревельд

86

считает, что «большинство самых примитивных из них в действительности правильнее было бы считать разросшимися вождествами» [Кревельд 2006, 53]. Думается, здесь мы уже попадаем в зону терминологических условностей. Но во всяком случае, это начало выхода за пределы вождества и вхождения в формат государственности. Еще не вся империя, но уже ее часть – состоящая из провинций периферия – живет по правилам, соблюдение которых поддерживается принуждением, хотя и имеющим существенно иную форму, чем привычная современному человеку.

Ощущающее свою «второсортность» население провинций, несмотря на всю внешнюю атрибутику лояльности, часто гипертрофированную, в действительности мечтает о самостоятельности. Поэтому когда в силу каких-либо обстоятельств власть вождя в метрополии ослабевает – а это не редкость, – в провинциях начинаются сепаратистские процессы. Однако обычно центральная власть вновь обретает силу, и сепаратистов ждет кара. Дружина обрушивает всю мощь на мятежную провинцию, восстанавливая подчинение метрополии. Подавление дружиной провинциального мятежа – это не внешняя война, а карательная акция внутри собственной политии. Обагрив руки в крови «своих» (пусть не до конца, пусть «второсортных», но все же хотя бы относительно «своих»), дружина начинает переходить Рубикон, превращаясь из чисто внешнего кулака также и во внутреннюю репрессивную структуру. И когда в самой метрополии, представляющей собой сложное вождество, намечаются процессы, направленные против вождя, он задействует уже готовую к этому дружину для их подавления. Конституирование силовой власти разрушает институт родства в качестве «несущей конструкции» общества. Место ее занимает государство.

* * *

Возникновение государства несет в себе определенную антиправовую составляющую. Если правовые нормы базируются на договоре равных, то государство за счет силового превосходства может действовать, ни с кем не договариваясь,

 в том числе в одностороннем порядке устанавливать нормы (не имеющие тем самым правового характера), обеспечивая их чисто силовым путем. Именно так действовали государства на протяжении тысячелетий, пока в некоторых обществах люди не научились ограничивать их посредством права. Тип государства, использующего силу без правового опосредования, называется силовым.

В обществе с силовым государством действуют три основных механизма поддержания социального порядка. Первый – политико-силовой. Он базируется на том, что субъекты, находящиеся в системе власти на более высоких позициях, имеют возможность силой навязывать и осуществлять свою волю в отношении нижестоящих. При этом отношения между равными с точки зрения властного статуса субъектами не опосредуются государством и строятся на той же, что и в догосударственный период, то есть правовой основе. Политико-силовой и правовой механизмы поддержания социального порядка, однако, не равны. Первый является доминирующим, второй действует лишь постольку, поскольку не противоречит первому. Третьим фактором поддержания порядка, в норме блокирующим потенциально безграничные возможности подавления «низов» «верхами», выступает патерналистская идеология. Она может быть, в духе Конфуция, «отеческой заботой», с одной стороны, и «сыновним почтением», с другой (практически повсеместно), а может и дополняться христианским «возлюби ближнего своего» или еще какими-либо гуманизирующими эти отношения формулами.

Предпосылки исторического преодоления силового государства начинают формироваться, как это ни странно, еще до его возникновения. В вождествах с концентрацией у вождей значительных материальных ценностей возникает межсоциальный обмен, носящий уже не символический, а прагматический характер – торговля. Значительный потенциал развития она имеет между территориально удаленными вождествами, поскольку соседский обмен того же на то же прагматически бессмыслен. Между тем, транспортировка товаров на большое расстояние – дело опас-

87

ное. Первоначально на этом начинают специализироваться целые вождества, затем торговля становится одной из функций дружин. Именно здесь начинается долгий и сложный процесс трансформации дружинников, торгующих вождеским (княжеским) товаром по его поручению, в вооруженных купцов, действующих под покровительством (небескорыстным, разумеется) князя. В системе межсоциальных отношений возникает феномен частной собственности, который затем становится внутрисоциальным и окончательно автономизируется от вооруженной атрибутики. Формируется меж и внутрисоциальная экономика, то есть система социального движения материальных благ на основе не дележа между своими или воинского захвата, а института собственности.

С развитием экономики происходит эмансипация отношений собственности, их обособление от системы государственной власти и формирование альтернативного источника детерминации социальных процессов, формируется мощный класс – в марксистском понимании этого слова – роль которого в общественных процессах, в том числе властная воля, осуществляемая через экономическое принуждение, начинает все более успешно конкурировать с властью государства. Буржуазные революции представляют собой перелом и историческую победу этого класса. Буржуазия, пользуясь экономической властью, создает новый тип государства, формируя в своих интересах посредством внутрибуржуазного общественного договора новые правила его функционирования.

Сами по себе материальные процессы не способны привести к изменению характера власти, если эта власть легитимна. Изначальная легитимность централизованной власти, как мы видели при рассмотрении вождества, обеспечивается религиозной идеологией. Именно здесь в конце европейского средневековья происходили фундаментальные перемены, которые были другой, наряду с экономической, стороной общей тенденции рационализации социокультурной жизни. Прежде всего, это проявилось в появлении доказательств бытия Бога. Созданные из самых благочестивых соображений как

 ответ на порожденные усилившимся и не знающим ничего святого разумом тайные сомнения, эти доказательства на самом деле нанесли абсолютному идеологическому доминированию христианства сильнейший удар. Бог в системе религиозной культуры – безосновная основа. И если он обосновывается логически, он уже не Бог. Благочестивые теологи, сами того не ведая, уже подсунули на его место разум. Бог, может, еще и не умер, но слишком ослаб, чтобы по-прежнему надежно легитимизировать власть и препятствовать революциям.

Альтернативу религиозной легитимации создает Томас Гоббс в виде стройной разработанной концепции общественного договора. Договор – правовой акт, и, казалось бы, должна наступить эра правового государства. Опирающаяся на мощь богатства властная воля буржуазии позволяет отсечь, прежде всего через имущественные цензы, от участия в общественном договоре подавляющее большинство населения. Общественный договор, субъектами которого становятся только крупные собственники, оказывается законодательно оформленным сговором против всех остальных. Классическое буржуазное государство – наполовину правовое, наполовину силовое. Правовое для буржуазии, силовое для пролетариата и иных не обладающих значительной собственностью слоев. Поэтому вполне адекватным является утверждение

«Манифеста коммунистической партии», что «…современная государственная власть – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии» [Маркс, Энгельс 1961, 426], как и формула Энгельса о государстве как «машине для подавления угнетенного, эксплуатируемого класса», если трактовать ее не как всеобщую, а применительно к рассматриваемой эпохе. Так классическое буржуазное государство оказывается неким гибридом правового и внеправового начал. Его законодательство для буржуазии действительно выступает правом, поскольку право есть договор равных о взаимном поведении. Однако для остального населения оно оказывается системой внешних, чуждых, силовым образом навязываемых правил. Поэтому нельзя не согласиться и с риторическим обращением «Манифеста…» к бур-

88

жуазии: «Ваше право есть лишь возведенная в закон воля вашего класса» [Там же, 443]. Хотя Гоббс и формулирует идею новой легитимации власти как общественного договора, но поскольку действительного – общесоциального, подлинно общественного – договора нет, эта идея для «низов» не может стать легитимизирующей власть.

Немаловажным обстоятельством, оказавшим серьезное воздействие на складывавшийся социально-политический облик Европы, стало радикальное снижение гуманизирующего влияния христианства на отношения между «верхами» и «низами». Не только церковь как институт отделяется от государства. Поскольку государственная власть более не «от Бога», то христианские ценности и нормы оказываются внешними по отношению к системе политического управления. Что касается отношений между буржуа и пролетариями, то здесь влияние христианства также стремится к нулю не только в силу общего ослабления на фоне иных форм общественного сознания, но и по причине того, что объективная логика капиталистического хозяйства детерминирует, в отличие от феодальной эпохи, жесткую минимизацию расходов, в том числе на заработную плату. Игнорирование этой логики угрожает разорением самому капиталисту. Следует отметить также, что капитализм полностью разрушает патриархальную психологию моральной ответственности феодала за своих крестьян. Наемные рабочие для капиталиста в качестве личностей, о которых следует хоть както заботиться, вообще не существуют. Государство же – еще раз здесь возвращаясь к нему – фактически целиком выражает волю буржуазии. Поэтому реальное положение пролетариев, как верно отметил Г. Спенсер, порою хуже крепостного, сродни рабскому [Спенсер 1997, 415]. Отношения двух системообразующих классов рассматриваемой эпохи оказываются жестко конфронтационными, враждебными, как и отношения между пролетариатом и буржуазным государством.

Право, как мы говорили выше, есть договор равных. Буржуа и пролетарии не равны. Характер социальных и социально-политических отношений в решающей мере определяет чисто силовым образом навязываемое буржуазией законодательство. Действуя в рамках законодательного

 пространства, пролетариат не имеет возможности отстаивать свои интересы. Поэтому ситуация, закономерно усугубляемая безудержной, ничем не ограниченной эксплуатацией, «беспределом» со стороны буржуазии, предопределяет антропологически абсолютно оправданную и неизбежную борьбу пролетариата, выходящую за пределы законодательства. «Борьба за право» – если воспользоваться названием знаменитой книги Р. Иеринга – и составляет содержание этой эпохи. «Всякое право в мире, – пишет этот выдающийся мыслитель, – должно быть добыто борьбой» [Иеринг 1874, 12]. Всякий опыт изменения  законодательства  вызывает

«…основанное на стремлении к самосохранению сильное сопротивление со стороны угрожаемых интересов, а следовательно и борьбу, в которой, как и во всякой борьбе, берет перевес не убеждение, но отношение сил взаимно борющихся сторон» [Там же, 16]; «Новое право устанавливается только путем борьбы, которая часто продолжается целые столетия» [Там же].

Борьба против буржуазного государства, авангардом которой оказывается пролетариат, проходит длительную эволюцию, начинаясь со стихийных бунтов и трансформируясь в идеологически оформленные течения, наиболее мощным из которых становится марксистский пролетарский социализм (коммунизм). В ходе этой борьбы пролетариат постепенно

«конституируется как класс для себя» [Маркс, Энгельс 1961, 183]. Демонстрация им своей силы идет по нарастающей, все более заставляя буржуа считаться с ней, особенно в свете угрозы «бродящего по Европе призрака коммунизма». Октябрьская революция 1917 года в России, несомненно, лежала в этом же русле противостояния пролетариата буржуазии⁵. И хотя массовое стачечное движение и революционный подъем в Европе не привели к установлению пролетарских диктатур в других странах, силовое господство бур

89

⁵ Вопрос о том, была ли она неизбежной, здесь не рассматривается. В любом случае она была НЕ СЛУЧАЙНОЙ в свете логики общеевропейского процесса. Ленинская трактовка России как «слабого звена» в цепи капиталистических государств, несомненно, не лишена оснований. Что касается ее трагических последствий для российской истории, это также совсем другая тема.

жуазного государства в наиболее развитых обществах пришло к концу. Завершился – в дополнение к давно достигнутой легализации забастовок, мощному легальному профсоюзному движению и т.п. – начавшийся еще в XIX веке (а кое-где и раньше) процесс отмены имущественных и иных цензов, блокировавших или ограничивавших доступ пролетариата к участию в общественном договоре. Исчезли также – обычно несколько позже – гендерные ограничения. В западном мире установилось реальное всеобщее равное избирательное право в качестве важнейшей системы нормативных предпосылок формирования общесоциального общественного договора и, соответственно, правового государства.

Сегодня правовое государство существует во многих странах. Разумеется, это не рай на земле. Более того, это совсем не конец истории. Выход на новый уровень развития означает возникновение новых проблем, описание которых не входит в задачу данной статьи.

Правовое государство неразрывно связано с гражданским обществом. Трагические события истории XX века показали, что номинальное, фиксируемое в законодательстве разделение властей вовсе не решает задачи недопущения превращения государства в супербандита, монопольного в пределах собственного общества. Логически это вполне объяснимо⁶: ветви государственной власти не могут ограничивать государство, ибо находятся внутри него. Кроме того, если нет внешних по отношению к государству ограничителей, то исполнительная власть легко и сравнительно быстро подчиняет себе законодательную и судебную. Возможностей для этого достаточно.

Внешним по отношению к государственной машине может выступать общество, причем постольку, поскольку оно живет независимой от государства жизнью. Только оно и может быть внешним ограничителем государства. Однако не всякое общество. Именно в этом контексте и актуализируется концепт гражданского

⁶ Правда, как это часто бывает, логическая некорректность обнаруживается под напором новой эмпирической реальности.

 общества. Исходя из этого, оно может быть определено следующим образом:

Гражданское общество – это общество, а) где базовым социальным субъектом выступает индивид; б) институциональная организация которого позволяет ему контролировать государственную власть и при необходимости в известной мере противостоять ей.

Первое условие отграничивает гражданское общество от обществ, имеющих в качестве доминирующей клановую, племенную и т.п. структуру. Они просто находятся вне контекста рассматриваемой проблемы, оставаясь в рамках иного типа социальности, где данная проблема не актуальна. Второе условие связано с тем, что лишь институты, а не отдельные индивиды способны контролировать государство, которое само является мощнейшим институтом, опирающимся, в отличие от других институтов, еще и на вооруженную силу. Институты представляют собой устойчивые, воспроизводящие себя, относительно автономные и обладающие внутренней логикой системы взаимодействия социальных субъектов. Устойчивость их непосредственно обеспечивается системой норм, которые сохраняются в потоке сменяющих друг друга во времени субъектов. При этом нормы представляют собой систему стандартов поведения в относительно устойчивой социальной среде, ориентирующегося на те или иные ценности. Таким образом, институты – это, прежде всего, в своем системообразующем ядре, ценности. Для науки – истина, для искусства – красота, для многих других институтов – некие сложные интегрированные ценностные комплексы. Ценности играют системообразующую роль в формировании человеческого поведения. Это означает, что всякое посягательство на них с чьей бы то ни было стороны вызывает отпор, а если это институциональные ценности – отпор институционально организованный, сила которого, пожалуй, и является наиболее наглядным выражением степени сформированности соответствующего института.

Институциональная           организация гражданского общества – сложная, вариативная, меняющаяся система. Однако в ее основании в любом случае лежат некие

90

фундаментальные ценности. Это, прежде всего, уважение, достоинство личности как свободного субъекта, как цели, а не как средства, то есть как того субъекта, который не может принимать извне навязываемые ему силовым образом правила поведения. Поэтому, если эти ценности действительно укоренены в обществе, оно всегда находит оптимальные и эффективные формы противостояния тем силам, которые готовы нарушить лежащий в основе правового государства общественный договор, сконцентрировать неограниченную социальную власть в своих руках и в своих интересах. Правовое государство, таким образом, фактически невозможно без гражданского общества, то есть без укоренения в обществе соответствующих ценностных начал. Поэтому правовое государство не может быть выстроено «сверху», даже при самой правильной политике. Ценности формируются, а не вводятся, не конструируются, не даруются и укореняются только тогда, когда выстраданы в ходе борьбы. Лишь то, что выстрадано в ходе борьбы, и может мобилизовать людей на свою защиту.

ЛИТЕРАТУРА

1. Claessen 2003 – Claessen, Henri J. M. Aspects of law and order in early state societies. In F. J. M. Feldbrugge (ed.), The law’s beginnings. Leiden: Brill / Nijhoff, 2003, pp. 161-179.

2. Lewis 1981 – Lewis, Herbert S. Warfare and the origin of the state // Claessen, Henri J. M. and Peterr Skalnik, The Study of the State, The Hague, Mouton publishers, 1981.

3. Sahlins 2002 – Sahlins, M. Tribal Culture and Its Transformations // Shared diversity: peoples and cultures in the global village. Texas A & M University. Dept. of Anthropology. 2002.

4. Вебер 1990 – Вебер, М. Политика как призвание и профессия // Избранные произведения / М. Вебер. – М.: Прогресс, 1990.

5. Звягинцев 2010 – Звягинцев, А. Г. Нюрнбергский набат. Репортаж из прошлого, обращение к будущему. – М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010.

6. Иеринг 1874 – Иеринг, Р. Борьба за право. – М., 1874.

7. Крадин 2004 – Крадин, Н. Н. Политическая антропология. – М., 2004.

8. Кревельд 2006 – Кревельд, М. В.Расцвет и упадок государства. – М., 2006.

9. Маркс, Энгельс 1961 – Маркс, К., Энгельс, Ф. Манифест коммунистической партии // Сочинения / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2е изд. – Т. 4. – М.: Госполитиздат, 1961.

10. Салинз 1999 – Салинз, М. Экономика каменного века. – М., 1999.

11. Спенсер 1997 – Спенсер, Г. Синтетическая философия. – Киев, 1997.

12. Шалютин 2010 – Шалютин, Б. С. Заложничество как социальный институт // Философия как вечная актуализация смысла. – Кемерово, 2010.

13. Шалютин 2011 – Шалютин, Б. С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. – 2011. – № 11. – С. 14-26.

14. Ясаи 2016 – Ясаи Энтони, де. Государство / Энтони де Ясаи ; пер. с англ. Г. Покатовича ; под ред. Ю. Кузнецова. – Москва; Челябинск: ИРИСЭН, Социум, 2016. – С. 102.