// Социальные ценности выбор времени: Материалы 5 Международной научной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения д.ф.н., проф. С.М. Шалютина. Курган, изд-во Курганского гос. Университета. С. 87-90.
Аннотация
В статье предлагается концептуальный набросок механизмов становления и эволюции государства, основанный на критическом пересмотре классических теорий государствогенеза. Опираясь на антропологическое открытие феномена вождества, автор показывает несостоятельность традиционных подходов. Ключевым фактором перехода от акефальных полиродовых общностей к вождеству признаётся наличие внешней войны и длительной военной угрозы, которое порождает иерархию родов и впоследствии профессиональные военные дружины. Именно военная подсистема, изначально ориентированная вовне, становится тем институтом, на базе которого вырастает также механизм внутреннего силового принуждения, что и знаменует рождение государства как изначально антиправовой и антиэкономической организации (военно-рэкетирской по своей сути). В дальнейшем, с развитием индустриального общества, развертывается процесс подчинения государства праву и постепенного утверждения-правового порядка в качестве основы социальной жизни.
On the Mechanisms of State Formation and Evolution: An Outline of a Concept
Abstract
The article offers a conceptual outline of the mechanisms underlying the formation and evolution of the state, based on a critical reassessment of classical theories of state formation. Drawing on the anthropological discovery of the chiefdom as a distinct social phenomenon, the author demonstrates the inadequacy of traditional approaches. The key factor in the transition from acephalous multi-clan communities to chiefdoms is identified as external warfare and prolonged military threat, which give rise to a hierarchy of clans and subsequently to professional warrior retinues. It is precisely the military subsystem, initially oriented outward, that becomes the institutional basis upon which a mechanism of internal coercion also develops, marking the emergence of the state as an initially anti-legal and anti-economic organization, essentially a military-racketeering organization. Subsequently, with the development of industrial society, a process of subordinating the state to law unfolds, along with the gradual establishment of a legal order as the foundation of social life.
Вообще говоря, понятие государства уже пора отправить туда, где покоится, например, понятие теплорода и подобные категориальные древности. Какой смысл обозначать одним термином, например, полпотовскую машину смерти и подконтрольные населению агентства по обеспечению безопасности в некоторых европейских странах? Термин «государство» в современной социальной науке классический бэконовский «идол рынка», уводящий от истины. Может быть, этот набросок следовало бы назвать, например, «Исторические типы политий и логика их эволюции». Однако свергнуть термин «государство», пожалуй, куда труднее, чем любой обозначаемый им предмет. Поэтому пусть этот текст называется так, как он называется. Для ясности констатируем, что под государством здесь понимается институт, с высокой степенью эффективности монополизировавший в пределах некоторого общества возможность силового принуждения.
В российском обществознании до сих пор господствует взгляд, согласно которому государство возникает вследствие имущественного классового расслоения и служит интересам экономически господствующего класса, подавляя эксплуатируемую массу. ХХ век, век накопления и осмысления огромного исторического, этнографического и социально-антропологического материала, не оставил сомнения в ложности этой концепции государствогенеза, как, впрочем, и других влиятельных давних теорий патриархальной, договорной, теории насилия. В этом смысле он был, прежде всего, веком разрушения догм. Но ближе к его завершению оформилась и получила практически всеобщее признание концепция вождества, коренным образом изменившая облик проблемы происхождения государства[1]. Вождество, часто обозначаемое как переходная форма от акефального[2] общества к государственно организованному, скорее является самостоятельным устойчивым типом социальной организации. История его насчитывает многие тысячи лет, поскольку вождества появились раньше государств и существуют до сих пор. Вождество представляет собой политию, которая, как и государство, имеет достаточно выраженную централизованную и при этом носящую сакрализованный характер власть, функции которой в каждом случае обладают определенной спецификой, но в то же время среди них есть и инвариантные. К их числу относятся, например, военные, судебные, редистрибутивные, идеологические. Вождество, особенно в его ранних вариантах, имеет в качестве наиболее существенной клановую (родовую) структуру. Кланы различаются по статусу; вожди выбираются, как правило, из одного рода. Но в вождествах нет внутреннего механизма силового принуждения. Именно наличие или отсутствие такого механизма и является признаком, отличающим вождество от государственно организованного общества.
В свете открытия феномена вождества вместо прежнего вопроса о формировании государства возникают два о формировании вождества и о переходе от вождества к государству.
Некогда вершиной социального прогресса были акефальные полиродовые общности. Отношения между родами были союзническими. Роды были экзогамны, и брачные партнеры, живя в одном роде и принадлежа по происхождению другому, выступали в качестве заложников в случае конфликтов, что обычно обеспечивало их мирное разрешение посредством особых судебных процедур. Основным регулятором межродовых отношений выступало архаичное право, комплексный механизм которого базировался на принципах равенства и свободы родовых субъектов и включал в себя, наряду с судом и институционализированным через заложничество взаимным принуждением, совокупность договоров и норм материального и процессуального характера.
Историческая устойчивость каждой такой общности требовала, во-первых, воспроизводства и передачи в процессе ее внутренней жизни следующим поколениям всего комплекса культуры (производственной, ритуальной, когнитивной и т.п.), во-вторых, эффективной защиты от других аналогичных общностей.
Движение к кефализации в условиях родовой структуры общности могло означать только формирование определенной иерархии родов, возвышение одного рода над другими. Сколько-нибудь убедительные аргументы в пользу того, что этот процесс был обусловлен внутренними факторами жизни общности, отсутствуют. Более того, если абстрагироваться от наличия внешнего окружения, то общая логика родового бытия такова, что всякий род должен был бы воспротивиться попытке другого встать над ним и подчинить его себе, что неизбежно повлекло бы глубокий конфликт и, как следствие, распад общности.
В то же время факторы, детерминирующие
88
процесс кефализации, легко обнаруживаются при анализе взаимоотношений полиродовых общностей друг с другом. Эти отношения точно характеризуются выражением Гоббса «война всех против всех», что однозначно подтверждается как историей, так и современной этнографией.
При вооруженном столкновении больших групп друг с другом важнейшим фактором успеха является организация ведения боя, которая требует формирования и развития руководства боевыми действиями. Поэтому общности, первыми выработавшие такую практику, обрели преимущества, и, несомненно, феномен руководства боевыми действиями получил распространение.
Известно, что в обществах с родовой структурой именно роды выступают боевыми единицами. Войско организовано по родам. Это значит, что в рамках боевых действий военный руководитель распоряжается поведением не просто индивидов, а родовых боевых групп. Таким образом, военные действия порождают иерархию родов.
Война всех против всех есть на рассматриваемом этапе исторического развития фактически непрерывное состояние. Боевые столкновения с окружением конечно, не каждодневная действительность, однако вполне будничное дело. Значит, любое общество должно быть всегда готово и к отражению нападения, и к осуществлению собственного. В силу этого порождаемая требованиями войны иерархия постепенно превращается в постоянную характеристику общества. Полиродовые акефальные общности трансформируются в вождества. Иерархия родов обретает устойчивость по мере формирования идеологии, существенным моментом которой выступает связь вождя с потусторонним миром, обладающим абсолютным могуществом, устанавливающим правила и контролирующим их исполнение.
Вождества, особенно сложные (включающие в себя простые вождества в качестве подсистем), представляя собой иерархически организованные общества с четко выраженной социальной властью, не имели, как было сказано, внутреннего механизма насилия, который как раз специфицирует государство. Для объяснения возникновения такого механизма следует обратить внимание на то, что уже на весьма ранних ступенях кефализации фиксируется возникновение особой группы людей профессиональных воинов. Не заменяя собой всеобщего участия взрослых мужчин в войнах, именно эти группы играли ключевую роль в боевых столкновениях. Они были лучше подготовлены, организованы и вооружены. Несмотря на то, что все взрослое мужское население находилось в постоянной, выражаясь современным языком, мобилизационной готовности, возникновение таких групп, часто называемых дружинами и находившихся в непосредственном подчинении вождя, представляло собой начало становления нетождественной обществу вооруженной силы, впоследствии сформировавшейся в армию.
Становящаяся армия была первоначально сориентирована только вовне, причем некоторые задачи она могла решать самостоятельно, без всеобщей мобилизации. По мере совершенствования и усложнения вооружения, воинских умений и т.д. остальная часть общности перестала или почти перестала участвовать в военных действиях и осталась практически безоружной.
Первоначально этот силовой механизм не мог превратиться в орудие внутреннего принуждения. Он сформировался в рамках вождества, базовым скрепом которого было идеологическое единство. Роды, входившие в вождество, готовы были совместно действовать под признаваемым ими и сакрально-идеологически обоснованным руководством против общего врага. Однако характер эффективной идеологии мог быть только сакрально утверждающим единство данного общества, и потому использование силы внутри вождества было, во-первых, невозможно, а, во-вторых, если все-таки допустить его в порядке мысленного эксперимента, было обречено и чревато, в лучшем случае, уничтожением прежнего центра власти и возникновением нового или, скорее, распадом общности.
Тем не менее, ход истории привел к тому, что обособленная вооруженная сила, исходно предназначенная только для внешних военных действий, обрела сначала внутреннюю функцию, а затем часть ее выделилась для реализации этой функции, превратившись, в конце концов, в полицию. Это превращение сопровождалось и коренной идеологической трансформацией, обеспечившей легитимизацию возможности внутреннего насилия при определенных обстоятельствах. По всей вероятности, путь к легитимизации лежал через удержание в повиновении провинций древнейших империй. Провинции не совсем свои. Некогда силой присоединенные и через аманатство удерживаемые, они вполне могли быть переходным звеном к использованию силы уже к любым другим внутренним территориям и субъектам. Институт государства, видимо, впервые сформировался именно в империях. Компактные государственно организованные общества результат последующей социальной эволюции.
Механизм внутреннего принуждения, конституирующий и специфицирующий государство, вырастает из армии. При этом он не является институтом, закрепляющим имущественное расслоение. Напротив, вооруженная сила дает возможность обретать дополнительные материальные блага. На первых порах вооруженное сословие имущественно возвышает прежде всего военная добыча, а впоследствии сила и статус позволяют ему устанавливать по отношению к себе материальные повинности других членов общества чреез трансформацию ранее эквивалентного даробмена.
Тезис о том, что институт государства исходно
89
возникает на основе института армии, имеет сотни, если не тысячи, подтверждений в последующей истории, а также и в современности. Каждый раз, когда в том или ином сравнительно развитом государственно организованном обществе социальный порядок начинает расшатываться в результате крестьянских восстаний, этнических волнений, сепаратистских выступлений окраин и т.п., и внутренне ориентированные силовые структуры оказываются не в состоянии его поддержать, на помощь приходит армия. Подавив дезорганизующие целостность общества действия, она возвращает текущее поддержание порядка специализированным внутренним силовым структурам. Другой распространенный тип подтверждений военные перевороты, когда армия отстраняет неугодное ей государство и устанавливает другое. В обоих этих случаях мы имеем локальное повторение государствогенеза, воспроизводящее его историческую логику.
Становление юридической регуляции в свое время состояло в замене «права силы» на силу права в системе межродовых отношений. Становление института государства означало восстановление «права силы» и попрание силы права уже внутри конкретного общества. Государство исходно формировалось как антиправовой институт. Как пишет, опираясь на фундаментальные исследования исторических истоков власти и государственности Майкла Манна и Чарльза Тилли, профессор социологии Северо-Западного университета в Чикаго Г. Дерлугьян, раннее государство представляло собой военно-рэкетирскую организацию. «М. Манн и Ч. Тилли весьма убедительно показали, что феодализм и идущая от него современная государственность выросли из длительного исторического процесса, который развивался по логике рационализации и упорядочивания первичного элементарного грабежа[3]. Раннегосударственные формы господства есть по своей сути рэкет, т.е. дань, собираемая князьями и дружинниками вымогательство в обмен на защиту от самих себя и от чужих рэкетирских организаций» (1, 134).
Становление и закрепление государства было обусловлено потребностями развития не права, а политики, чьей миссией является сохранение и укрепление социального целого, базовую угрозу которому составляют конкурирующие политии. Первичное, политико-силовое, государство использовало наработанный правом инструментарий, в частности, нормативное регулирование, которое тем самым утрачивало юридическое содержание и обретало политическое. Государство укрепилось в истории потому, что оказалось наиболее эффективным механизмом усиления данного общества перед лицом основной для него опасности, исходившей от других обществ. Не внутренняя логика, как это видится, например, марксизму, а логика адаптации к угрожающему внешнему миру обусловила возникновение государства. Более того, как показал Тили, «все государства до наступления ХІХ века были по сути и по главнейшей функции организациями для подготовки и ведения войн» (Там же, 137).
Процесс замещения государством права, разумеется, в полной мере развертывался и относительно права собственности, а значит и против находившейся тогда в зачаточном состоянии экономики, которая представляет собой не что иное как механизм движения отчуждаемых ценностей на основе правового института собственности. Становление государства было, таким образом, не только антиправовым, но и антиэкономическим процессом. Государство в целом и действовавшие от его имени относительно самостоятельные субъекты обрели возможность изъятия производимой большинством населения продукции в свою пользу.
Вектор деформации государством начал права и собственности заключался в обретении политически вышестоящими субъектами все большей власти по отношению к нижестоящим. В пределе это означало попрание не только права собственности, но и права на жизнь.
Примеров обществ, где вышестоящий мог безнаказанно убить нижестоящего, много. Но такого рода массовой практики почти никогда не было, поскольку этому препятствовал целый ряд ограничений. Из них отмечу два. Во-первых, вертикаль власти заинтересована в некоторой степени самостоятельности каждого социального слоя, а именно той, при которой наверх перемещается максимум социальных благ. Во-вторых, как верно отмечает Г. Дерлугьян, «если <…> элитновоенная власть собирается просуществовать дольше простого набега, ей потребуется какоето идеологическое освящение и престижный кодекс социально-сдерживающих понятий» (там же, 134). Выход же вышестоящих властных слоев за некоторые пределы чреват подрывом идеологического единства, атрибутивного устойчивому обществу (даже современным обществам, хотя характер идеологического единства здесь иной, нежели в древних).
Один из важнейших для теории государства выводов из открытия феномена вождества состоит в том, что институт государства исторически надстраивался над несиловыми механизмами управления, ключевым из которых была идеология. Генезис, как показал Гегель, сохраняется в результате в снятом виде. В государственно организованном обществе государство действенно лишь при наличии идеологического фундамента, разрушение которого делает неизбежным па-
90
дение самого государства[4]. Поэтому государственная власть и идеология поддерживают друг друга. Идеология устойчивого общества тем или иным образом регулирует стабильные и взаимоприемлемые отношения между вышестоящими властными структурами и нижестоящими субъектами, не допуская беспредельного насилия по отношению к последним. Но она же легитимизирует неэквивалентный обмен социальными благами между ними.
Формирование государства, «придавив» и существенно деформировав начала права и собственности, не уничтожило их полностью. Политико-силовой порядок связывал верхи с низами, а также отчасти низы друг с другом через верхи. Однако при этом низы с низами, и вообще каждый слой внутри себя, строили свое поведение на основе признания, равенства, свободы, обязательств, обменов и т.д. Между равными сохранялись правовые отношения, в том числе в рамках института собственности. Таким образом, с возникновением государства в обществе началось сосуществование двух порядков: политико-силового и экономико-правового при доминировании первого.
Здесь нет возможности разбирать тысячелетия сосуществования этих двух порядков, механизмы взаимного влияния, факторы эволюции, исторические формы и т.п. В Европе началом конца этой эпохи становится Новое время. Приближение и становление индустриального общества приводит к тому, что усиливаются, в том числе в военном отношении, те общества, у которых социальный порядок максимально способствует развитию производства, а это порядок экономико-правовой, а не силовой. В результате прокатывается череда революций, вследствие которых, а также послереволюционного развития, доминированию политико-силового порядка в большинстве европейских стран приходит конец.
При этом институт государства не сходит с исторической сцены. Однако он постепенно оказывается подчиненным праву и начинает действовать в его рамках. Можно сказать и более объемно: общество посредством права подчиняет себе государство. С этих пор государство начинает трансформироваться в институт, стоящий на страже права как конституирующего социального порядка вообще и права собственности в частности. Более того, оно превращается в важнейший инструмент развития права посредством разработки, принятия и защиты правового законодательства. Защищенность права собственности государством создает простор для утверждения экономических законов и несопоставимо более быстрого, чем ранее, социального развития
Список литературы
Дерлугьян Г. Современное национальное государство и очередная капиталистическая глобализация // XXI век. — 2004. — № 4 (6). — С. 133—148.
[1] Основные идеи сформулированы Э. Сервисом и М. Саллинзом.
[2] То есть не имеющего централизованного управления.
[3] Ставшая классической статья Чарльза Тилли так и озаглавлена: «Становление войны и государства как организованная преступность». См.: Tilly Charles, «War Making and State Making as Organized Crime» // Peter Evans, Dietrich Rueschmeyer, Theda Skocpol (eds.) Bringing the State Back In, Cambridge, Cambridge University Press, 1985. pp. 169-191.
[4] Н.Рыжков, бывший глава советского правительства, анализируя причины краха СССР, сказал примерно так: «Нас всегда учили, что идеология это надстройка. А оказалось, что идеология базис». Цитирую по памяти, к сожалению, мне не удалось найти текста этого выступления. Но ручаюсь не только за смысл, но и за близость к тексту. Меня тогда, в начале 90х, поразила не столько сама мысль, до которой я уже тоже доходил, сколько категориальная чет кость формулировки, показавшаяся удивительной в устах вовсе не теоретика, а чистого «хозяйственника». Склонен думать, что Н. Рыжкову никто это не подсказал, так как политически рядом с ним были догматики от марксизма которому этот тезис прямо противоречит И как раз умный и не в такой степени, как профессиональные идеологические чиновники, «зашоренный» хозяйственник вполне мог, наблюдая, как именно крах идеологии в период «гласности» стал непосредственной причиной падения режима, понять и сформулировать этот совершенно верный общетеоретический тезис.
//Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 2. 2006. № 3 (7). С. 76-84.
Аннотация
В статье предлагается концепция происхождения юридического как особого механизма социальной регуляции. Его возникновение связывается с переходом от обособленно-родовой организации к надродовым отношениям, в которых возникает необходимость устойчивого регулирования взаимодействия противостоящих субъектов. Обосновывается тезис о том, что историческим основанием юридического выступает первичный межродовой договор — grundpakt, конституирующий взаимное доверие, равенство сторон и готовность соблюдать достигнутые соглашения. Показано, что из grundpakt логически вытекает презумпция суда как рациональной процедуры разрешения конфликтов. Особое внимание уделяется дуально-родовому браку, рассматриваемому как первая исторически устойчивая форма общественного договора, включавшая механизм взаимного заложничества и тем самым имманентную силовую гарантию исполнения обязательств. В отличие от нормативистского понимания права, основание юридического связывается не с системой позитивных норм и не с государством, а с договорной организацией отношений между свободными субъектами.
“Grundpakt” Instead of “Grundnorm”, or On the Foundation of the Juridical
Abstract
The article proposes a conception of the emergence of the legal as a specific mechanism of social regulation. Its origin is associated with the transition from separate kin-based communities to supra-kin relations, in which stable regulation of interactions between opposing subjects became necessary. The author argues that the historical foundation of the legal is an initial inter-kin agreement — Grundpakt — constituting mutual trust, equality of the parties, and their readiness to comply with agreements. It is shown that the Grundpakt logically entails a presumption of adjudication as a rational procedure for resolving conflicts. Particular attention is paid to dual-kin marriage, regarded as the first historically stable form of the social contract, incorporating mutual hostage-taking as a mechanism and thus an immanent coercive guarantee of compliance. In contrast to a normativist understanding of law, the foundation of the legal is located not in a system of positive norms or in the state, but in the contractual organization of relations between free subjects.
В данной статье я попытаюсь предложить вариант ответа на вопрос «Как могло бы сформироваться юридическое?» Разумеется, предложенная ниже логическая конструкция сформировалась в процессе взаимодействия определенных теоретических представлений с данными историко-юридического, общеисторического, антропологического, этнологического происхождения. Однако я не претендую на то, что данная модель воспроизводит реальный исторический процесс. Напротив, история, конечно, нигде и никогда не могла идти столь жестко и схематично. В то же время, очень может быть, что эта схема в какой-то мере соответствует реальной логике истории, и в этом смысле могла повторяться сотни и тысячи раз в самых разных модификациях, а в чем-то повторяется и в наши дни. Поэтому в качестве иллюстративного материала я считаю возможным, излагая принципиальную схему, обращаться к разного рода фактическим данным.
Возможно, построение статьи показалось бы более строгим, если бы с самого начала было дано некоторое определение юридического, а далее рассматривался его генезис. Однако подходов к определению юридического слишком много, и неприемлемость произвольного определения привела бы к обширному логико-терминологическому обсуждению. Поэтому я построил изложение иначе. Я покажу, как в ходе истории могло формироваться нечто такое (механизм регуляции поведения, система отношений и т.п.), что обладает сущностным сходством со всем, что сегодня называют юридическим. Мы пойдем, таким образом, от генезиса юридического к выявлению его конституирующих характеристик.
Становление человеческого мира имело место в ходе процесса, который сегодня обычно называют антропосоциогенезом. Основное содержание его заключалось в трансформации животной общности, ведущие механизмы обеспечения устойчивости которой были заданы генетически, в группу, устойчивость которой обеспечивалась способами, генетически не заданными. Эти способы, вырабатывавшиеся сменявшими друг друга поколениями членов группы и дававшие преимущества в сравнении с конкурирующими группами, обрели собственную логику развития и трансформировали «под себя» саму биологию их носителей, образовав, в конечном счете, современного человека.
Первую типологическую собственно человеческую группу принято обозначать как род. Обеспечение устойчивости рода – небольшой группы в два-три десятка человек – имело два аспекта. Первый – трансляция сквозь смену поколений самого способа организации рода. Ключевую роль в выполнении этой функции играли разнообразные сакральные механизмы, а также язык, материальная культура и т.п. Второй – сохранение конкретного множества людей, составлявших группу в конкретный момент времени. Здесь основным механизмом выступало психоэмоциональное взаимопроникновение, сопереживание членов группы. Как мне уже приходилось писать, уровень этого эмоционального единения «был столь высок, что приводил к формированию как бы единой родовой души, единой родовой психики. Существовало мощнейшее МЫ, НАШИ и т.п. Сплоченность МЫ была столь велика, что превращала первичную группу фактически в единый супер-организм[1]. Внешнее посягательство на другого члена рода было равносильно посягательству на себя» [21, 81-82].
Ни о каких юридических отношениях внутри этой группы говорить не приходится. Уместно напомнить, что и сегодня, хотя юридическое начало в той или иной мере проникло почти во все клеточки современного человечества (кроме, может быть, единичных изолятов), в ряде культур его статус весьма невысок, причем речь идет не только, например, об Африке, но и о древнейших развитых дальневосточных культурах – японской и китайской. Как отмечают исследователи, «в отличие от Запада народы этих стран не склонны верить в право как средство обеспечения социального порядка и справедливости… Строго очерченные решения, которые дает право, связанное с ним принуждение – все это встречает крайнее неодобрение. Здесь исходят из того, что социальный порядок должен охраняться по преимуществу методами убеждения, техникой посредничества, самокритичными оценками поведения, духом умеренности и согласия» [8, 354]. Здесь «законы не являются нормальным средством решения конфликтов между людьми» [8, 356]. «Традиционная китайская концепция не отрицает права, но полагает при этом, что оно хорошо для варваров, для тех, кто не заботится о морали, … для иностранцев, которым чуж-
77
да китайская цивилизация. Китайский же народ прекрасно обходится и без права. Он… регулирует межличностные отношения… следуя не праву, а соглашению и гармонии. Эту гармонию легко восстановить благодаря тому, что китайцы воспитаны так, что ищут причины конфликта не в злой воле или неспособности противника, а в своих собственных ошибках, нерадении, оплошности» [8, 356-7]. «Конфуцианская Азия предпочитает равенству идеал сыновних отношений, образуемых внимательным покровительством и уважительным подчинением» [1, 256]. «Главное для японцев – нормы поведения…установленные для каждого вида человеческих отношений традицией и основанные… на чувстве привязанности…, которое объединяет индивидуумов в их отношениях… Жертва несчастного случая, смирившись со своим несчастьем, откажется от обращения в суд для реализации своего права и с благодарностью примет вместе с извинениями скромное возмещение, которое виновник поспешит предложить пострадавшему» [8, 374]. В традиционных африканских обществах в случае конфликта «задача видится в большей мере в полюбовном примирении заинтересованных лиц, чем в установлении прав» [8, 379]. Здесь нет стремления «дать каждому «то, что ему причитается». В африканской среде «справедливо[2]» прежде всего то, что обеспечивает сплоченность группы и восстанавливает согласие и взаимоотношения между ее членами» [8, 379].
Я привел эти цитаты, разумеется, не с целью отождествления современных африканских или тем более дальневосточных обществ с примитивными родами. Мне хотелось подчеркнуть следующий важный момент: юридическое начало не работает там, где доминируют «сыновние отношения», единение на основе «чувства привязанности», стремление к полюбовному миру и т.п. В то же время, оно признается как механизм регулирования отношений с теми субъектами, которые находятся за пределами группы, строящейся на базе «гармонического слияния», за пределами круга «своих», «наших», множества «мы».
Тысячи работ обсуждают проблему соотношения права и морали. При этом удивительным образом остается незамеченным одно из важнейших, а скорее – важнейшее, основополагающее, различие. Мораль действует только в кругу «своих», между «своими», тогда как право работает только в отношениях между противостоящими друг другу субъектами[3].
Обнаружить это различие сложно в силу того, что в современном развитом обществе значительная часть людей выступает по отношению друг к другу одновременно и как свои – в одних аспектах, и как чужие – в других. Применительно к «доисторическим» людям локализация морали собственной группой – кругом «своих» – неоднократно отмечалась, например, в этнографической литературе[4]. Однако такое ограничение – не особенность архаичной морали, а ее имманентное свойство, становящееся неочевидным в развитых обществах в силу трансформации круга своих, размывания и усложнения его границ. Экспликации этого различия морального и юридического в известной мере препятствовал и авторитет великого Канта, сместившего моральное начало от живых, чувствующих людей, с плотью и кровью, в сторону «всеобщего закона поведения». Сопереживание, сострадание – вот основа морали. Моральные нормы суть обобщение опыта сопереживания и соответствующего поведения. Мир морали структурируется полярностью добра и зла, а добро по отношению к кому-либо есть не что иное, как бескорыстная устремленность на то, чтобы ему не было плохо, а было хорошо. И ничего другого, кроме непосредственного сопереживания, когда мне больно, если больно ему, ибо между нами существует соединяющая нас в единое целое эмоциональная, сопереживательная, связь, ничего другого не может лежать в основе этой бескорыстной устремленности. Рациональный компонент в морали сугубо надстроечен, и если изъять из-под него сопереживательный фундамент, человек как моральный субъект превратится в калькулирующего робота, находящегося вне морали.
Юридические отношения, предполагающие стремление «дать каждому «то, что ему причитается»» внутри первобытного рода возможны так же, как иск о возмещении ущерба или требование наказания со стороны левой руки по отношению к правой, поранившей ее при заточке карандаша. Иное дело – межродовые отношения.
Выдающийся современный русский ученый Ю. Семенов выделяет три типа норм, существовавших в доклассовом обществе. При этом два из них – моральные нормы и табу – действовали только в пределах рода [19, 10]. Что касается третьего типа норм, то они возникли как инструмент регуляции межродовых отношений. Семенов показывает, что изначально в случае межродового конфликта, вызванного, например, убийством члена рода кем-либо из другого рода, единственно возможным ответом была кровная месть. Далее он пишет:
«Кровная месть могла вызвать ответную кровную месть и положить начало бесконечной череде убийств, которая в свою очередь могла привести к гибели обоих враждующих коллективов. Возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона (от лат. talioni — возмездие). Он заключался в том, что ответный ущерб должен быть равен инициальному ущербу: око за око, зуб за зуб, смерть за смерть. В таком случае конфликт считается исчерпанным, вражде приходил конец. Теперь потерпевшая сторона не имела права на возмездие. Если же она попыталась совершить ответные действия, то развертывался новый конфликт, снова возникала вражда. Так начало одновременно формироваться и понятие, и чувство справедливости. Когда одна сторона нанесла ущерб другой, произошло нарушение справедливости. Справедливость должна быть восстановлена. Самый первый способ ее восстановления — нанесение обидчику или обидчикам адекватного ущерба. Понятие справедливости было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в право, где сохранило свое значение… В результате возникла новая форма регулирования отношения между людьми, отличная как от табуитета, так и от морали. Именно ее и принято называть обычным правом» [19, 11].
Приведенный фрагмент заслуживает внимания и комментариев в ряде отношений. Прежде всего, Ю. Семенов не утверждает, как может показаться, что принцип талиона, формирующийся в межродовых отношениях, есть начало юридического. Категорию юридического он вообще не использует. Что касается общего понимания права, то здесь Ю. Семенов воспроизводит жестко
78
этатистскую позицию: «Властная воля есть воля государства, которое является ее носителем. Эта воля фиксируется в нормах, которые именуются правовыми, и совокупность которых образует право. Право есть воля государства… Силой, при помощи которой воля государства навязывается его подданным или гражданам, являются особые его органы — отряды вооруженных людей (полиция, милиция, армия). Именно эта сила стоит на страже правовых норм» [19, 4].
Было бы неуместным полемизировать с Ю. Семеновым относительно общей природы права и насильственно включать его в поле вековых теоретико- и философско-правовых дискуссий. Не этот вопрос находится в зоне его исследовательского интереса. Его авторская новация здесь заключается в четкой демаркации и выделении особого нормативного пространства, которое он предлагает называть обычным правом, отличного от морали и табуитета. Специфику норм обычного права он видит в следующем: по происхождению и первоначальному применению они являются межродовыми; в основе их лежит принцип талиона (можно сказать, что формирование обычного права и есть формирование этого принципа); формирование обычного права неразрывно связано с формированием понятия и чувства справедливости. Справедливость при этом описывается «апофатически»: нанесение ущерба есть ее нарушение. Кроме того, начало справедливости переходит из обычного права в собственно право. Вопрос об отношении обычного права и собственно права Семеновым не рассматривается. Наличие преемственности по параметру справедливости не означает того, что обычное право входит в объем понятия права. Аналогично, из того, что, согласно марксизму, коммунизм наследует от капитализма общественный характер производства, марксисты не выводят, что капитализм – исторически первая разновидность коммунизма.
Однако двинемся дальше. Семенов говорит, что в связи с опасностью гибели враждующих коллективов «возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона». На мой взгляд, за этой фразой скрывается колоссальная по своей значимости проблема. Из самого факта необходимости в чем-либо, это что-либо автоматически не появляется. Человеку, отравленному ядом, необходимо противоядие. Но его может не быть в принципе, и тогда человек погибает. Почему этого не произошло с человечеством? Почему и как стало возможным установление неких правил, позволивших человечеству выйти из гибельного тупика?
Прежде чем ответить на эти вопросы, следует попытаться реконструировать «исходный пункт» — характер межродовых отношений до установления «правил игры». Разумеется, ни о каком фактическом обосновании такой реконструкции не может быть и речи, причем, видимо, не только сегодня, но и никогда. Она может быть чисто логической и опирающейся на интерпретации неких гораздо более поздних фактов.
Первичные роды были эффективными онтологическими единицами, поэтому их количество росло. Хотя ситуативные конфликты могли вспыхивать всегда, доминирование человека над другими живыми существами долгое время позволяло родам вести относительно мирное сосуществование за счет освоения новых пространств. Критическая плотность конфликтов должна была возникать с заполнением людьми пригодных для обитания территорий. В этих условиях роды неизбежно становились смертельными врагами по отношению друг к другу. При взгляде изнутри какого-либо рода, любой чужой род – самая опасная внешняя объективная реальность. Чужим нужны те же блага, при этом они опасней любого зверя, поскольку умней и, в свою очередь, видят в нас опаснейших конкурентов, подлежащих — если это возможно — устранению.Чужие, таким образом, есть источник страшной опасности, это сила, которую можно остановить только силой. Поэтому «род роду волк»; «война всех против всех»; стремление к уничтожению конкурирующего рода «под корень», до последнего человека – таким, по-видимому, и был искомый «исходный пункт».
Не надо быть глубоким знатоком истории социальной мысли, чтобы обнаружить почти тождество приведенного описания «естественному состоянию» Т. Гоббса, по сути, с единственным отличием: субъектами «войны всех против всех» здесь выступают не индивиды, а роды. В отличие от Ю. Семенова, Т. Гоббс предлагает ответ на вопрос о механизме выхода из «естественного состояния» – это общественный договор, сама возможность которого, впрочем, Гоббсом не обсуждается и видится ему чем-то само собой разумеющимся, когда люди руководствуются рациональным «стремлением избавиться от бедственного состояния войны» [5, 129]. Корректировка в отношении субъектов, взаимодействовавших в рамках «естественного состояния», позволяет осуществить «новое издание» модели общественного договора, что в первом приближении и было сделано мною год назад. В рамках построения этой модели, в частности, выдвигался и обосновывался тезис о том, что юридическое начинается как раз с этого межродового общественного договора, который – как я попытался показать – подпадает под понятие юридического закона [21]. Однако я также не ставил вопрос о том, каким образом оказался возможен такой договор.
Итак, с одной стороны, внутри рода «человек человеку брат», с другой стороны – война, ненависть, страх, месть – вот характеристики «естественного состояния» межродовых отношений. Каким образом из этого состояния мог быть сделан шаг в сторону какого-то договора, устанавливающего некую справедливость?
Оригинальный характер такой постановки вопроса отнюдь не означает отсутствия каких бы то ни было идейных предпосылок для ответа на него. Очень важными представляются плодотворные размышления в близком проблемном поле П. Рикёра, одного из крупнейших современных мыслителей, немало способствовавшего возвращению основополагающих юридических вопросов в общее русло развития фундаментального гуманитарного знания[5]. Рикёр тщательно исследовал вопрос о соотношении мести и справедливости. Справедливость, полагает он, невозможна при «лобовом столкновении» антагонистов. Для осуществления справедливости между антагонистами должна быть установлена справедливая дистанция [16, 14].Препятствием, мешающим «обрести то, что мы только что назвали справедливой дистанцией между антагонистами… выступает желание мести» [там же]. «В точке мести, точке короткого замыкания, справедливость (правосудие) соответствует установлению дистанции между протагонистами» [там же]. «Но как же можно установить такую дистанцию, если не при помощи выхода на сцену некоего третьего, не являющегося ни одним из протагонистов?» [там же]. Итог этого фрагмента анализа выглядит так: «Справедливая дистанция, посредничество кого-то третьего, беспристрастность становятся великими синонимами чувства справедливости» [там же].
В порядке комментария к этим размышлениям хо-
79
телось бы подчеркнуть, что месть детерминируется эмоционально. Мстящий не озабочен проблемой справедливости[6]. Эмоция мщения возникает как агрессия в отношении посягнувшего на меня или «наших», и развертывается далее по типичной для агрессивных эмоций схеме. Охваченный эмоцией субъект – и индивидуальный, и еще в большей степени групповой – не знает границ и готов зайти в своем мщении настолько далеко, насколько сможет. Ничего не меняя принципиально, еще и усугубляет ситуацию идея мщения, концентрирующая и усиливающая эмоциональное начало, повышающая эффективность его регулятивной функции и позволяющая пролонгировать соответствующую установку на любой срок. Понятие дистанции, достаточно метафорическое, противостоит здесь «лобовому столкновению» или, еще более удачно, «короткому замыканию». Необходимым (конечно, не достаточным) условием справедливости должен быть, выражаясь языком бокса, «брейк», блокирующий спонтанное развертывание эмоций взаимной агрессии. Справедливость беспристрастна. Блокировка страстей позволяет выйти на сцену и стать главным действующим лицом рассудку, функция которого как раз и заключается в том, чтобы судить, рассуждать, осуществлять судебный процесс. Последний, как отмечает П. Рикёр в другой работе, «состоит в том, чтобы установить справедливую дистанцию между проступком, вызвавшим частный и публичный гнев, и наказанием, налагаемым судебным институтом. Если месть осуществляет короткое замыкание между двумя страданиями, страданием, претерпеваемым жертвой, и страданием, налагаемым мстителем, то судебный процесс вставляется между этими страданиями, устанавливая справедливую дистанцию» [15, 156].
Таким образом, дистанция и беспристрастность не вызывают сомнения. Что касается «третьего», то здесь дело обстоит гораздо сложнее. Действительно, если мы возьмем современный мир, то при вооруженных, или на грани вооруженных, конфликтах между странами или, например, преступными группировками институт посредничества востребуется очень часто. Однако в том то и дело, что в рассматриваемый период института посредничества еще не было, он не сформировался как институт.
Посредник может только встроиться в существующую структуру взаимоотношений, к нему должны обратиться. Это предполагает, как минимум, следующие моменты: паузу (на языке Рикёра ее можно было бы назвать временно́й дистанцией), доверие к посреднику и хотя бы предварительную готовность выполнять будущее соглашение[7]. Следовательно, ключевой вопрос – это вопрос о возможности формирования этой системы взаимоотношений.
Логично предположить, что такие взаимоотношения не могли возникнуть сразу между несколькими родами. Процесс их становления должен был быть одновременно процессом становления связанных этими отношениями пар родов. Каким образом могли происходить первые «пробои» в стене вражды и страха между двумя родами? Едва ли когда-то удастся дать по-настоящему исторически обоснованный ответ на этот вопрос. С уверенностью можно сказать только одно: в обособленно-родовую организацию первых человеческих обществ, существовавшую, возможно, сотни тысяч лет, могли начать «вкрапляться» начала другой формы организации лишь в условиях жесточайшего кризиса первой. В условиях такого рода кризисов всегда актуализируются альтернативные возможности связей, в том числе ранее возникавших, но вытесненных установлением доминирующего способа организации. В нашем контексте можно упомянуть, что этологами описаны случаи межиндивидуальных дружеских отношений в естественной природе у высокоразвитых обезьян разных видов. Но более вероятно, что ключевую роль в «пробое» стены сыграло сексуальное начало. Во всяком случае, закрепление новой формы социальной организации было связано именно с разделенностью людей на два пола. Последнее утверждение опирается уже не на чистую логику, а на факты, к которым и обратимся.
«В ряде первобытных обществ запрет вступать в половые отношения с членами своего рода сочетался с требованием вступать в такие отношения исключительно лишь с членами одного другого определенного рода. Точно такие же требования предъявлял к своим членам и этот последний род. В данном случае мы сталкиваемся со своеобразным союзом двух родов, каждый из которых запрещал половые отношения внутри себя и обязывал своих членов искать половых партнеров в союзном роде. Этот союз в этнографии принято именовать дуально—родовойорганизацией. Как свидетельствуют данные этнографии, дуальная организация имела в прошлом человечества универсальное распространение» [18, 211-212].
Дуально-родовая связка имела в сравнении с отдельным родом эволюционное преимущество, очевидное в условиях «войны всех против всех» — численное превосходство. Нападение со стороны любого третьего на каждую часть дуальной системы должно было вызывать жесткий ответ со стороны обеих ее частей, поскольку каждая часть в одиночку стала нежизнеспособна. Последнее и привело со временем к практически повсеместному вытеснению обособленно-родовой организации.
В этом контексте получает свое объяснение и тайна экзогамии, остававшаяся до сих пор неразгаданной. Внутриродовое половое табу оказывается механизмом, обеспечивающим неразрывный характер связи двух частей дуально-родового целого. Тенденция к укрупнению социокультурной единицы была обусловлена внешним вызовом – ужесточением конкуренции с другими общностями. Но те связи, которые обеспечивали целостность рода, не могли удержать более крупные целостности. Половое табу, установив абсолютную взаимозависимость воспроизводства двух родов, стало адекватным и эффективным внутренним ответом на внешний вызов. Утвердившись, оно стало непреодолимым препятствием возврату к обособленно-родовой ступени и конституирующим основанием надродового уровня социальной организации.
Рассмотрим подробнее характер отношений между двумя частями дуального целого. Эти части, с одной стороны, не сливались в единый род, а с другой, — уже не были в состоянии войны и вражды друг с другом. Более того, в случае ситуативного конфликта между членами этих двух родов не могла развертываться схема бесконечной кровной мести. Препятствием этому было не просто интеллектуальное осознание неразрывной взаимозависимости, а то обстоятельство, что члены каждого из родов, проникавшие в зону рода-партнера, выступали в качестве заложников. Институт дуально-родового брака представлял собой одновременно институт взаимного заложничества как механизма, гарантирующего стабильность взаимовыгодных отношений.
Существование института заложничества в качестве некоего гарантирующего механизма является историческим фактом. Так, Г. Дж. Берман, описывая становление
80
правоотношений германских народов, пишет, что существовала «процедура переговоров между домами и кланами, опиравшаяся на поручительство, залог и заложников» [4, 67]; кроме того, «должник мог отправить заложника во вражеский стан, чтобы он жил и работал там до полной уплаты долга» [4, 67]. Подобная практика была широко распространена и далеко за пределами Западной Европы. Кстати, и отправка парламентариев под белым флагом также является вариантом заложничества.
Даже ситуативное, краткосрочное заложничество обеспечивает паузу, вклинивающуюся в точку «лобового столкновения», разрывает «короткое замыкание» и позволяет, вынуждает вести переговоры. Переговоры представляют собой принципиально новый тип отношений, открывающий альтернативу обоим ранее существовавшим в первичном человеческом мире полярным вариантам: эмоциональному слиянию и смертельной вражде. Переговоры представляют собой установление языковых, лингвистических отношений между сторонами.
В сущности, возникновение межродового диалога и означает собой скачок в новую историческую эпоху, самый крупный в истории человечества. Думается, он аналогичен скачку в эволюции живой природы от доядерных к ядерным формам жизни. Многие современные специалисты считают, что ядерные формы возникли в результате слияния пар безъядерных организмов. Сегодня разделение безъядерных (прокариотов) и ядерных (эукариотов) организмов – самая глубокая демаркация в биологическом мире. Разница в том, что прокариоты сохранились и сосуществуют с эукариотами, тогда как обособленно-родовые социальные единицы практически полностью остались в далеком прошлом.
Межродовой разговор содержит в себе возможность договора. Эти слова не случайно одного корня[8]. Вступление в разговор предполагает принятие совокупности отношений, имманентных самой ткани языка[9]. Из этой совокупности нас пока интересуют два, на которые обращает внимание в сходном контексте П. Рикёр. «…Говорящему в первом лице – отмечает он – соответствует адресат во втором лице. Следовательно, высказывание является как минимум биполярным феноменом, связывающим некое я и некое ты, чьи места могут меняться, но лица при этом не перестают быть незаменимыми. Освоение личных местоимений не является полным до тех пор, пока правила того обмена поняты не полностью. Это полное освоение способствует возникновению субъекта права следующим образом: другой в качестве я уже возвещает о признании другого как равного мне в терминах прав и обязанностей» [14, 35]. Языковая коммуникация, таким образом, предполагает признание другого как равного – это первый момент. Второй состоит в том, что в процессе языковой коммуникации «каждый пользуется правилом искренности, без которой обмен в сфере языка был бы невозможен» [14, 36]. В одной из своих давних публикаций я также отмечал: «Коммуникация посредством конвенционального языка возможна при наличии не только семантической, но и прагматической конвенции — конвенции доверия» [20, 159].
В то же время, язык сам по себе не может быть гарантом равенства и доверия уже хотя бы потому, что он содержит лингвистические возможности и установления неравенства контрагентов коммуникации, и обмана, не говоря уже о том, что лингвистическая связь может быть в любой момент разорвана. Поэтому формирование лингвистической связи хотя и выступало важнейшей стороной и необходимым механизмом становления нового типа межродовых отношений, предполагающих свободный союз равных, разных и доверяющих друг другу сторон, механизмом их утверждения стал не общий язык, а межродовой брак. Следует заметить, что эту функцию, хотя и, конечно, в модифицированной форме, брак сохраняет еще очень долго. Здесь уместно привести замечание Леви-Строса: «Наблюдателей часто поражает невозможность для дикарей иметь нейтральные отношения, точнее говоря, не иметь никаких отношений. У нас имеется ощущение, иллюзорное при этом, что отсутствие определенного родства порождает в нашем сознании такое состояние. Но предположение, что такова ситуация в первобытной мысли, не выдерживает критики. Всякая семейная связь означает определенную группу прав и обязанностей, в то время как отсутствие семейной связи… означает вражду» – [4, 68]. Рене Давид, описывая африканскую концепцию социального порядка, также отмечает, что «брак – это скорее альянс двух семей, чем союз двух людей» [8, 379]. Наконец, и прекрасно известный династический брак есть не что иное, как, с одной стороны, взаимное признание равенства, с другой – установление доверия.
Дуально-родовой брак стал исторически первой формой того общественного договора, который конституировал и юридическое начало в человеческом мире, и в целом надродовой уровень истории, охватывающий сегодня практически все человечество.
***
Каково было конкретное содержание дуально-родового брачного договора? Едва ли этот вопрос имеет большое значение с точки зрения юридической науки. Скорее, это проблема антропологов. Юридически же важно, что здесь конституировалось само договорное, а тем самым и само юридическое начало.
В известной мере, здесь может быть проведена аналогия с «основной нормой» (grundnorm) Г. Кельзена, который определяет ее следующим образом: «Поскольку речь идет об основной норме правопорядка (т.е. порядка, предусматривающего акты принуждения), то описывающее эту норму высказывание, т.е. основное (правовое) высказывание (Gnuidsatz) о рассматриваемом государственном правопорядке, выглядит следующим образом: «Акты принуждения должны осуществляться при таких условиях и таким образом, как это предусматривает исторически первая конституция и установленные в соответствии с ней нормы». В краткой форме: «Должно вести себя так, как предписывает конституция»» [9, 153]. Grundnorm «дает только основание для законности» [3, 197]. Г. Кельзен подчеркивает: «Основная норма определяет основной фактор правотворчества, так что ее можно назвать конституцией в смысле правовой логики, в отличие от конституции в смысле позитивного права. Основная норма — это исходный пункт процедуры создания позитивного права» [9, 151].
По аналогии с grundnorm представляется логичным ввести понятие grundpakt – «основной договор». Признавая огромное прогрессивное значение учения Кельзена для юридической теории и, особенно, практики, нельзя не обратить внимание, что его логика, отчасти соответствующая логике современного функционирования юридического, противоречит логике его развития. Даже если не брать во внимание теоретический конструкт grundnorm, обосновывающей, по мнению Кельзена, кон-
81
ституцию, то сама позитивная конституция появляется немногим более двухсот лет назад, тогда как действительность юридического тысячи лет надежно обосновывается без всякого обращения к конституции и grundnorm.
Grundpakt представляет собой реальный отправной пункт развития юридического. При этом он может быть описан практически в тех же выражениях, что и grundnorm: в отношении контрагента договора должно вести себя так, как предписывает договор; основной договор не несет в себе конкретного позитивного содержания – это исходный пункт, универсальное условие создания позитивного договора (договоров).
Прежде всего, grundpaktпредставляет собой констатацию взаимного доверия. Где нет никаких предпосылок доверия, а есть лишь вражда, страх и ненависть, невозможен не только брак (Монтекки и Капулетти), но и какой бы то ни было устойчивый диалог с опорой на самые жесткие формы заложничества. Договор подтверждает, усиливает и пролонгирует доверие, институционизируя его и сообщая устойчивый характер. Тем самым образуется фундамент готовности договариваться о каком-либо позитивном содержании, создается объективно ориентированная в будущее презумпция доверия, состоящая в том, что с контрагентом можно иметь дело. Дуально-родовой брак в этом смысле представляет собой исключительно надежную гарантию.
В свою очередь, это доверие опирается не только на предполагаемое отсутствие «злокозненной воли» со стороны контрагента, но и – гораздо более глубокий момент – на его предполагаемую способность руководить своим поведением по установлению. Прежние фундаментальные механизмы системообразующего поведения людей, обеспечивающие целостность «атомарной» социальной единицы – рода, опирались на эмоциональную детерминацию, от непосредственной до сакрально обусловленной. Однако межродовая связка не имеет подобных достаточно надежных механизмов, особенно на ранних этапах своего существования. Если еще раз сопоставить с природой, то там целостность, например, симбиотических систем обеспечивается в принципе ненарушаемыми законами, носящими необходимый характер. Разумеется, и таких механизмов у дуально-родовой единицы нет. Человек – свободный субъект. Но устойчивость целого требует ненарушимости порядка взаимодействия частей – иначе само целое распадется. Целостность дуально-родовой единицы конституируется и поддерживается на основе конвенционального установления обособленных воль, то есть договора. Универсальный характер распространения дуально-родовой организации показывает, сколь сильной могла быть эта связь.
Разумеется, со временем дуально-родовые системы стихийно вырабатывали и наращивали объем иррациональных сакральных ритуально подкрепляемых «скрепов». Однако два рода не «слипались» в один (что привело бы к возврату обособленно-родовой организации и утрате конкурентных преимуществ), и между членами разных родов не существовало той степени эмоционального взаимопроникновения, которая характерна для внутриродовых отношений. Это означало гораздо более высокую вероятность возникновения конфликтов между индивидами, принадлежащими разным родам.
На стадии обособленно-родовой организации такие конфликты «автоматически» обретали межродовой характер. В рамках дуально-родового целого это стало невозможно. Значит, именно здесь и должен был с необходимостью возникнуть механизм рационального рассмотрения, обсуждения и разрешения конфликтов – первый прообраз современного суда. Возможность его появилась благодаря тому, что дуально-родовой организацией как раз и устанавливалась впервые та самая эксплицированная Рикёром и необходимая для конституирования юридического начала «справедливая дистанция – это середина между слишком малой дистанцией, свойственной разнообразным грезам об эмоциональном слиянии, и дистанцией избыточной, каковую поддерживают высокомерие, презрение, ненависть к чужаку, этому неизвестному» [17, 236].
Фундаментальным позитивным содержанием межродового договора и выступает именно предполагаемое обращение к рациональной процедуре рассмотрения конфликта – к суду. Формирование юридического есть формирование презумпции суда. Она включает в себя, по-видимому, два структурных компонента: обращение к суду в ситуации конфликта и готовность выполнить его решение, каковым бы оно ни оказалось. При этом сама процедура суда носит характер рационального дискурса. Его целью является восстановление социального порядка, выражением нарушения которого и является конфликт. Конфликт должен быть разрешен и восстановлено нарушенное инициатором конфликта межродовое равновесие.
Межродовой договор выводит два рода из «естественного состояния» — войны всех против всех – и устанавливает между ними мир. Установление мира вместо насилия есть важнейший смысл этого договора. Всякий конфликт есть срыв в насилие. Соответственно, его разрешением должно быть восстановление мира. Условием этого восстановления должно быть установление виновной (нарушившей равновесие) стороны и определение того, каким именно конкретным образом равновесие должно быть восстановлено[10].
Сама эта процедура возможна, лишь если в ее рамках стороны проявляют беспристрастность, слышат друг друга и отвлекаются от установки на поддержку «своих» во что бы то ни стало. Только тогда может быть найдено решение, представляющее собой по сути дела подтверждение договора, ибо всякий конфликт ставит договор под вопрос.
Таким образом, основанием, «первоначалом» юридического является grundpakt, соотнесенный с презумпцией суда как процедуры разрешения конфликта, представляющей собой дискурс, в котором стороны выступают как равные вербальные и рациональные субъекты, восстанавливающие социальный порядок посредством механизма аргументации.
Понимание этого обстоятельства позволяет по-новому взглянуть на классическую проблему естественного права. Под последним есть определенный смысл понимать некое универсальное, инвариантное начало, без которого о праве говорить не приходится. В таком случае мы увидим, что естественное право не материально, а процессуально. Оно требует, чтобы позитивные нормы процессуального права обеспечивали описанный выше механизм разрешения конфликтов. Универсальных материально-правовых аксиом в духе естественно-правовой классики Нового времени нет. У каждого времени, у каждой культуры свой правовой разум. Однако процесс должен быть организован таким образом, чтобы каждая сторона конфликта имела возможность представить аргументы разума; каков будет этот разум – зависит от историко-культурных обстоятельств.
Хотя и весьма отдаленным, но все же некоторым сходством с этой позицией обладает подход Лона Фуллера. Сходство заключается в том, что Фуллер, позиционируя свой подход как естественно-правовой, также формулирует определенную совокупность требований, без которых о праве говорить не приходится, и эти требования не являются материальными нормами. Более того, некоторые из них, например, требование общеизвестности, доступности и понятности норм, также помещают
82
юридическую сферу под знак рациональности. В силу имеющегося сходства не упомянуть здесь о концепции Фуллера было бы некорректно. Но в то же время необходимо подчеркнуть и отличия в части пересекающейся проблематики.
Требования, предъявляемые Фуллером к правовой системе, он называет «внутренней моралью» права. Это не может быть принято не только с точки зрения изложенного выше понимания морали, но и «общелогически». Если выдвинутый комплекс требований конституирует правовую систему, то какой смысл называть его моралью? Как остроумно высказался по этому поводу М. Голдинг, странно называть условия хорошей партии в гольф его «внутренней моралью»[11]. Сходным образом комментирует ситуацию и И. Козлихин: «Рассуждая о морали, Фуллер далеко отходит от классических теорий естественного права. Мораль в его концепции юридизируется. Собственно он… стремится изучать право, исходя из него самого, а не из каких-то внешних критериев и источников. Право должно быть справедливым, но справедливость эта носит процедурный характер. Она связана с тем, каким образом право создается, в каких формах выражается, как толкуется и как применяется… понимание морали у Фуллера столь юридизировано, что, собственно, можно было бы обойтись и без слова «мораль»» [11]. Впрочем, как отмечает И.Н. Грязин, «позднее, в частности в книге «The anatomy of law» (N.Y.; L., 1968), Фуллер несколько изменил свою позицию и предпочитал говорить относительно указанных принципов как об условиях права» [6, 187].
Другое отличие, не терминологическое, но принципиальное, состоит в том, что выдвигаемые Фуллером принципы (ясность, непротиворечивость, выполнимость, стабильность и др.) относятся к развитой системе позитивных норм. Между тем, сами позитивные нормы надстраиваются над grundpakt и вовсе не представляют собой конституирующего юридическое фундамента. Представление о том, что нормативное содержание абсолютно доминирует в сфере юридического (или даже исчерпывает ее) является недавним детищем философско-правовой рефлексии, связанным с европейскими кодификациями XIX – XX веков, и представляющим собой их неадекватное, утрированное выражение.
В этом контексте уместно обратиться тому, каков был характер регулятивной функции ранних писаных законов (поскольку обращение к дописьменной нормативности затруднительно). Г. Берман, комментируя Салическую правду, пишет: «Это типичные положения первобытного права. Одна из их главных целей – побудить стороны представить свой спор на рассмотрение общего собрания (сотенного суда), вместо того, чтобы решать его вендеттой, или же в ином случае – обеспечить основу для переговоров между домом жертвы и домом обидчика» [4, 65]. У него же в более общей форме: «Сборники законов, которые время от времени издавали короли… не были законодательством в нынешнем смысле слова, — скорее это были увещания хранить мир, блюсти справедливость и воздерживаться от преступлений» [4, 78].
Было бы ошибкой считать, что кодификации и обусловленные ими другие масштабные изменения в юридической сфере (умалять грандиозное значение которых было бы глупостью) перевернули отношение нормы и суда. Даже в романо-германской правовой системе, где значение статута выше, чем где бы то ни было, «если того требует справедливость, судья в любой стране найдет способ отставить мешающий ему текст закона. Для этого имеется достаточно средств» [8, 85]. «Во всех странах романо-германской правовой семьи отправной точкой всякого юридического рассуждения являются акты «писаного права»… Но повсюду эти тексты являются лишь основой [8, 91]. Показательна в этом отношении ст. 1 швейцарского Гражданского кодекса, согласно которой при отсутствии закона и обычая судья должен решать на основании такого правила, которое он установил, если бы был законодателем, следуя традиции и судебной практике [8, 97].
В основании юридического лежит не система позитивных норм и не те или иные требования к ней, а grundpakt. При этом из предполагаемой им рациональной процедуры рассмотрения конфликта (процедуры рас-суждения, т.е. суда), как из клеточки, исторически развиваются и обособляются и институт посредничества (каковым остается современный суд), и системы юридических норм, и обособленные инстанции, их принимающие и гарантирующие.
Залоговая гарантия представляла собой важнейшую составляющую исторического изначального договора. Залоговый договор, широко распространенный и поныне в качестве способа обеспечения обязательств, имеет принципиально специфическую структуру в сравнении любыми другими договорами. Он не просто предполагает санкцию в случае нарушения (что свойственно большинству договоров), он радикально сокращает дистанцию между нарушением договора и санкцией, при этом – самый важный момент – инстанцией, которая осуществляет санкцию, выступает сторона договора, по отношению к которой договор нарушен. Ситуация залогового договора такова, что никто не может помешать осуществлению этой санкции – в этом смысл залога и состоит. Эта сохранившаяся особенность залогового договора унаследована из глубочайшей древности, из периода становления юридического как такового.
Первичный договор в самой своей структуре, внутри себя содержал гарантию своего выполнения. Соблюдение договора непосредственно гарантируется самим договором, а не некоей внешней инстанцией – государством, которого тогда не было ни в зародыше, ни в наметках. В этом смысле первичный договор представляет собой хотя и изначальную, но полноценную, подлинную, полносоставную юридическую связь. Отношение между первичным и современным не обеспеченным залогом бумажным договором сущностно аналогично (хотя и не тождественно) отношению между полноценными деньгами и их бумажным суррогатом. Полноценные деньги – например, золотые – сами по себе являются гарантом собственной платежеспособности благодаря имманентно заключенной в них стоимости. Платежеспособность бумажных денег гарантируется не ими самими, а государством. Изначальный договор сам по себе являлся гарантом собственного соблюдения благодаря имманентно заключенной в нем силовой санкции. Соблюдение бумажного договора гарантируется не им самим, а государством. Государство превращает бумажные деньги в деньги, государство превращает бумажный договор в договор. Но так же, как сущность денег, сущность юридического в человеческом мире лежит гораздо глубже (и формируется гораздо раньше), чем институт государства, представляющий собой в отношении обоих названных институтов лишь удобный и эффективный механизм реализации их сущности.
П. Рикёр определяет место юридического «на полпути от морали до политики» [16,11], соотнося в этом контексте политическое прежде всего с силовым. То обстоятельство, что залоговое начало представляло собой один
83
из конституирующих элементов первичного договора, имманентный характер силовой санкции полносоставной юридической связи, показывает, что удачная в принципе метафора Рикёра требует уточнения. «Животрепещущей темой политической философии – говорит Рикёр – является война, а аналогичной темой философии права – мир» [16, 12]. Однако мир – всего лишь status quo противостоящих силовых субъектов, устойчивое перемирие. Силовая субстанция пронизывает юридическое, оставаясь одним из его конституирующих элементов. Юридическое – не «на полпути» от насилия до морали, оно лишь некий сдвиг, отход, смещение в сторону от чисто силовых отношений.
И тем не менее, силовое начало – лишь один из конституирующих элементов юридического. Залоговый договор – в том числе первичный – принципиально отличен от захвата заложников именно тем, что он договор. Захват заложников есть чистое принуждение к исполнению тех или иных действий, тогда как залоговый договор представляет собой добровольный акт согласования и самоограничения воль, в отношении которого залог выступает лишь гарантом соблюдения достигнутых договоренностей[12].
Договор – это не связывание другого под угрозой силы, это в первую очередь свободное связывание себя каждой стороной, наложение ими ограничений на собственную свободу, самоустановление границ, за рамки которых субъект не может выйти. Договор, таким образом, есть закон, который каждая сторона устанавливает себе сама, при этом – особенно в исторически изначальном включающим залоговый компонент договоре – используя другую сторону в качестве инстанции, гарантирующей соблюдение этого закона под угрозой силовой санкции.
Г. Радбрух, один из видных теоретиков права XX века, утверждает, что договор сам не несет в себе обязывающей силы и действителен лишь в силу закона, охраняемого государством. «Не договор обязывает, а закон обязывает по договору» [13, 161]. Применительно к современному миру это более или менее соответствует реальному положению дел, по крайней мере – на поверхности. Однако изначально договор нес в себе юридическую связь во всей ее полноте, и лишь гораздо позже силовая гарантирующая инстанция выделилась из договора и обособилась в самостоятельную структуру. Именно то обстоятельство, что юридическое начало связывало противостоящих друг другу силовых субъектов (в отличие от связывающей «своих» морали) и обеспечивало наличие силовой гарантии, при этом гарантирующими инстанциями выступали сами субъекты юридических отношений – друг для друга. Такое положение дел существовало не только на этапе дуально-родовой организации, но сохранялось в полной мере до возникновения государства, долгое время сосуществовало с институтом государства, а отчасти сохраняется и сейчас в самых развитых обществах.
Радбрух предпосылает рассмотрению договора цитату из гетевского Фауста:
Но если клятвы для тебя не важны,
Как можешь думать ты, что клок бумажный,
Пустого обязательства клочок,
Удержит жизни бешеный поток?
Я уже говорил о суррогатном характере бумажного договора в сравнении с внутренней, гарантируемой залогом, силой договора изначального. Однако к этому рассмотренному моменту следует добавить и акцентировать другой, не менее важный: стороны договариваются в обоюдных интересах и поэтому добровольно. Договор есть установленный самим себе, без внешнего принуждения, закон. Соблюдение закона субъектом опирается прежде всего, непосредственно, на то, что он установил его себе сам, что это его собственный закон. Соблюдение закона субъектом является выполнением его собственного решения относительно себя самого, реализацией его способности к самоорганизации, выражением и подтверждением его верности самому себе, себетождественности. Соблюдение договора как данного не только другому, но и себе слова, как реализации собственного решения является в первую очередь внутренней ценностью субъекта. Причем это – как должно быть ясно из предшествующего анализа сущности морали – не моральная (вопреки распространенному псевдоаксиоматическому отождествлению внутренней и моральной регуляции), а собственно юридическая ценность, может быть даже базовая юридическая ценность.
Х. Кельзен пишет: «»Не укради; если кто-либо украдет – он будет наказан»… Если первая норма вообще существует, она содержится во второй, которая единственно и является подлинной нормой закона» [2, 61]. При всем почтении к этому, может быть, крупнейшему юридическому авторитету XX века, согласиться с ним нельзя. Если даже допустить – чтобы не вдаваться в сложную и уводящую в сторону дискуссию – неотвратимость наказания, юридический закон в трактовке Кельзена окажется типологически тождественным природному, а вместе с тем и используемое им понятие «норма закона» окажется излишним. «Если кто-либо выпрыгнет из самолета – он разобьется» — при чем тут норма? Это объективная реальность, и компетентный человек учитывает ее в своем поведении. При этом он не отказывается от прыжка из самолета, а изобретает парашют. Изначальная и фундаментальная установка культуры состоит в устремленности на преодоление природных ограничений. Если бы по отношению к юридическим законам ситуация была аналогичной, они оказались бы лишь логико-лингвистическими упражнениями. Юридические законы соблюдаются прежде всего потому, что для большинства людей представляют собой внутреннюю ценность.
Следует отметить и еще один принципиально важный момент. Заключение внешнего договора родовым субъектом означает, что юридическое начало возникает не только в межродовых отношениях, но проникает и внутрь самого рода. Ведь, заключив внешний договор, род становится обязан требовать его соблюдения и от своих собственных членов. Таким образом, внутриродовые отношения также оказываются опосредованы законом, члены рода начинают становится относительно друг друга юридическими субъектами, а тем самым перестают быть исключительно «своими», превращаясь в какой-то степени в «чужих».
«Жизни бешеный поток» удерживает, конечно, не клок бумаги, но и – главным образом – не силовая санкция. Его удерживает в первую очередь властная сила слова – слова, данного не только другому, но и самому себе, слова, посредством которого человек властвует над собой и устанавливает стабильный порядок собственной жизни. Сама стабильность представляет собой важнейшую самостоятельную социальную ценность. С переходом от рода к надродовой организации стабильность в значительной мере обеспечивается властвующей силой слова. И здесь трудно не вспомнить: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».
84
Г. Радбрух пишет: «Идею права мы находим в справедливости… Наряду со справедливостью второй составной частью идеи права является целесообразность… Мы сталкиваемся со столь же важным третьим требованием, которому должно отвечать право, третьей составляющей частью идеи права – правовой стабильностью…» [13, 86-87]. Все эти моменты мы обнаруживаем уже на уровне дуально-родовой организации. Справедливость обеспечивается тем, что межродовой договор представляет собой самоограничение воль свободных субъектов; целесообразность воплощается в позитивное процессуальное и материальное содержание договора; стабильность обеспечивается властвующей силой слова, пока это слово не заменено другим, даже если его содержание в аспектах справедливости или целесообразности нейтрально или подпадает под сомнение.
* * *
Подведем итоги.
— В основании юридического лежит grundpakt, содержащий требование и выражение готовности соблюдать договор, предполагающий и подтверждающий некий первичный уровень доверия сторон и их способности к соблюдению договора.
— Grundpaktлогически порождает презумпцию суда как рациональной процедуры разрешения конфликта, в ходе которой стороны выступают как равноправные субъекты аргументации.
— Первой исторически устойчивой формой юридической организации социального целого становится дуально-родовой брак, опирающийся на институт живого залога и тем самым несущий в себе имманентную юридическому силовую санкцию.
— Юридическое начало, выступая в неразрывном единстве с половым табу, образует конституирующий фундамент надродового уровня социальной организации.
Дуально-родовой брак становится своего рода «клеточкой» юридического, из которой впоследствии обособляются самостоятельные подсистемы все более усложняющейся юридической системы: судебная инстанция, нормотворческая инстанция, силовая инстанция и т.п. При этом сам дуально-родовой брак достаточно рано распадается, его сменяют более крупные, многородовые, общности (в формировании которых брачное начало также играет значительную роль). Происходит радикальная трансформация круга субъектов юридических отношений. В развитых обществах роды в собственном смысле слова вообще сходят со сцены, а их осколки – семьи – лишь в минимальной степени остаются юридическими субъектами. Основными юридическими субъектами становятся индивиды, а затем и юридические лица. В то же время весьма сходные с межродовыми юридические отношения формируются между странами. История юридического, долгая и сложная, включает в себя множество переплетающихся и совсем не пересекающихся историй. Все они зигзагообразны. Многие из них почти прерывались, как высохшие русла рек, в значительной мере утрачивая неоспоримо очевидное юридическое начало, растворявшееся в патерналистском морально-силовом неюридическом порядке, но потом возникали – или не возникали – вновь. Однако эти сюжеты уже остаются за рамками заявленной темы статьи.
Список литературы.
Jouon des Longrais F. L. Est et l’Ouest Institutions du Japon et de l’Occident comparees Tokyo, P., 1958.
Kelsen, H. General Theory of Law and State. Translated by Anders Wedberg. Cambridge: Harvard University Press, 1945.
Kelsen H. Pure theory of law. Berkeley-Los Angeles-London, 1970.
Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. – М.: Изд-во МГУ: Издательская группа ИНФРА·М – НОРМА, 1998. – 624 с.
Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., Мысль, 1991.
Грязин И.Н. Аналитическая философия права: Соврем. тенденции: (Аналит. обзор) // Соврем. аналит. философия: Сб. обзоров и реф. — М.: ИНИОН, 1988. — Вып. 1. — С. 174-197.
Гурвич Г. Д. Юридический опыт и плюралистическая философия права // Философия и социология права: избранные сочинения / Пр. М.В. Антонова, Л.В. Ворониной. – СПб., Издательский дом С.-Петерб. гос. ун-та, изд-во юридического факультета С.-Петерб. гос. ун-та, 2004. – 848 с.
Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. — М., Международные отношения, 2003 г.
Кельзен Г. Динамический аспект права//Конституция и власть: сравнительно-исторические исследования. — М.: Институт сравнительной политологи; Институт научной информации по общественным наукам, 1999 г. С. 144-164.
Ковалевский М. М. Обособление дозволенных и недозволенных действий // Новые идеи в социологии. Сб. 4. СПб., 1913.
Козлихин И. Ю. Позитивизм и естественное право // http://www.strategy-spb.ru/print.php?doc=759.
Моисеев С.В. Философия права. Курс лекций. – Новосибирск., Сиб. Унив. Изд-во, 2003. – 203 с.
Радбрух Г. Философия права. – М., Междунар. отношения, 2004.
Рикёр П. Кто является субъектом права?// Справедливое.. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 29-40.
Рикёр П. Санкция, реабилитация, прощение // Справедливое. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 155-170.
Рикёр П. Справедливое. М., Гнозис, Логос, 2005. – 299 с.
Рикёр П. Справедливость и истина // Справедливое.. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 233-248.
Семенов Ю.И. Социальная организация отношений между полами: Возникновение и развитие // Социальная философия. Курс лекций. Учебник. — Под ред. И.А.Гобозова. — М.: Издатель Савин С.А., 2003. — С. 209-235.
Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август).
Шалютин Б.С. Человек лгущий//Человек, № 5, М., 1996. – С.151 – 159.
Шалютин Б.С. Юридический закон в системе механизмов регуляции поведения//Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. — С. 79-90.
[1] В какой-то мере в качестве иллюстративного аналога можно рассматривать современную семью. Хотя и не совсем точно было бы назвать ее сохранившимся сегодня «осколком» первичных родовых отношений, между современной семьей и древним родом есть преемственная связь.
[2] Думаю, слово «справедливо» здесь неточно, поэтому и сам автор берет его в кавычки.
[3] При этом если мораль между «своими» действует всегда, то переход к праву в отношениях «чужих» — чрезвычайно сложный процесс. Назвать его революционным скачком было бы недостаточно. Думается, это самое крупное изменение во всей истории человечества с момента его возникновения. Далее об этом и пойдет речь.
[4] Так, М.М. Ковалевский писал: «Их поведение совершенно различно, смотря по тому, идет ли дело об иностранцах или сородичах… Что позволено по отношению к чужеродцам, то нетерпимо по отношению к сородичам… Те же самые действия, совершенные над иностранцами, над лицами, стоящими вне группы, теряют всякую нравственную квалификацию» [Курсив мой – Б.Ш.] [10, с. 90].
[6] Он, конечно, может быть и озабочен, но это факультативно. Месть исторически старше справедливости.
[7] Замечу, что, описывая один из вариантов посредничества у германских народов, относящийся к гораздо более позднему историческому периоду, то же самое обстоятельство отмечает Г. Дж. Берман, говоря, что этот механизм: «опирался на достаточное взаимное доверие сторон» [4, 67].
[8] Аналогично в английском: treat (обсуждать, трактовать) – treaty (арх. — переговоры) — treaty (соврем. — договор). В русском также есть еще один вариант: голос – согласие – соглашение.
[9] Отрицательным выражением этого обстоятельства выступает бойкот, означающий отказ от отношений, предполагаемых языковым общением.
[10] Принцип талиона и является простейшим и исторически первым механизмом такого восстановления равновесия.
[11] Golding М.Р. Philosophy of law. — Englewood Cliffs, 1975. — Р.49. Цит. по [6,187].
[12] Вообще спецификация юридических норм через принуждение ошибочна. Достаточно указать на табу, но это не единственный пример. Отец, предупреждающий ребенка о физическом наказании, если тот полезет к розетке, формулирует принудительную норму, не имеющую, однако, никакого отношения к юридическому.
// Вестник Курганского университета. — Серия «Гуманитарные науки». Вып. 5. 2009. № 16. С. 147-155.
Аннотация:
В статье предлагается классификация существующих вариантов ответа на вопрос о происхождении права и дается критический анализ каждого из выделенных типов. Автор показывает, что право возникает с формированием двустороннего межродового нормативного договора, гарантируемого взаимным залогом, предметом которого выступали принадлежащие к противоположному роду сексуальные партнеры. При этом формирование права выступает стороной и фактором перехода от эндогамии к экзогамии, и, тем самым, фактором завершения социо и антропогенеза.
Ключевые слова право, происхождение права, экзогамия, заложничество, рациональность, социогенез, антропогенез.
On the Origin of Law
Abstract The article proposes a classification of the existing variants of answers to the question of the origin of law and provides a critical analysis of each of the identified types. The author shows that law arises with the formation of a bilateral inter‑clan normative agreement, guaranteed by mutual hostage‑taking, the subject of which were sexual partners belonging to the opposite clan. At the same time, the formation of law appears as a side and a factor of the transition from endogamy to exogamy, and thereby as a factor in the completion of sociogenesis and anthropogenesis.
Keywords: law, origin of law, exogamy, hostageship, rationality, sociogenesis, anthropogenesis
Проблема происхождения права остается предметов пристального интереса юридического сообщества. Правда, специально посвященных ей работ выходит меньше, чем можно было бы ожидать, однако это объяснимо ограниченностью конкретного материала, относящегося к эпохе правогенеза. Тем не менее, на сегодня здесь сложилось немало точек зрения, поэтому представление новой позиции требует хотя бы краткой «инвентаризации» существующих.
Произведем классификацию ответов на вопрос о происхождении права через их соотнесение с этапами человеческой истории. По этому основанию они сводятся к трем основным вариантам. Первый: ubi societas, ibi jus est (где общество, там право, т.е. право возникает вместе с обществом). Второй: ubi civitas, ibi jus est (где государство, там и право, т.е. право возникает вместе с государством). Третий: право возникает позже возникновения общества, но до возникновения государства. Трудно не заметить, что для построения такой классификации не требуется выдающегося ума. Однако логически она корректна[1], и нельзя сказать, что совершенно бесполезна.
Проблема генезиса права сложна не только тем, что процесс этот происходил в слишком давние времена. В сравнении с похожими на нее в этом отношении вопросами возникновения жизни, человека, языка и т.п., здесь есть еще одна трудность. Как бы ни спорили о глубинном понимании своих предметов, соответственно, биологи, антропологи или лингвисты, сами эти предметы идентифицируются ими более или менее одинаково. Что касается права, то различия в его понимании таковы, что регуляторы, трактуемые одними юристами как несомненно относящиеся к сфере права, другими столь же решительно выносятся за его пределы. Между тем, вполне очевидно, что «ответ на вопрос об историческом, филогенетическом происхождении права несомненно зависит от определения понятия права» (3, 5); «каково понимание сущности права и государства… такова и соответствующая концепция их происхождения» (28, 232).
Вариант «где общество, там право»достаточно распространен[2]. Если опустить нюансы, индивидуальные у каждого автора, схема его обоснования базируется на двух посылках: а) право входит в более широкий класс нормативных способов социальной регуляции, при этом специфика правовых норм — в отличие от морали, этикета, традиции и др. — заключается в их опоре на принуждение; б) общество невозможно без нормативно-принудительной регуляции. Утверждение о том, что именно принуждение отличает правовую норму от других, распространено очень широко, в том числе вне связи с проблемой происхождения права. Однако в приведенном обосновании именно оно, прежде всего, вызывает сомнение.
Оставим сейчас в стороне указания некоторых противников этого утверждения на то, что правовой запрет не всегда подкрепляется принуждением (например, в области международного права). Логически значим для приведенного силлогизма другой аспект: всякая ли гарантируемая принуждением норма носит правовой характер? Рассмотрим ряд ситуаций.
Допустим, мать говорит двухлетнему ребенку, который пытается дотянуться до электророзетки: «Нельзя трогать розетку». Ребенок вполне понимает смысл сказанного, но продолжает свои попытки. Мать говорит: «Если будешь лезть к розетке, я буду тебя шлепать». Далее, в зависимости от характера ребенка, возможны варианты: он может сразу прекратить запрещенную деятельность, или после обозначения наказания, или после действительного наказания. В любом случае, здесь ребенку формулируется норма, за которой стоит принуждение. Едва ли отнесе-
148
ние такого рода нормы к числу правовых явлений не вызовет сомнений.
Другой пример – табу. Известный исследователь первобытного общества Ю.И. Семенов, анализируя табу, отмечает, в частности, что оно опирается на «…чувство страха или ужаса перед неведомой опасностью, которую навлекают некоторые действия людей на коллектив, и тем самым страха перед этими действиями…» (36, 8). Думается, что решительное включение подобного регулятора в сферу права выглядело бы странно[3].
Третий пример — нечто среднее между двумя предыдущими. Воспитатель в детском саду, не желая, чтобы дети ходили в какое-то служебное помещение, говорит им: «Эту дверь открывать нельзя. Там живет бабай, откроешь – он сразу выскочит». Запрет для детей трех-четырех лет окажется весьма эффективным. Кто такой бабай? Как он выглядит? Что он сделает? Ничего этого дети не знают, но норму соблюдают. Причем если в группу придет новый ребенок, не слышавший высказывания воспитателя, другие дети ему передадут. Запрет может получить самостоятельную и довольно долгую жизнь. Причем если новичок не поверит и будет пытаться проникнуть в запретное помещение, его могут и поколотить[4]. Неужели и это право?
Наконец, последний, на сей раз – искусственный, надуманный пример. Допустим, существует некая опасная для детей площадка, причем причины опасности детям объяснить невозможно. Эту опасную зону с достаточным упреждением отграничивают чертой. Детям говорят, что черту переступать нельзя, иначе последует наказание. При этом на уровне черты устанавливается фиксирующий прибор таким образом, что при ее пересечении немедленно возникает громкий пугающий звук. Кто-то из детей может попробовать пересечь черту, но, испуганный страшным звуком, сразу отбежит от нее. В данном случае детям формулируется общее правило, которое они в принципе в состоянии нарушить, но нарушение повлечет негативные последствия. Трудно было бы определить обеспечиваемую принудительной силой норму так, чтобы описанный запрет не попал под это определение[5]. Однако он не отличается сколь-нибудь существенно от предупреждения о негативных последствиях, связанных с объективными природными связями: нельзя есть немытые фрукты, иначе… Если и этот запрет трактовать как правовой, то право полностью утратит свою определенность.
Вернемся к силлогизму, претендующему на обоснование формулы «где общество, там право». Хотя его вторая посылка (общество невозможно без нормативно-принудительной регуляции), по-видимому, верна, ложность первой, специфицирующей правовую норму через принуждение, означает, что обоснование в целом несостоятельно.
Обратимся теперь к этатизму, трактующему право как совокупность установленных и санкционированных государством правил и, соответственно, заявляющему, что право возникает вместе с государством. Удивительное дело, но найти сколь-нибудь внятную, развернутую аргументацию этой позиции весьма непросто. Авторы многих отечественных учебников, провозглашая ее[6], часто вообще не утруждают себя аргументами, полагая, видимо, что дело студентов зубрить. Как говорил прикинувшийся Фаустом Мефистофель, «Профессору смотрите в рот и повторяйте, что он врет». Еще более странно, что и в глубоких, высококомпетентных исследованиях она тоже формулируется как постулат[7]. А иногда качество аргументации таково, что лучше бы ее не было. В качестве образчика приведу абзац из совсем недавней статьи Ж.И. Овсепян: «Государственной принуждение является первичным свойством права… Все признаки государства и права и производных от них явлений (юридической ответственности и др.) так или иначе связаны с признаками государственно-правового принуждения. Таким образом, принуждение обнаруживает себя в качестве «основного свойства» государства и права, поскольку присутствует во всех иных признаках государства и права, обусловливает все другие признаки государства и права, в связи с чем можно утверждать, что без принуждения не может быть ни государства, ниправа» (30, 6-7). Это уже просто мантра какая-то!
Разумеется, ни я, ни кто-либо другой не может достоверно утверждать, что не существует такой современной аргументации разбираемой позиции, которая требовала бы серьезного анализа. Однако об этом – хотя и косвенно, но весомо – свидетельствует характер ее критики. Оппоненты, принадлежащие к разным школам, странам, придерживающиеся разных взглядов, или приводят примеры до(вне)государственных проявлений, носящих (по их мнению) правовой характер[8], или указывают на неприемлемые в правовом отношении (с их точки зрения) следствия этатизма. Н. Рулан, например, показывает, что огосударствление права, наделение государства «исключительным правом на право», являясь выражением европейского этноцентризма, по сути близко к расизму (35, 20-22). В.С. Нерсесянц отмечает, что в методологии этатизма явный произвол, санкционируемый государством, безоговорочно признается правом (29, 455), что эта концепция (в силу своей внутренней бессодержательности) легко может быть подогнана под потребности любой доктрины и практики (29, 303), что властным приказом решаются чисто научные задачи отличения права от неправовых явлений (29, 466) и т.д.
Конечно, аргументация правового этатизма существует, и она хорошо известна. Сторонники ее не воспроизводят, видимо, считая само собой разумеющимся общим местом (хотя для студентов могли бы сделать исключение: курс теории государства и права обычно идет раньше истории политических и правовых учений, что вряд ли правильно, но это другая тема). Противники, возможно, считают неприличным критиковать доводы многовековой давности и пытаются найти более эффектные полемические ходы. Однако эти ходы убедительны только для тех,
149
кто признает приводимые контрпримеры действительно правовыми, а указываемые следствия действительно неприемлемыми в правовом или моральном отношении; иными словами, они действенны только для носителей некоторого правопонимания. Поэтому представляется, что критический анализ этих всем известным аргументов все же необходим.
С наибольшей ясностью, как и подобает классику, их высказал Гоббс. Он считал, что исполнение тех правил (гражданских законов), предписание которых осуществляет на основании делегированных ему общественным договором прав суверен, может обеспечиваться только силой (16, 141), равно как и для обеспечения справедливости и соблюдения соглашений «должна быть какая-нибудь принудительная власть, которая угрозой наказания… принуждала бы всех в одинаковой мере к выполнению соглашений… Такая власть может появиться лишь с основанием государства» (16, 110).
Этатистская аргументация, таким образом, сводится к тому, что только принудительная власть в лице государства способна гарантировать соблюдение тех или иных ограничений, которые «противоречат естественным страстям» (16, 129). В этой связи хочу напомнить, что для Гоббса общественный договор конституировал одновременно и общество, и государство. Общество действительно невозможно без такого рода ограничений, а их соблюдение, вероятно (по крайней мере, в начале человеческой истории), без принуждения гарантировать невозможно. Однако сегодня известно – и никем не ставится под сомнение, – что такое принуждение возникает несопоставимо раньше формирования государства. По-видимому, его самой ранней формой является запрет типа табу, характер которого мы уже разбирали. Во времена Гоббса социальная наука этого не знала. Сейчас же из приведенной аргументации Гоббса логическую силу сохраняет лишь обоснование неразделимости общества и принуждения, но никак не права и государства.
Итак, из трех выделенных в исходной классификации вариантов остается один: право появляется между становлением общества и формированием государства. Эта точка зрения, может быть, наиболее распространена. К числу ее сторонников относятся Г. Кельзен, Г. Берман, Р. Давид, Н. Рулан, Т.В. Кашанина, и ряд легко продолжить. Однако никакого единства в вопросах о том, с чем именно было связано возникновение права, и каковы его первые проявления не существует. Абстрактное теоретизирование, в том числе относительно понятия права, здесь бесполезно. Единственный путь, как удачно формулирует В.М. Сырых, — «обстоятельный анализ истории регулирования отношений», в том числе «в условиях родового строя» (38, 272).
В отечественной литературе «преобладающим, до недавнего времени, было мнение, согласно которому нормы первобытного общества рассматривались только лишь как нормы морали» (27, 34). Стоит добавить, что оно не просто преобладало, а носило характер едва ли не идеологического догмата, органично связанного с официальным этатизмом, не допускающим не связанного с государством права. Однако еще в рамках СССР иную позицию занял известный специалист по первобытной истории А.И. Першиц: «…Учитывая синкретность… основных правил поведения в первобытном обществе, более удачным представляется термин «мононорма», отражающий такую синкретность» (31, 214). У Высоцкого есть строки: «А мы все ставим правильный ответ и не находим нужного вопроса». Идея мононормы, во-первых, «переоткрыла» идеологически закрытый вопрос, во-вторых, содержала мысль о возможности хотя бы правовых аспектов в догосударственном регулировании, в-третьих, подчеркивала, что тот тип норм, которые мы сегодня называем моральными, также не является ровесником человеческого общества. Новация А.И. Першица стала шагом вперед и получила определенное признание, в том числе среди юристов[9].
Сегодня понятие мононормы рядом авторов трактуется весьма вольно. Н.В. Варламова, например, пишет: «Мононормы первобытного общества во многом представляли собой не социальные нормы в собственном смысле слова, а естественные (аналогичные техническим) правила взаимодействия человека с живой и неживой природой и себе подобными» (14, 97). Бесспорно, существовали и «технические» нормы, «предписывающие порядок действий при охоте, сборе плодов, обработке шкур, распределении пищи…»[10] и т.п. Но было бы очень странно относить к «техническим» нормы, нарушение которых влекло смерть или изгнание. В качестве примера кардинально иной интерпретации можно указать позицию М.А. Капустиной, которая трактует мононормы как протоправо (19, 92), игнорируя – хотя и иначе, чем Н.В. Варламова – лежащую в основании понятия мононормы мысль о том, что последняя представляет собой «недифференцированное, синкретное правило поведения, которое не может быть однозначно отнесено ни к области права, ни к области нравственности с ее религиозным осознанием, ни к области этикета, так как соединяет в себе особенности всякой поведенческой нормы» (31, 215).
Многообразие интерпретаций мононормы не случайно. Оно является выражением того, что в действительности в догосударственном обществе имело место многообразие норм, сущностно отличных друг от друга и по происхождению, и по функции, и по механизму действия. Радует, что понимание этого обстоятельства сегодня нашло выражение и в ряде авторитетных учебных пособий. Так, в пособии «Проблемы теории государства и права» под редакцией М.Н. Марченко И.Ф. Мачин утверждает существование в догосударственный период права, а именно – обычного (оно же архаичное) права, понимаемого как «самостоятельный исторический тип права» (26, 328). Т.В. Кашанина на основании тщательного анализа приходит к заключению о том, что мононормы, т. е. нормы не дифференцированные и не расщепленные на различные формы социальной регуляции первобытного общества, — «это научный вымысел, фантазия ученых, а не реальность» (20, 232).
Думается, что, несмотря на некоторую положительную роль идеи мононормы в истории отечественной социальной науки, надо согласиться с последним заключением. Следует отметить, что даже в сообществах высокоразвитых животных существуют, по крайней мере, два принципиально разных типа паттернов социального поведения: инстинктивные, и предкультурные, то есть генетически не закрепленные, а выработанные самими животными и транслируемые от поколения к поколению через подражание и элементы обучения. Из того, что животное не рефлексирует их различий, никак не вытекает, что эти фундаментальные различия не существуют. Было бы очень странно думать, что система паттернов социального по-
150
ведения у людей догосударственного общества менее дифференцирована, чем у животных.
Идея мононормы была бы адекватна картине постепенной равномерной эволюции догосударственного общества, не знавшей качественных скачков в своем движении вплоть до перехода к производящему хозяйству, образования классов, что и привело к распадению мононорматики, возникновению и права, и государства (как, к слову, и рассказывается до сих пор в некоторых учебниках[11]). Однако эта наивная картина совершенно не согласуется с тем, что сегодня известно о древнейшей истории и предыстории человечества.
Как пишет, опираясь на данные антропологии и археологии, А.И. Ковлер, «История человеческого рода может брать свое начало с homo habilis… зарубежные авторы склонны квалифицировать хабилиса как “первое действительно социальное существо”… позволительно утверждать, что люди вышли из животного состояния 2—3 млн. лет назад» (21, 107). При этом он также справедливо отмечает, что «родовая организация оказывается старше homo sapiens»[12], считая, что ее начала «просматриваются уже в эпоху палеолита»[13].
Считать ли хабилиса «действительно социальным», зависит от того, что означает это словосочетание. Но, во всяком случае, хабилисы не подозревали, что они всего лишь ступень антропогенеза, именно они были тогда «венцом творения», и их образ жизни (а значит, и способ организации сообщества) типологически отличался от животного[14]. Вообще, сущность социогенеза заключается в формировании устойчивых небиологических поведенических паттернов (норм), в росте их числа, разнообразия, роли в организации поведения, и, в конечном счете, в установлении стабильного доминирования над биологическими регуляторами (инстинктами). Поэтому лишь тех существ, у которых сформировалось такое стабильное доминирование, представляется разумным называть «действительно социальным». Но в любом случае история нормативности начинается с возвышением нашего предка над животным способом существования и насчитывает миллионы лет, и едва ли можно усомниться, что на ее протяжении возникали качественно новые типы норм.
В социальной науке давно утвердилось понятие социального института. В состав ядра социального института, обеспечивающего его воспроизводство, входит система норм. Как о социальном институте можно говорить о науке, образовании, религии, производстве и т.д. В качестве глобального социального института может рассматриваться и само общество, система основополагающих норм которого входит в ядро социального организма, обеспечивающее его сохранение сквозь череду сменяющих друг друга поколений. Каково нормативное ядро, таково и общество, и наоборот. Поэтому хотя и не все, но, во всяком случае, наиболее крупные исторические демаркации типов социальной организации, по-видимому, коррелируют с установлением новых типов нормативной регуляции. Излагаемая далее теоретическая конструкция как раз и посвящена такого рода историческому скачку, важнейшим компонентом и движущим фактором которого было становление права.
* * *
На определенном этапе эволюции сформировался тип небольшой[15] человеческой общности, далее называемый «род». Во взаимоотношениях между родами господствовали страх, ненависть и месть. Множество историко-антропологических данных подтверждают реальность мрачной картины, которую яркими мазками набросал П. Сорокин: «На первых стадиях развития между группами существовала непримиримая вражда и постоянный антагонизм. Слово чужероден (hostis) было синонимом врага (hostis), которого должно было убить. Все «чужаки» были врагами, которых необходимо было уничтожать. Иначе говоря, все «чужаки» были самыми «опасными и нетерпимыми преступниками», которых следовало наказывать самым нещадным образом» (37, 150).
Очевидно, что такой характер межродовых отношений был неслучаен, его не могло не быть. Историко-антропологическая фактология и объективная логика взаимно подтверждают друг друга. Чужим нужны те же блага, что и нам, при этом они опасней любого зверя, поскольку умней и, в свою очередь, видят в нас опаснейших конкурентов, подлежащих — если это возможно — устранению.Чужие – источник страшной опасности, сила, которую можно остановить только силой.
«Свой – чужой (враг)» — фундаментальная биологическая оппозиция, работающая там, где базовая самодостаточная единица может рассматриваться как целостная группа входящих в нее особей, способных к относительно автономному поведению. Признак или даже призрак угрозы со стороны потенциальных конкурентов включает механизм, мобилизующий членов группы на отпор врагу. Такова, например, природа иммунитета, муравьиных войн или убийства самцами шимпанзе самца из другой группы, оказавшегося в зоне их контроля. Изначальный характер межродовых отношений был вполне адекватен этой универсальной логике взаимодействия конкурирующих сообществ. «На заре истории, мы видим, столкновения групп носят беспощадный характер. Победители почти поголовно убивают или съедают побежденных. В Полинезии побежденные поголовно истреблялись, не исключая жен и детей; те же сведения имеются о кафрах, краснокожих индейцах, древних персах, египтянах, евреях, греках, римлянах, магометанах и т. д.» (37, 151).
В природе равно опасные друг для друга существа по возможности избегают столкновения. Вероятно, первичные роды также практиковали стратегию избегания. Критическая плотность конфликтов должна была возникать с обострением борьбы за ресурсы, которое могло быть вызвано более или менее случайными обстоятельствами или (и) заполнением людьми пригодных для обитания территорий. В этих условиях роды по отношению друг к другу неизбежно становились смертельными врагами: «род роду волк»; «война всех против всех»[16]; стремление к уничтожению конкурирующего рода «под корень».
151
Что касается внутренней устойчивости рода, ее обеспечение имело два аспекта. Первый – «надвременной»: трансляция сквозь смену поколений самого способа родовой организации. Ключевую роль в этом играли сакральные механизмы, включая табу, а также язык, материальная культура и т.п. Второй – сохранение общности как группы конкретных сосуществующих людей. Поскольку, как известно, «война усиливает внутреннюю сплоченность общества» (35, 157), то чем более жесткой и опасной становилась внешняя среда, тем более сплоченной становилась группа. Основным механизмом выступало сопереживание, психоэмоциональное взаимопроникновение индивидов, формировавшее мощнейшее мы. Посягательство на сородича извне было для члена рода равносильно посягательству на него самого, боль другого воспринималась как собственная, принцип «один за всех, все за одного» работал как основополагающий[17], что превращало группу в некий супер-организм[18].
Г. Берман, Э. Аннерс, описывая формирование западноевропейского права, показывают его возникновение в сфере межродовых отношений. Однако к этому времени человечество уже давно прошло начальную «правовую школу», и сама социальная ткань сохранила необратимо укоренившиеся в ней предпосылки права и его простейшие элементы. Процесс первичного правообразования происходил несопоставимо сложнее и дольше. Между тем, близкую позицию, но применительно к начальным ступеням человеческой истории, развивает Ю.И. Семенов, один из немногих отечественных авторов, кто сумел разработать, начиная еще с непоколебимо советских времен, целый ряд по-настоящему оригинальных социальных концепций.
В отличие от А.И. Першица, своего коллеги по сектору древнейшей истории Института этнографии, Ю.И. Семенов выделяет три принципиально различных «формы общественной воли» в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право (36). При этом первые две действовали внутри рода, а третья возникла как инструмент регуляции межродовых отношений. Семенов показывает, что изначально в случае межродового конфликта, вызванного, например, убийством члена рода кем-либо из другого рода, единственно возможным ответом была кровная месть. Далее он пишет: «Кровная месть могла вызвать ответную кровную месть и положить начало бесконечной череде убийств, которая в свою очередь могла привести к гибели обоих враждующих коллективов. Возникла необходимость установления каких-то правил… В результате возник знаменитый принцип… талиона. Он заключался в том, что ответный ущерб должен быть равен инициальному ущербу: око за око… В таком случае конфликт считается исчерпанным… потерпевшая сторона не имела права на возмездие. Так начало одновременно формироваться и понятие, и чувство справедливости. Когда одна сторона нанесла ущерб другой, произошло нарушение справедливости. Справедливость должна быть восстановлена… Понятие справедливости было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в право, где сохранило свое значение… В результате возникла новая форма регулирования отношений между людьми, отличная как от табуитета, так и от морали» (36, 11)[19].
Важнейший момент, акцентированный Ю.И. Семеновым, состоит в том, что принцип соразмерности ответного ущерба инициальному, без которого невозможна юридическая ответственность, был абсолютно невозможен внутри первичного рода: «Когда один член рода убивал другого…, роду, безусловно, наносился ущерб. Но убить убийцу означало нанести роду еще один такой же ущерб» (36, 10). Любой конфликт внутри рода – это трещина, нарушение его целостности. Задача разрешения конфликта вовсе не в юридическом стремлении «дать каждому «то, что ему причитается»»[20], а в восстановлении единства. А поскольку, как было сказано выше, целостность рода обеспечивалась эмоциональными связями, то процедура разрешения носила характер не юридического рассмотрения, а примирения – то же, что в семье стимулируют родители, если дети поссорились между собой[21]. Таким образом, то, что становление начал юридической[22] регуляции имело место не внутри рода, между своими, а в межродовом пространстве противостоящих субъектов – это не просто фактическая история, которая могла бы быть той или иной, но и сама логика правогенеза. Существен также и межродовой генезис начала справедливости, ошибочно относимой большинством отечественных юристов к моральной сфере[23].
В то же время, построение Ю.И. Семенова содержат фундаментальный логический пробел: как могли «абсолютно враждебные группы[24]» выработать некие общие правила? Логика его такова: возникла необходимость ограничения мести — появился талион. Однако из факта необходимости в чем-либо это что-либо автоматически не рождается[25]. Если все со всеми находятся в отношениях войны, ненависти, страха, мести, а впоследствии вместо этого появляются правила, то ключевым оказывается вопрос именно о самой возможности установления правил[26]. Именно в ответе на этот
152
вопрос лежит и ключ к разгадке тайны возникновения права.
Леви-Строс в знаменитой работе «Элементарные структуры родства» (1) разработал идею о том, что важнейшей и универсальной демаркацией, отделяющей социальную организацию от природной посредством «замены системы кровного родства биологического происхождения социальной системой отношений свойства» (24, 63) стала экзогамия. Не вдаваясь в неуместный здесь развернутый анализ этой идеи[27], сформулирую несколько более скромный тезис: весь период существования общества на земле разделен на два основных кардинально различных этапа; границей между ними выступает формирование экзогамии[28].
Представляется обоснованным широко распространенный (а в отечественной науке, пожалуй, общепринятый) взгляд, согласно которому первой экзогамной общностью стала дуально-родовая группа. При этом доминирует мысль о том, что ее образование стало выходом, обеспечившим биологическое воспроизводство человека, когда сформировалось внутриродовое половое табу. Таким образом, формирование полового табу оказывается первично, а экзогамия и дуально-родовая общность – вторичны. Соответственно, разными авторами предпринимались попытки объяснить половое табу из логики внутриродового функционирования и развития. Однако против каждой из выдвинутых версий сформулированы контраргументы, которые остаются без ответов[29]. Полагаю, что так и останутся, ибо действительная логика формирования дуально-родовой общности, вероятно, была прямо противоположной.
За переходом от монородовой к дуально-родовой организации стояла гораздо более глубокая и сильная логика общесистемной эволюции. В общем виде она состоит в том, что на базе распространения некогда новых единиц (атомов, клеток и т.п.) и их превращением в среду (часто – конкурентную) друг для друга формируется следующий онтологический уровень, по отношению к которому предыдущие единицы выступают структурными элементами: над атомами надстраиваются молекулы, над одноклеточными — многоклеточные. Подобным образом и род вошел как «кирпичик» в более сложное образование, построенное уже на иных связях.
Конечно, эта общая тенденция всегда детерминируется конкретными специфическими факторами. В данном случае имело место эволюционное давление в направлении укрупнения группы, обусловленное внешним вызовом – ужесточением конкуренции с другими группами. Такие факторы как развитое вооружение, тактика ведения боя и т.п., возникли намного позже, поэтому решающим параметром, обеспечивавшим преимущество в «войне всех против всех», было численное превосходство. Но те связи, которые обеспечивали целостность рода, не могли удержать общности существенно большего размера. Следовательно, необходимы были новые механизмы, надежно скрепляющие роды друг с другом в единое целое. Эволюция должна была решить свою, в общем, обычную задачу – найти в имеющемся материале (в данном случае – в материале человеческой природы и ранней культуры) предпосылки механизма, способного обеспечить очередной шаг онтологического прогресса, «состыковать» их и заставить механизм работать.
Первой, природной, предпосылкой выступила разделенность человеческого вида на два пола, необходимым образом обеспечивающая связь пары обособленных индивидуальных субъектов в качестве условия биологического воспроизводства. Ее трансформацию в механизм, так же необходимо требующий для рождения детей связи пары групповых субъектов (родов), обеспечил институт табу, уже сложившийся как внутриродовой и практически не уступающий в жесткости природным регулятор поведения, который и стал второй, культурной, предпосылкой. Синтез этих двух начал привел к формированию полового табу, которое превратило природную половую разделенность в абсолютный межродовой социальный скреп, обеспечивший единство новой человеческой общности. Утвердившись, оно стало непреодолимым препятствием возврату к обособленно-родовой ступени.
Излагаемая здесь гипотеза, которую, видимо, можно назвать гипотезой военного союза[30], актуализирует два основных вопроса. Первый: как могли происходить первые «пробои» в стене вражды и страха между двумя родами, открывшие возможность возникновения этого союза? Второй: как обеспечивалась устойчивость единицы социальной организации нового типа – дуально-родовой общности?
Что касается первого вопроса, то пока с уверенностью можно сказать только одно: новая форма организации могла начать «вкрапливаться» в монородовой мир, существовавший многие десятки тысяч лет, лишь в условиях его жесточайшего кризиса. Вероятно, новый мир формировался из осколков старого, причем, возможно, в прямом смысле слова: дуально-родовые группы могли возникать из уцелевших после столкновений остатков родовых групп, малых, может быть — однополых, не способных к самовоспроизводству. При этом вполне логично, что именно сексуальное влечение, носящее природный характер и само по себе безразличное к формам социальной организации, послужило основанием дуально-родовой конструкции. Историческая конкретика могла быть различной. Фундаментальные тенденции находят разные способы своей реализации. В периоды кризисов всегда актуализируются альтернативные возможности связей, в том числе ранее возникавших, но вытесненных установлением доминирующего способа организации. Ослабление доминирования открывает возможность формирования новых конструкций. Сначала они периферийны и малоустойчивы, но, сумев в условиях кризиса формы-доминанта проскочить хрупкую стадию, не раздавленные этим доминантом, они развертывают свой потенциал, вытесняя прежде господствовавшие структуры.
Второй вопрос гораздо более важен. Если первый касается конкретики, которая могла быть одной или другой, более или менее случайной, то механизм обеспечения устойчивости – это уже социально-историческая логика. Для ответа на него рассмотрим подробнее ряд аспектов отношений между двумя частями дуального целого.
153
Согласно Леви-Стросу, отношения между двумя половинами дуальной общности выражаются «как в тесном сотрудничестве, так и в скрытой вражде, причем обычно оба эти типа поведения объединяются» (24, 16). В силу отсутствия у представителей родов-партнеров той степени эмоционального единства, которое характерно для одного рода, ситуативные конфликты между ними не были чем-либо исключительным. Однако теперь последствием таких конфликтов уже не могла быть развертывающаяся схема бесконечной межродовой мести. Что могло ее блокировать? Во всяком случае, не интеллектуальное осмысление неразрывной взаимозависимости родов: стороны не понимали характера этой зависимости, т.к. связь между половым актом и деторождением была осознана несопоставимо позже.
Существует восходящая к Э. Тейлору точка зрения, согласно которой женщины, будучи сестрами по отношению к одному клану и женами по отношению к другому, выступали в роли «мирителей». Это могло иметь место, но лишь применительно к мелким межиндивидуальным конфликтам, а никак не к тем, которые были связаны со значительным ущербом для рода. Во-первых, статус «мирителей» был недостаточен для разрешения межродового конфликта; безусловно, в принятии решения должны были участвовать лидеры родов. Во-вторых, если бы единственным способом выхода из конфликта, даже крупного, связанного, например, с убийством, было примирение, это означало бы, что группа является моно-, а не дуально-родовой. Причинение значительного вреда со стороны представителя одного рода другому не могло оставаться для первого без последствий.
Гипотеза, которая, кажется, дает ответ на вопрос о тормозящем межродовую месть механизме, состоит в том, что члены каждого из родов, находясь в зоне рода-партнера, оказывались в качестве потенциальных заложников. Вполне вероятно, что это были именно женщины, которые из «мирительниц» в мелких конфликтах могли превращаться в заложниц, когда разговор шел «по крупному».
Заложничество имело место у древних греков, римлян, иудеев, вавилонян, его применяли японские сёгуны и золотоордынские ханы, и этот ряд легко продолжить. Оно использовалось как гарантия возвращения имущественного долга, как фактор принуждения к окончанию войны, как средство удержания в подчинении побежденных народов или укрепления государственной «вертикали власти» и др. Полифункциональность заложничества, его историко-географическая универсальность, присутствие в практически не взаимодействовавших друг с другом культурах свидетельствуют о его появлении в период формирования самых глубоких оснований человеческого мира.
Заложники выступают своего рода «болевыми точками» субъекта, отчужденными от него самого и полностью находящимися во власти контрагента. Смерть или страдание заложников есть одновременно страдание всего того единства, от которого они оторваны, и, следовательно, беспрепятственная возможность причинения им смерти или страданий открывает канал принуждающего воздействия на волю противостоящего субъекта. Даже краткосрочное насильственное заложничество (захват) обеспечивает паузу, вклинивающуюся в точку «лобового столкновения», разрывает «короткое замыкание[31]», позволяя одним и вынуждая других вести переговоры. Разумеется, есть разница между захватом залога и добровольным залогом. Однако грань между ними зыбкая. Интересен в этом контексте проведенный Й. Хёйзингой этимологический анализ, позволяющий обнаружить единый корень и выстроить удивительный смысловой ряд из таких понятий как «опасность», «подвергать опасности», «залог (заложник)», «принуждение», «долг», «обязательство» (40, 54). В отличие от захвата, межродовой взаимный человеческий залог был перманентным.
В этом контексте следует обратить внимание на коренное отличие залогового договора, в том числе в его действующих сегодня формах, от всех остальных договоров и вообще от организации принуждения через государство в современном цивилизованном юридическом мэйнстриме. Выражая точку зрения последнего, Г. Радбрух писал: «не договор обязывает, а закон обязывает по договору» (33, 161). Вопреки этому, залоговый договор в самой своей структуре, внутри себя содержит принуждение, без всякого государства. Современный залоговый договор – трансформировавшийся реликт древнейшего залога – сохранил догосударственную, ставшую внегосударственной, хотя и санкционированной государством, форму принуждения. Древнейший межродовой взаимный залог, предметом которого выступали живые люди, стал исторически первой формой институционализации принуждения во взаимоотношениях автономных субъектов.
Несмотря на то, что дуально-родовая организация в ее исходном виде давным-давно ушла в прошлое, некоторые ее отголоски сохранились и сегодня. Так, у аборигенов австралийских племен, живущих вокруг озера Эйр, имеется специальный обычай «копара» («долг»), с помощью которого ведется учет всех «долгов», возникающих во взаимоотношениях между членами двух половин племени, причем «копара» могут взаимно приравниваться одна к другой и взаимно аннулироваться. При этом право кровной мести может быть удовлетворено указанием на какую-нибудь старую, не возмещенную еще «копара». В таком случае конфликт улаживается, в ознаменование чего происходит временный обмен женами между членами обеих групп, который означает, что смерть не будет отомщена (6, 78).
Современный залоговый договор носит акцессорный (дополнительный) характер, гарантируя соблюдение некоторого основного договора. То же можно сказать и о древнем межродовом взаимном человеческом залоге. Что же было предметом основного договора? Этим предметом была процедура разрешения конфликта, пришедшая на смену неограниченной мести. Это была переговорная процедура.
Целью переговорной процедуры могло быть установление хода событий, виновника, определение санкции и, в конечном счете, восстановление нарушенного справедливого социального порядка. Инструментом разрешения конфликта вместо заблокированной страсти мщения стал бесстрастный рассудок, рациональное обсуждение или суд. «Функция судебного процесса — как верно отмечает П. Рикёр — состоит в том, чтобы заменить насилие дискурсом» (34, 654). Если та или иная сторона не имеет возможности действовать силой аргумента, она будет стремиться действовать аргументом силы. Такова идея суда, осуществление которой призвана обеспечивать судебная процедура, а именно – она должна обеспечивать каждой стороне конфликта возможность предоставить свои аргументы. На смену логике оружия в качестве инструмента разрешения конфликта пришло оружие логики.
Коротко говоря, можно сказать, что залог гарантировал договор о суде, т.е. судебный порядок рассмотрения конфликта. С формированием дуально-родовой общности возник принципиально новый тип социальной регуляции, отличный как от внутриродового братства и примирения в случае конфликтов, так и от перманентной межродовой готовности к войне, переходящей в случае конф
154
ликта в войну реальную. Центральным звеном этого типа регуляции стал суд, причем не только реальный, но и потенциальный – перспектива суда в случае конфликта, наличие которой стало важным регулирующим поведение фактором. Это был первый общественный договор, который, в отличие от того, что считали классики, носил не многосторонний, а двусторонний характер. В качестве его субъектов выступало не неопределенное множество человеческих индивидов или малых семейных групп, а два «завязанных» друг на друга рода. И это был договор не о государстве, ненужном двум родам, а о суде. Его содержанием выступало, во-первых, обращение к суду в случае конфликта, во-вторых, исполнение решения суда, каким бы оно ни оказалось.
Подобно тому, как понятие суда предполагает наличие договора, понятие договора предполагает наличие суда как процедуры, предусмотренной на случай неисполнения договора. Начала суда и договора взаимно предполагают друг друга.
Существенными характеристиками договора о суде выступают его общий характер, обязательность исполнения и действие вне зависимости от возникновения или прекращения конкретных судебных решений, что в совокупности означает, что первичный договор являлся нормативным.
Итак, новый тип социальной регуляции включал в себя комплекс взаимосвязанных моментов: договор, нормативность, суд и принуждение.Именно наличие такого комплекса, то обстоятельство, что эти моменты генетически и функционально предполагают друг друга, и позволяет говорить не о конгломерате разных регуляторов, а о едином механизме – механизме юридической регуляции. Везде, где есть эти четыре взаимосвязанных компонента, наличие юридической регуляции ни у кого не вызывает сомнений. Везде, где существует система юридической регуляции, эти компоненты присутствуют[32]. Более того, последующее развитие юридической регуляции не принесло ничего типологически нового, хотя, разумеется, появлялись новые типы и расширялся круг субъектов юридических отношений, менялось содержание норм, возникали специализированные структуры, берущие на себя выполнение исходных и атрибутивных юридической регуляции функций: парламент, суд, полиция и т.п.
Г. Гроцию приписывается понимание естественного права как предопределенного вечными законами разума. Гроций фактически вел речь о материальном праве, о существовании столь фундаментальных материально-правовых аксиом, что даже Бог ничего не в состоянии сделать с ними, «подобно тому как Бог не может сделать, чтобы дважды два не равнялось четырем» (17, 72). Сегодня мы знаем, что таких аксиом нет. Однако процедуру суда конституируют не апелляции сторон к тем или иным якобы незыблемым материально-правовым основаниям, и даже не характер используемой ими логики, которая также зависит от историко-культурных обстоятельств. Суд конституирует само обращение к рациональному дискурсу, независимо от его содержания и форм. Суд в его общем определении есть чистое рассудочное начало, вне его материальной и даже формальной конкретики, представленное противостоящими друг другу рациональными субъектами.
Хотя нормативный договор о суде и представляет собой своего рода alter ago по отношению к судебной процедуре, тем не менее, начало договора высвечивает такие существенные моменты юридической регуляции, которые в самом по себе суде не очевидны. При этом договор о суде входит в снятом виде в состав любого договора, представляет собой договорное начало как таковое, независимо от его конкретного содержания, так сказать, чистый договор или априорную форму договора, которая предшествует всякому конкретному договору не только хронологически, но и логически.
Общим условием существования договора является договороспособность сторон. Она предполагает, что стороны способны в случае нарушающего договор конфликта действовать сообразно не порождаемым нарушением эмоциям мщения, а договору о суде, требующему обращения к судебной процедуре. Таким образом, договор предполагает, что каждая из его сторон обладает способностью самопринуждения, то есть способностью подчинять себя. При этом «подчиняемым» выступает начало эмоциональное, а «подчиняющим» — начало установленное, выступающее в виде некоего вербально зафиксированного правила.
Вообще говоря, установление – удивительная вещь. Пока договор обсуждается, никаких детерминирующих поведение интенций из него не вытекает. Каждая сторона свободна и может в любой момент прервать переговоры. Но в какое-то мгновение все меняется коренным образом. Стороны добровольно ограничивают свою свободу, беря на себя некие обязательства, и возникает регулятор, несущий в себе начало необходимости – то есть закон. Начало необходимости в договоре возникает как результат взаимо и самоограничения свобод.
Природа соблюдения договора лежит в том, что, соблюдая договор, сторона конституирует и утверждает себя в качестве договороспособного субъекта. На этапе становления юридической регуляции соблюдение договора гарантировалось самым жестким принудительным образом – через живой человеческий взаимный залог. Однако по мере ее развития принудительное начало все более интериоризуется. Принуждающей инстанцией уже не обязательно оказывается внешний силовой субъект, может быть достаточно эффективного механизма самопринуждения, не позволяющего поведению субъекта выйти за пределы установленных и вербально сформулированных в договоре ограничителей. Именно поэтому межгосударственные отношения на основе договоров носят юридический характер, хотя, казалось бы, здесь сегодня нет принуждения ни в виде живого залога, ни в виде работы специализированной надгосударственной структуры – государства государств. Здесь начало принуждения пошло не по пути мирового левиафана, а по пути интериоризации.
Вообще, юридического субъекта конституирует его участие в работе того единого механизма, который формируется четырьмя эксплицированными выше моментами: договор, суд, нормативность, принуждение. Каким способом некоторая единица внутри себя организует свою способность выступать для внешнего мира в качестве субъекта юридических отношений – ее внутреннее дело, и здесь возможны самые разные варианты. Для рода – одни способы, для предприятия – другие, для страны – третьи, и т.д. Так, внутри страны могут быть чрезвычайно слабо выражены юридические начала, но она может выступать полноценным юридическим субъектом в системе международных отношений.
И хотя юридическая регуляция изначально формируется сообразно логике межродовых отношений, ее становление уже исходно предполагает некоторое проникновение внутрь рода, т.к., заключив внешний договор, род становится обязан требовать его соблюдения и от своих собственных членов. Внутриродовые отношения также оказываются опосредованы законом, члены рода начинают становится относительно друг друга юридическими
155
субъектами, а тем самым перестают быть исключительно «своими», взаимоотношения которых регулировались моралью, превращаясь в какой-то степени в «чужих»[33].
Превращение индивидов в субъектов юридических отношений требовало, чтобы индивид становился носителем соответствующих способностей. На индивидуальном уровне рациональная регуляция поведения неразрывно связана с волевой. Если рассудок определяет содержание поведения, то воля выступает началом, инициирующим или блокирующим то или иное действие. В отличие от эмоционального действия, осуществляющегося спонтанно, волевое действие предполагает внутреннее принуждение. Историческое становление воли как индивидуальной способности внутреннего принуждения есть результат интериоризации принуждения внешнего, формирующегося в рамках становления юридической регуляции.
При проецировании требований юридической регуляции на индивида, соответствующие способности которого обеспечиваются не социальной, а психической организацией, высвечивается еще один важный момент: договороспособность требует себетождественности человеческого индивида, не как организма, а как социального и психического субъекта, непрерывно несущего в себе всю совокупность своих обязательств и отвечающего за их нарушения. Не могу не процитировать в этом контексте мысль М. М. Бахтина: «Что же гарантирует внутреннюю связь элементов личности? Только единство ответственности…Личность должна стать сплошь ответственной: все ее моменты должны не только укладываться рядом во временном ряду ее жизни, но проникать друг друга в единстве вины и ответственности» (10). Таким образом, формирование договороспособности сопряжено с формированием единства человеческой личности – комплекса Я.
Современный человек как человек рациональный, волевой, себетождественный и ответственный формируется со становлением юридической регуляции. Замечу, что все эти характеристики в полной мере присущи взрослому человеку. В древних культурах переход во взрослость осуществлялся через процедуру инициации (зачастую сопровождавшейся присвоения нового имени). Сегодня нечто подобное выражается через категорию совершеннолетия. До инициации (совершеннолетия) – перед нами человек, каким он был в доюридической стадии истории, и только после нее он становится полноценным субъектом социальных отношений, тождественным себе, ответственным за себя и свои действия.
Итак, юридическая регуляция возникает с формированием двустороннего межродового нормативного договора, гарантируемого взаимным живым залогом. Механизмы юридической регуляции участвовали в конституировании самой ткани социальности, в завершении перехода демаркационной полосы, отделявшей ее от природы. Они формировались вместе с этой тканью как ее имманентная составляющая и, соответственно, представляют собой явление не надстроечное, а принадлежат к наиболее глубоким основаниям человеческого мира. Формирование права как нового типа регуляции поведения выступило стороной и фактором перехода от эндогамии к экзогамии – крупнейшего скачка в истории людей на земле, представлявшего собой не только переход к новому типу социальной организации, но и к новому человеку. Образовав собой последние компоненты фундамента современного социокультурного мира, право на этапе своего формирования, в некотором смысле, стало завершением социогенеза и антропогенеза. Причем последнее не вызывает сомнения в аспекте психической конституции, но есть основания предположить, что и физическое конституирование современного человека, которого сегодня принято обозначать как homo sapiens sapiens, также происходило в процессе становления права.
Список литературы
Levi-Strauss C. The elementary structures of kinship. Boston. 1969.
Reisman W. M. Law in Brief Encounters, Yale University Press, 1999;
3. Rottleuthner H. Foundations of Law // A Treatise of Legal Philosophy and General Jurisprudence. V. 2., Dordrecht: Springer, 2005.
4. Schooten J. van & J.M. Verschuuren (Eds.), The State Legislature and Non-State Law, 2008; и др.).
5. Western Civilizations: Their History and Their Culture. L., 1984.
6. Абрамян Л. А. Типы симметрии и человеческое общество // Семиотика и проблемы коммуникации: Сб. ст. Ереван, 1981.
7. Алексеев С.С. Право. М., 1999.
8. Апресян Р.Г. Талион и золотое правило // Вопросы философии, 2001, № 3.
12. Бутовская М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа, 1998., № 9.
13. Бутовская М.Л. Мы и они: эволюция социальности в отряде приматов и проблема происхождения человеческого общества // OPUS: Междисциплинарные исследования в археологии. Вып. 1-2. М. 2002.
14. Варламова Н.В. Правотворчество и правообразование // Правотворчество и законность. М., 1999.
15. Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 2000 г.
16. Гоббс Т. Левиафан // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1991.
17. Гроций Г. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1994.
18. Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. М., 2003.
27. Нагих С.И. Нормативная система догосударственного общества и переход к государству // Юридическая антропология. Закон и жизнь. М., 2000 г.
28. Нерсесянц В. С. Общая теория права и государства. М, 1999.
29. Нерсесянц В.С. Философия права. М., 2005.
30. Овсепян Ж.И. Государственной принуждение как правовая категория // Государство и право. 2007 г., № 12.
31. Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979.
32. Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972.
33. Радбрух Г. Философия права. М., 2004.
34. Рикер П. Память. История. Забвение. М., 2004.
35. Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000.
36.Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август).
37. Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992 г.
38. Сырых В.М. Логические основания общей теории права. Том 1. Элементный состав. М., 2004.
39. Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М., 1980.
40. Хейзинга Й. Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М.,1992.
41. Четвернин В.А. Введение в курс общей теории права и государства. М., 2003.
42. Шалютин Б.С. Grundpakt» вместо «grundnorm», или к вопросу об основании юридического//Вестник Курганского университета. Серия «Гуманитарные науки». Вып. 2, 2006
43. Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор // Вопросы философии. – 2006. — № 11.
44. Шалютин Б.С. О некоторых основополагающих характеристиках моральной (сопереживательной) регуляция поведения // Вестник Курганского университета. Серия «Гуманитарные науки». Вып. 3, 2007.
45. Шалютин Б.С. О собственной, непроизводной, природе юридической регуляции (против позитивизма и юснатурализма) // Философия права в России: Теоретические принципы и нравственные основания. СПб, Изд-во СПбГУ, 2008 г.
46. Шалютин Б.С. Экзогамия: тайна происхождения и роль в конституировании человека // Саливоника. Курган, 2009 г.
47. Шалютин Б.С. Юридическое как первоначало надродового уровня социальной организации // Философия права в России: теоретические принципы и нравственные основания. СПб, 2007.
48. Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. I. M., 1910.
[1] Формально могли бы существовать и еще две возможности: право возникает до формирования общества (первая) и после формирования государства (вторая). Несостоятельность первой очевидна. Что касается второй, то существуют варианты правопонимания, которые могли бы с ней согласовываться. Из видных отечественных авторов такую позицию занимал В.С. Нерсесянц, однако впоследствии он модифицировал свой подход. Сегодня значимого места в дискуссиях о генезисе права эта версия не занимает, поэтому здесь не рассматривается.
[2] «Следуя старой формуле «ubi societas, ibi jus» («Где общество, там право»), мы заключаем, что всегда и везде общества существовали в рамках определенного юридического порядка» (11, 17); «Правовое появляется вместе с социальным и выступает как всеобщий элемент социального … Любое человеческое общество определяется правом и невозможно без определенного правопорядка» (32, 53-54); «О феномене права уместно говорить начиная с самых ранних стадий развития человеческого общества» (26, 329) и др.
[3] То обстоятельство, что нормы, носящие иррациональный характер, являются неюридическими, подчеркивает, например, В.А. Четвернин (См. 41, 85-86).
[4] Обращение к «детским» примерам, как будет видно далее, вообще весьма важно при анализе ранних форм регуляции поведения.
[5] Даже указание на «автоматичность» санкции не может стать контраргументом. Достаточно напомнить о фиксируемых видеокамерой нарушения ПДД, санкции за которые фактически также являются автоматическими. Хорошо это или плохо – другой вопрос, но юридический характер регуляции под сомнение не ставится.
[6] При этом, как отмечает И.Ф. Мачин, данная позиция излагается в большинстве отечественных учебников по теории государства и права (26, 327).
[7] «Особенностью права, отличающей его от других социальных норм, всегда была поддержка государственным принуждением» (25, 25); «Именно государство придает определенным общим правилам значение юридических норм. Оно же своей мощью, авторитетом, принудительной силой обеспечивает действие норм права…» (7, 39); «К наиболее существенным признакам права относятся: 1)государственно-волевой характер…» (9, 59). Увы, но никаких обоснований заявляемого тезиса в этих, как и многих других, трудах не представлено.
[8] Такими примерами наполнены работы по юридической антропологии и юридическому плюрализму. См., например, (35, (21), (2), (4).
[9] Впрочем, назвать идею мононормы новацией можно лишь в контексте советской социальной науки. В действительности еще Н.М. Коркунов писал: «Первоначально право, нравственность, религия, приличие — все это смешивается воедино» (22, 30). То же утверждал и Г.Ф. Шершеневич: «в неразвитом состоянии общества замечается однородность социальных норм, тогда как в дальнейшем ходе истории социальные нормы подвергаются закону дифференциации» (48, 161).
[14] А.И. Ковлер в приведенной выше цитате непосредственно ссылается на работу Western Civilizations: Their History and Their Culture. L., 1984. Со времени ее выхода антропология, которая стремительно развивается, значительно продвинулась. По утверждению ведущего отечественного антрополога М. Бутовской, «Человеческая речь… стала развиваться раньше, чем предполагали антропологи. Можно считать установленным наличие оформленных мозговых центров Брока и Вернике уже у H.habilis. По мнению крупнейшего специалиста по ранним гоминидам Ф.Табайаса, зачатки центра речи прослеживаются у поздних австралопитековых…» (12)
[15] «Средние размеры сообщества шимпанзе, бонобо и современных охотников-собирателей сходны (25 — 35 особей вместе с детьми), и нет никаких причин полагать, что размеры групп наших предков были иными» (12).
[16] Отличие от описания Гоббса лишь в том, что субъектами этой войны выступали не малые семьи, а на порядок большие родовые группы, которые, возможно, исходно объединяли не людей современного вида, а более ранних антропоидов.
[17] В какой-то мере в качестве иллюстративного аналога может выступать современная семья.
[18] Становление такой общности требовало полного преодоления неравенства в распределении пищи на основе доминирования и вообще формирования практик, при которых любое проявление антисоциального агрессивного поведения на внутригрупповом уровне становилось социально наказуемым и потому неадаптивным для индивида. Есть аргументированное мнение, что это произошло около 100 тыс. лет назад, о чем пишет М. Бутовская (13, 7-25) со ссылкой на работу BohumC. Hierarchy in the Forest. Cabridge Mass. 1999.
[19] Замечу, что Ю.И. Семенова не занимает проблема происхождения права, и то, что он назвал обычным правом, он не относит к праву, определяемому им традиционно для советского легизма.
[21] Так называемое примирительное право возникает значительно позже и представляет собой синтез моральных и правовых способов разрешения конфликта.
[22] Или протоюридической – пока терминология не существенна.
[23] То же касается и этиков. Некоторые из них договариваются до того, что и «талион несомненно следует рассматривать как правило нравственности» (8, 80) и даже до существования «этики кары» (там же, 83). Отчасти это обусловлено административным упразднением в советские времена философии права и, как следствие, массовой безграмотностью и философов, и юристов в этой важнейшей сфере социогуманитарного знания. Замечу также, что морализация справедливости органична для этатизма, для которого словосочетание «несправедливый закон» имеет смысл как моральное. Если же справедливость есть юридическая категория, то в рамках этатизма это словосочетание окажется вообще бессмысленным.
[25]Человеку, отравленному ядом, необходимо противоядие. Но его может не быть в принципе, и тогда человек гибнет.
[26] Следует иметь в виду,что никаких «правил установления правил» (в данном случае типа белого флага, перемирия и т.п.) не существовало. Контакты с чужими были невозможны и, практически наверняка, как минимум, табуировались. Табу на общение с иноплеменниками сохранились до наших дней и описаны Дж. Фрэзером (39, 222-228). Как минимум – потому, что, например, шимпанзе практикуют групповой поиск и убийство одиноких чужаков, а охота за головами чужаков еще недавно встречалась у диких племен Новой Гвинеи (23).
[27] К сожалению, она практически не воспринята российской социальной наукой – ее не оспаривают и не поддерживают, о ней не дискутируют, как будто ее не существует.
[28] Нечто подобное имело место в истории живой прирды: скачок от доядерных к ядерным организмам произошел через симбиоз доядерных клеток, взаимополезность которых позволила эволюции прочно «завязать» их друг на друга и создать новый уровень жизни. Этот переход справедливо считается вторым по значению – после самого появления жизни – событием в биологической эволюции и самой глубокой демаркацией в мире живого, последующий прогресс которого происходил уже только на базе ядерных клеток.
[29] Позволю себе, экономя место, отослать читателя к другим работам, где эти аргументы представлены развернуто. См., например, (45; 46).
[30] Впервые ее основные моменты изложены мной в работах (42; 47).
[32] Впрочем, в некоторых, по выражению Г. Харта, «пограничных случаях» принуждение, на первый взгляд, отсутствует, например, в международном праве. О причинах этого речь пойдет дальше.
// Актуальные проблемы развития российских регионов: экономический, юридический и политический аспекты. Курган, 2011. С. 278-282.
Аннотация Статья посвящена пересмотру советской догматики о первичности экономики и вторичности государства и права. Автор доказывает, что собственность является правоотношением, а экономика невозможна без права. Право возникает как система договорных отношений между равными родами, заменяющая войну судебной процедурой. Государство, напротив, рождается из логики внешней войны и представляет собой институт силового принуждения, который становится источником имущественного расслоения, а не его следствием. Первичное государство трактуется как антиправовой и антиэкономический институт («рэкетирская крыша»). Подлинное правовое государство возможно лишь при подчинении государства праву через общественный договор и развитие гражданского общества. Современное российское общество характеризуется как доправовое, где власть и собственность не разделены, а коррупция является системным явлением, преодолимым только через самоорганизацию граждан.
Abstract The article is devoted to revising the Soviet dogma about the primacy of economics and the secondary nature of the state and law. The author argues that property is a legal relationship and that economics is impossible without law. Law emerges as a system of contractual relations between equal clans, replacing war with judicial procedure. The state, by contrast, is born from the logic of external warfare and represents an institution of coercive force, becoming a source of property stratification rather than its consequence. The primary state is interpreted as an anti‑legal and anti‑economic institution (a “protection racket”). A genuine rule‑of‑law state is possible only when the state is subordinated to law through a social contract and the development of civil society. Contemporary Russian society is characterised as pre‑legal, where power and property are not separated, and corruption is a systemic phenomenon that can only be overcome through the self‑organisation of citizens.
Keywords: state, law, economics, property, chiefdom, protection racket, rule of law state, civil society, corruption, Charles Tilly.
Текст:
В 20-е годы прошлого века из России, как известно, были высланы все сколь-нибудь заметные немарксистские мыслители и вместо ученых были посажены идеологи, проституированную сущность которых власть прикрыла фиговыми листочками дипломов докторов и профессоров. Тоталитарный режим базируется на лжи и несовместим с наукой, открывающей истинную картину общественной жизни. К сожалению, идеологические догматы прошлого продолжают воспроизводиться сегодня. Мертвые хватают за фалды живых и мешают понять реальность сегодняшнего дня, что угрожает новой катастрофой.
279
В российском обществознании до сих пор господствует советская догматика относительно соотношения экономики, идеологии, государства и права. Якобы производственно-экономические отношения первичны, а все остальное вторично. Государство, возникнув вследствие имущественного классового расслоения для защиты экономически господствующего класса, создало право.
В действительности экономика есть система движения социальных благ на основе института собственности. Сущность собственности легко иллюстрируется через понятие мой. Говоря мой, я утверждаю мой, а не твой. И если ты и другие это признают это действительно моя собственность, а если попытаются забрать, когда я отвернусь или не смогу защитить собственности нет, есть война всех против всех. Собственность есть признание другими субъектами права данного субъекта на нечто отчуждаемое. Собственность, т.о., есть правоотношение. Посягательство на собственность есть правонарушение.
Соответственно, нет экономики без права. Не всякое движение материальных благ есть экономика. В волчьей стае сильный отнимает добычу у слабого это не экономика. Княжеский дружинник принуждает крестьянина отдать долю урожая это не экономика. Чиновник принуждает бизнесмена отдать долю это не экономика.
Право есть система взаимных обязательств свободных и равных субъектов перед лицом друг друга. Оно возникает с появлением надродовых человеческих общностей. Первыми субъектами права выступают роды, признающие друг друга в качестве равных и договороспособных. Правогенез означает переход от межродовой войны всех против всех к разговору и договору. При этом конфликты решаются не оружием, а судебной процедурой, где стороны аргументируют свою позицию. Право есть замена войны словом, замена логики силы силой логики.
В системе межродовых отношений возникает и правоотношение собственности, которое исходно вовсе не есть производственное отношение. Между родами существует система обмена дарами, которая и означает
280
взаимное признание. Принятый дар означает обязательство принести ответный эквивалентный дар. «Ты меня уважаешь, я тебя уважаю, мы с тобой уважаемые люди [1]». Мы можем договариваться, а не воевать.
Роды между собой равны. И нет никакой внутриродовой логики возвышения одних родов над другими. Однако полиродовые общества, «замирившиеся» на основании права внутри себя, находятся в отношении войны всех против всех между собой. Логика войны требует эффективной и быстрой координации действий, поэтому и сегодня все армии мира строятся на единоначалии. Именно из логики межсоциального противостояния возникают т.н. простые вождества, где один род возвышается над остальными, а его лидер становится вождем для всех. Не логика мира, а логика войны приводит к появлению централизованной власти. При этом власть не имеет механизмов внутреннего силового принуждения, а опирается на идеологию, связывающую род вождя со сверхъестественным миром, якобы дающим эту власть. Сила только для внешнего употребления.
Поскольку главная угроза для каждого древнего общества исходила извне, технический прогресс всегда начинался с оружия. Нового, лучшего оружия не могло хватать всем, поэтому опять-таки логика войны требовала его концентрации у части общества, которую можно было использовать для решения самых сложных военных задач. Так возникает дружина, представляющая собой приоритетно вооруженную группу.
Сначала эта вооруженная сила используется только вовне и начинает также имущественно возвышаться над остальными за счет трофеев. Но постепенно в силу процессов, которые здесь нет места рассматривать, вооруженный слой за счет силы трансформирует добровольный внутренний дарообмен в принудительные поборы. Вооруженная элита становится не только инструментом внешней войны, но и механизмом внутреннего принуждения, то есть государством. При этом оно устанавливает неэквивалентный обмен социальными благами и устанавливается имущественное расслоение.
281
Итак, государство есть не следствие, а источник имущественного расслоения в обществе. Государство вырастает не из внутренней, а из внешней военно-политической логики. Поскольку право есть отказ от логики оружия в пользу оружия логики, а государство опирается на силу оружия во внутрисоциальных отношениях, первичное государство не просто не создает право, а представляет собой антиправовой и антиэкономический институт.
B первоначальных государственно организованных обществах сосуществовали два социальных порядка: экономико-правовой в отношениях равных и политико-силовой в вертикали власти при доминировании политико-силового. Как показал Ч. Тили, чья концепция сегодня наиболее признана в мире, первые государства возникли как рэкетирские крыши.
Тысячелетия потребовались человечеству, чтобы подчинить государство праву, изначально попранному государством. Правовое государство существует там, где общество подчинило государство посредством права. Правовое государство есть там, где закон есть не самовластно установленная государством норма, а результат общественного договора, заключаемого различными слоями общества через избираемых ими представителей.
Постепенный переход к такому обществу готовился развитием экономическо-правового порядка в недрах прежнего общества, и т.н. буржуазные революции означали его победу над порядком политико-силовым. Зигзаг российской истории в октябре 1917 года привел на время к абсолютному подавлению начал собственности и права и представлял собой не просто феодальную контрреволюцию, а возврат к древейшему раннефеодальному или предфеодальному порядку.
Восстановление начал собственности начало происходить уже под Занавес советского периода, но в нелегальных и, следовательно, извращенных формах. Сегодня мы имеем этап доправового государственно организованного общества, когда причастность институту государства является механизмом обогашения. То, что власть наивно называет коррупцией, есть гораздо более глубокое явление, преодоление которого возможно только через обособление
282
власти и собственности. Это осуществимо лишь через самоорганизацию общества, через формирование гражданского общества, которое единственно способно поставить превратить государство из рэкетирской крыши в правовой институт, работающий под контролем и во благо общества.
Литература
1. Жванецкий М. Дефицит. http://www.jvanetsky.ru/data/text/t7/defizit/
// Вестник Курганского университета. — Серия «Гуманитарные науки». Вып. 6. 2010. № 3 (19). С. 3-15.
Аннотация:
Основными факторами, в силу которых социальная наука РФ не обеспечивает ответственного анализа современности и информирования общества о грозящих ему опасностях, являются, во-первых, ее ценностная деградация, во-вторых, ряд сохраняющихся ошибочных догматов советского обществознания. Автор противопоставляет им комплекс взаимосвязанных теоретико-методологических положений, касающихся природы экономики, права, идеологии, государства, а также характера отношений между ними, в свете чего дает оценку состоянию и перспективам развития российского общества.
Notes on the Responsibility of Social Science, the Dogmas of Russian Social Sciences, and the Current Stage and Prospects for Russia’s Development
Abstract
Major factors by virtue of which the social sciences of the Russian Federation does not provide the responsible analysis of the modern world and informing of a society on dangers threatening to it, are, first, its valuable degradation, secondly, a group of kept erroneous doctrines of the Soviet social sciences. The author opposes them with a complex of the interconnected theoretical-methodological positions, a concerning nature of economy, right, ideology, state and character of attitudes between them in a view of what assesses a situation and prospects of development of the Russian society.
Тема ответственности науки обычно ассоциируется с вопросами опасности ядерной войны, антропогенных экологических угроз, генной инженерии и т.п. Между тем, нисколько не менее животрепещущей, особенно для нашей страны, является тема ответственности социальной науки.
В 1991 году рухнул Советский Союз, что было не только крушением режима, но и распадом страны, существовавшей несколько веков в приблизительно тех же территориальных границах. Российская Федерация – это не изменившаяся страна, которая в XIX веке называлась Российской империей, как можно было сказать об СССР. РФ – другая страна, образовавшаяся на базе самого крупного осколка той навсегда исчезнувшей единицы социальной организации.
В Советском Союзе к моменту его краха были тьмы и тьмы носителей ученых степеней разных социальных наук. Существовала куча институтов АН СССР, вузовских кафедр, исследовавших или якобы исследовавших происходившие в стране и вокруг нее процессы. И вот возникает простой вопрос: эта армия, за редчайшими исключениями молчавшая вместо того, чтобы бить в колокола, несет ответственность за крах страны?
Такой постановке вопроса можно возразить многое. Например, что значительная часть этих ученых давно разочаровалась в советском режиме и с нетерпением ждала его падения. Однако, во-первых, доля таковых была мизерна. Разочаровавшихся в текущей политике партии – да, много, но не в идеалах социализма, не в Ленине и не в Марксе. Во-вторых, что касается антикоммунистов, с них могла бы быть снята ответственность перед строем, но не перед страной, ее историей, предками, потом и кровью создававшими и защищавшими ее, перед Родиной.
Другое возможное возражение состоит в том, что в СССР на самом деле никакой социальной науки не было. Начиная со знаменитого «философского парохода» 1922 года (на котором советская власть выслала из страны всех сколько-нибудь самостоятельных мыслителей, кого смогла найти) и далее, большевики выкорчевали социальную науку и посадили на должности ученых партноменклатурных болтунов, единственной целью которых была апология и восхваление советского строя; под одеждами социальной науки в действительности была лишь идеология[i]. А раз так – с кого спрашивать? Такое возражение куда более серьезно. Однако долгий советский период в данном отношении неоднороден, и, пожалуй, наиболее удобно это увидеть на примере философии.
В 30-е – 50-е годы она просто прекратила свое существование[ii]. Однако в конце 50-х наметились признаки возрождения. Первым полем битвы стала философская рефлексия кибернетики, ранее подвергнутой идеологическому шельмованию. Ключевыми фигурами, обеспечившими победу над партийными псевдофилософами, стали предста-
4
вители философии, глубоко разбиравшиеся в математике и/или естествознании (Б. Кедров, Э. Кольман, В. Тюхтин, С. Шалютин, А. Уёмов, Б. Бирюков и др.). Более того, прорыв был совершен совместно с крупнейшими представителями «позитивной» науки. И это не случайно.
В начале XVII века голландский мыслитель Г. Гроций написал, что даже «Бог не может сделать, чтобы дважды два не равнялось четырем» (3, 72). Эта гениальная фраза выражала сам дух времени, идею, утверждение которой, собственно, и означало формирование социального института науки. Рождение науки состояло не в открытии закона всемирного тяготения или создании матанализа, а в социальном признании неподсудности разума самому Богу.
В 1937 году один из гитлеровских ублюдков, Геринг, «ответил» Гроцию, о существовании которого он вряд ли подозревал: «Если фюрер прикажет, то дважды два будет равно пяти» (цит. по 26). В это же самое время его советские коллеги громили генетику и теорию относительности. В тоталитарном обществе, где, по выражению Муссолини, «все для Государства, ничего кроме Государства, ничего против Государства» (цит. по 12, 647), государству подсудно всё, включая науку.
Парадокс, однако, в том, что органичная тоталитаризму милитаризация требовала развития военной техники, опиравшегося на позитивные науки. Поэтому атака на науку местами захлебнулась. Отдельные ее островки остались в СССР хотя и не нетронутыми, но, по крайней мере, сохранились и существовали вполне достойно, особенно в физике, математике и технических науках. Поэтому именно они стали центрами кристаллизации научного сообщества, когда появилась возможность его расширения.
В философии параллельно с проблематикой кибернетики и несколько позже стали всерьез исследоваться философские вопросы математики и естествознания. Идеологизация здесь часто была формальной и ограничивалась ритуальными цитатами. Конечно, новые идеи все равно надо было представлять дедукцией из классиков марксизма, однако их обширное наследие предоставляло в этом плане достаточные возможности. Хотя рецидивы «побивания камнями» бывали, не они делали погоду. В областях взаимопроникновения философии и позитивной науки начался процесс формирования настоящего научного сообщества с характерными для него нормами и ценностями. Однако для философии эти области не являются системообразующими.
Что касается «центральных» областей философского знания, то возрождение в наибольшей мере затронуло гносеологию и онтологию, а также отчасти историю философии домарксистского периода, то есть области, наиболее далекие от социальной проблематики, хотя и в них атмосфера очень отличалась от подлинно свободного исследования. Аксиология, философская антропология, философия культуры и, особенно, социальная философия продолжали оставаться филиалами идеологической апологетики советского режима. Попытки выйти за эти пределы жестко пресекались, как произошло, например, со знаменитой дискуссией об отчуждении.
Ситуация в социологии, истории, юриспруденции, экономической теории и т.д. по существу не отличалась от сложившейся в социальной философии. Конечно, можно назвать, например, А. Аганбегяна, Т. Заславскую, Ю. Леваду и еще довольно длинный ряд достойных имен. Однако настоящая институционализация социальной науки в СССР так и не состоялась. Попытки реальных исследователей выстроить легальные формы организации безжалостно подавлялись. В качестве примера можно привести образцово-показательный разгром в начале 70-х института социологии АН СССР, который вынуждены были покинуть более 100 научных работников.
К сожалению, истории отечественной социальной науки пока не написано. Штрихи, нанесенные выше, призваны лишь проиллюстрировать простой тезис: ни общество, ни государство, убившие социальную науку, не могут предъявить ей счет за непредупреждение о возможном распаде страны. Хотя отдельные выдающиеся ученые и видели глубокие проблемы, и пытались бить в колокола, но, во-первых, им затыкали рты, во-вторых, отсутствие настоящего научного сообщества с его атрибутами в виде свободных научных дискуссий, форумов и т.п. не давало возможности оценить угрозы существованию страны в их реальном масштабе.
Ситуация в современной России с точки зрения возможностей обсуждения социально-политической жизни коренным образом отличается от советской. Да, имеющие наибольший охват зрителей федеральные телевизионные каналы фактически подцензурны. Но существует немало СМИ, остро критически, и часто достаточно глубоко, анализирующих современную российскую реальность: Новая газета[iii], Эхо Москвы[iv], Ежедневный журнал[v], Грани.ру[vi] и другие. Однако наука в основном хранит институциональное молчание.
Есть довольно много причин этого позорного явления. Главная из них в том, что институт социальной науки, не успев сформироваться в поздне и постсоветское время, стремительно деградировал, прежде всего, в ценностном отношении. Это ясно из того, что наряду с вещами довольно сложными, о которых речь пойдет далее, в стране сегодня происходят события, смысл которых очевиден всем компетентным в обществознании людям. Например, любому юридически и политологически грамотному человеку понятно, что назначение губернаторов противоречит зафиксированному Конституцией РФ федеральному устройству Российского государства. Можно, конечно, дискутировать о том, нужен ли федерализм России (на мой взгляд, нужен, но здесь есть что обсуждать), однако отказ от него в принципе мог бы быть законным только через изменение Конституции. И первым эту азбучную истину должен был сформулировать обществу от имени юридической науки Институт Государства и права РАН, а вместе с ним все правоведческие ассоциации, юридические вузы, факультеты и т.д. Но вместо этого – постыдная тишина. Безмолвие позднесоветской науки по поводу предстоявшего краха страны отчасти простительно, поскольку мало кто его предвидел (пусть даже причины слепоты лежали в ненадлежащей организации социальной науки). Но не понимать антиконституционности назначения губернаторов, отказов в проведении и разгонов митингов несогласных, не видеть массовых фальсификаций выборов, выхода Чечни и в значительной мере других кавказских территорий из российского правового поля и т.п. — просто невозможно, так что иного объяснения немоты, кроме отсутствия научного этоса, или, проще говоря, научной честности, здесь нет.
Основания надеяться на опережающее по отношению к обществу в целом выздоровление научного сообщества в области социальных наук. В глубоком ценностном кризисе и вся российская наука. Достаточно напомнить, с каким промедлением РАН выдавила из себя робкое осуждение «фильтров Петрика», на основе которых предполагалось многомиллиардное мошенничество под прикрытием спикера госдумы. В отличие от «физиков»-шестидесятников, их внуки в массе отягощены социальной совестью не более чем сервильные политологи, социологи, юристы и т.п.
Между тем, хотя социальные системы и несопоставимо сложнее, чем, например, механические, многое в их движении предсказуемо (разумеется, многое непредсказуемо, как и в мире в целом). И, в частности, не вызывает сомнения, что Россию при условии сохранения нынешнего вектора ее развития, носящего, бесспорно, регрессивный характер, ждет неминуемая катастрофа. Ве-
5
роятность этого примерно такая же, как наступления зимы после осени. Поэтому в условиях социальной импотенции системообразующих официальных структур научного сообщества у социально ответственных исследователей возникает долг корректировки направленности своей деятельности с тем, чтобы изменить этот вектор. Это не клич идти на баррикады, а призыв профессиональным оружием выявлять, формулировать и разъяснять обществу существующие угрозы и способы их преодоления.
2.О догмах российского обществознания.
Кроме описанных выше причин ценностного характера глубокому анализу современности очень мешают въевшиеся стереотипы, методологические догмы прежних времен. Ряд таких догм, идолов марксистского театра, – если продолжить терминологию Ф. Бэкона – я хочу далее рассмотреть.
Догма первая.Экономика первична, право вторично. Над экономическим базисом возвышается юридическая надстройка. Собственность есть нечто объективное, получающее в праве свою юридическую оболочку.
Разберемся, прежде всего, с самим понятием собственности. Суть его проще всего обнаружить через смысл слова «моё». Когда я говорю «моё», я тем самым говорю «не твое» (его, их и т.п.). Если все прочие субъекты признают это, значит, оно действительно моё. Собственность – это признаваемое другими право субъекта на что-либо, в принципе отчуждаемое[vii]. Посягательство на чужую собственность есть правонарушение. Собственность, следовательно, – это правовое отношение. Экономические законы работают только там и в той мере, где и в какой мере есть право собственности. Там, где нет права собственности, нет экономики, ибо экономика есть система производства и движения социальных благ на основе института собственности. В обществах, где нет экономики, процесс социального воспроизводства, в том числе и материального производства, осуществляется внеэкономическими средствами.
Хочу заметить, что приведенное понимание собственности вовсе не означает отрицания ее объективности и объективности экономических отношений. Закон всемирного тяготения работает только там, где есть тела, обладающие массой. Он не регулирует процессы, происходящие, например, в электромагнитном поле. Биологические законы действуют только в мире живого и не работают за его пределами. Любой закон выступает в качестве регулятора при определенных условиях. Для экономических законов таким условием является наличие права собственности. В волчьей стае нет экономики, как нет и права собственности. Там, где сильный (включая «правоохранителя», чиновника или сам институт государства) может отнять у слабого все, что захочет, экономики нет.
Догма вторая.Право создается государством.
Понять, что право собственности есть предпосылка экономики, невозможно, если считать право как таковое продуктом государства. Между тем это так называемое легистское правопонимание – юридическая попса, получившая распространение со средины XIX века в исполнении Джона Остина и его последователей – может устроить лишь тех, кто не в состоянии напрягать интеллект для размышления над проблемой границ права: в методологии легизма, как писал академик В. Нерсесянц, «властным приказом решаются задачи… собственно научного профиля (отличение права от произвола и вообще от неправовых явлений)» (16, 466). В легизме право — субъективно конструируемая надстройка. Чего думать? Право – это то, за что проголосовали заседающие в парламенте: балерины, ветераны силовых единоборств, пенсионерки художественной гимнастики, мафиози, порноактрисы и другие почтенные и высококомпетентные в вопросах права члены общества. Естественно, что тоталитаризм, где государство есть «наше все», взял на вооружение эту убогую доктрину, которая, кстати, до сих пор излагается «в большинстве отечественных учебников по теории государства и права» (15, 327).
Право, в том числе собственности, не устанавливается государством. Как и язык, логика, числовой ряд, оно формируется в ходе истории, становясь объективным атрибутом человеческого бытия, начиная с некоторого этапа его развития[viii]. Правда, это более хрупкая материя, которая может гораздо легче корёжиться и попираться, в чем преуспел институт государства, изначально антиправовой и лишь гораздо позже в развитии западной цивилизации существенно интегрированный в право в результате долгой и кровавой борьбы.
Догма третья. Государство возникает вследствие имущественного классового расслоения и служит интересам экономически господствующего класса, подавляя эксплуатируемую массу.
XX век, век накопления и осмысления огромного исторического, этнографического и социально-антропологического материала, не оставил сомнения в ложности этой концепции государствогенеза, как, впрочем, и других влиятельных давних теорий – патриархальной, договорной, теории насилия. В этом смысле он был, прежде всего, веком разрушения догм. Но ближе к его завершению оформилась и получила практически всеобщее признание концепция вождества, коренным образом изменившая облик проблемы происхождения государства[ix].
Вождество, часто обозначаемое как переходная форма от акефального[x] общества к государственно организованному, скорее является самостоятельным устойчивым типом социальной организации. История его насчитывает многие тысячи лет, поскольку вождества появились раньше государств и существуют до сих пор. Вождество представляет собой политию, которая, как и государство, имеет достаточно выраженную централизованную и при этом носящую сакрализованный характер власть, функции которой в каждом случае обладают определенной спецификой, но в то же время среди них есть и инвариантные. К их числу относятся, например, военные, судебные, редистрибутивные, идеологические. Вождество, особенно в его ранних вариантах, имеет в качестве наиболее существенной клановую (родовую) структуру. Кланы различаются по статусу; вожди выбираются, как правило, из одного рода. Но в вождествах нет внутреннего механизма силового принуждения. Именно наличие или отсутствие такого механизма и является признаком, отличающим вождество от государственно организованного общества.
В свете открытия феномена вождества вместо прежнего вопроса о формировании государства возникают два: о формировании вождества и о переходе от вождества к государству.
Некогда вершиной социального прогресса были акефальные полиродовые общности. Отношения между родами были союзническими. Роды были экзогамны, и брачные партнеры, живя в одном роде и принадлежа по происхождению другому, выступали в качестве заложников в случае конфликтов, что обеспечивало их мирное разрешение посредством особых судебных процедур. Основным регулятором межродовых отношений выступало архаичное право, комплексный механизм которого базировался на принципах равенства и свободы родовых субъектов и включал в себя, наряду с судом и институционализированным через заложничество взаимным принуждением, совокупность договоров и норм материального и процессуального характера.
6
Историческая устойчивость каждой такой общности требовала, во-первых, воспроизводства и передачи в процессе ее внутренней жизни следующим поколениям всего комплекса культуры (производственной, ритуальной, когнитивной и т.п.), во-вторых, эффективной защиты от других аналогичных общностей.
Движение к кефализации в условиях родовой структуры общности могло означать только формирование определенной иерархии родов и, в конечном счете, возвышение одного рода над другими. Сколько-нибудь убедительные аргументы в пользу того, что этот процесс был обусловлен внутренними факторами жизни общности, отсутствуют. Более того, если абстрагироваться от наличия внешнего окружения, то общая логика родового бытия такова, что всякий род должен был бы воспротивиться попытке другого встать над ним и подчинить его себе, что неизбежно повлекло бы глубокий конфликт и, как следствие, распад общности.
В то же время факторы, детерминирующие процесс кефализации, легко обнаруживаются при анализе взаимоотношений полиродовых общностей друг с другом. Эти отношения точно характеризуются выражением Гоббса «война всех против всех», что однозначно подтверждается не только историей, но и современной этнографией.
При вооруженном столкновении больших групп друг с другом важнейшим фактором успеха является организация ведения боя, которая требует формирования и развития руководства боевыми действиями. Поэтому общности, первыми выработавшие такую практику, обрели преимущества, и, несомненно, феномен руководства боевыми действиями получил распространение.
Известно, что в обществах с родовой структурой именно роды выступают боевыми единицами. Войско организовано по родам. Это значит, что в рамках боевых действий военный руководитель распоряжается поведением не просто индивидов, а родовых боевых групп. Таким образом, военные действия порождают иерархию родов.
Война всех против всех есть на рассматриваемом этапе исторического развития фактически непрерывное состояние. Боевые столкновения с окружением – конечно, не каждодневная действительность, однако вполне будничное дело. Значит, любое общество должно быть всегда готово и к отражению нападения, и к осуществлению собственного. В силу этого порождаемая требованиями войны иерархия постепенно превращается в постоянную характеристику общества. Полиродовые акефальные общности трансформируются в вождества. Иерархия родов обретает устойчивость по мере формирования идеологии, существенным моментом которой выступает связь вождя с потусторонним миром, обладающим абсолютным могуществом, устанавливающим правила и контролирующим их исполнение.
Вождества, особенно сложные (включающие в себя простые вождества в качестве подсистем), представляя собой иерархически организованные общества с четко выраженной социальной властью, не имели, как было сказано, внутреннего механизма насилия, который как раз специфицирует государство. Для объяснения возникновения такого механизма следует обратить внимание на то, что уже на весьма ранних ступенях кефализации фиксируется возникновение особой группы людей – профессиональных воинов. Не заменяя собой всеобщего участия взрослых мужчин в войнах, именно эти группы играли ключевую роль в боевых столкновениях. Они были лучше подготовлены, организованы и вооружены. Несмотря на то, что все взрослое мужское население находилось в постоянной, выражаясь современным языком, мобилизационной готовности, возникновение таких групп, часто называемых дружинами и находившихся в непосредственном подчинении вождя, представляло собой начало становления нетождественной обществу вооруженной силы, впоследствии сформировавшейся в армию.
Становящаяся армия была первоначально сориентирована только вовне, причем некоторые задачи она могла решать самостоятельно, без всеобщей мобилизации. По мере совершенствования и усложнения вооружения, воинских умений и т.д. остальная часть общности перестала или почти перестала участвовать в военных действиях и осталась практически безоружной.
Первоначально этот силовой механизм не мог превратиться в орудие внутреннего принуждения. Он сформировался в рамках вождества, базовым скрепом которого было идеологическое единство. Роды, входившие в вождество, готовы были совместно действовать под признаваемым ими и сакрально-идеологически обоснованным руководством против общего врага. Однако характер эффективной идеологии мог быть только сакрально утверждающим единство данного общества, и потому использование силы внутри вождества было, во-первых, невозможно, а, во-вторых, если все-таки допустить его в порядке мысленного эксперимента, было обречено и чревато, в лучшем случае, уничтожением прежнего центра власти и возникновением нового или, скорее, распадом общности.
Тем не менее, ход истории привел к тому, что обособленная вооруженная сила, исходно предназначенная только для военных действий, обрела сначала внутреннюю функцию, а затем часть ее выделилась для реализации этой функции, превратившись, в конце концов, в полицию. Это превращение сопровождалось и коренной идеологической трансформацией, обеспечившей легитимизацию возможности внутреннего насилия при определенных обстоятельствах. По всей вероятности, путь к легитимизации лежал через удержание в повиновении провинций древнейших империй. Провинции – не совсем свои. Некогда силой присоединенные и через аманатство удерживаемые, они вполне могли быть переходным звеном к использованию силы уже к любым другим внутренним территориям и субъектам. Институт государства, видимо, впервые сформировался именно в империях. Компактные государственно организованные общества – результат последующей социальной эволюции.
Механизм внутреннего принуждения, конституирующий и специфицирующий государство, вырастает из армии. При этом он не является институтом, закрепляющим имущественное расслоение. Напротив, вооруженная сила дает возможность обретать дополнительные материальные блага. На первых порах вооруженное сословие возвышает прежде всего военная добыча, а впоследствии сила и статус позволяют ему устанавливать по отношению к себе материальные повинности других членов общества через трансформацию ранее эквивалентного дарообмена.
Тезис о том, что институт государства исходно возник на основе института армии, имеет сотни, если не тысячи, подтверждений в последующей истории, а также и в современности. Каждый раз, когда в том или ином сравнительно развитом государственно организованном обществе социальный порядок начинает расшатываться в результате крестьянских восстаний, этнических волнений, сепаратистских выступлений окраин и т.п., и внутренне ориентированные силовые структуры оказываются не в состоянии его поддержать, на помощь приходит армия. Подавив дезорганизующие целостность общества действия, она возвращает текущее поддержание порядка специализированным внутренним силовым структурам. Другой распространенный тип подтверждений – военные пе-
7
ревороты, когда армия отстраняет неугодное ей государство и устанавливает другое. В обоих этих случаях мы имеем локальное повторение государствогенеза, воспроизводящее его историческую логику.
Становление юридических отношений в свое время состояло в замене «права силы» на силу права. Становление института государства означало восстановление «права силы» и попрание силы права. Государство исходно формировалось как антиправовойинститут. Как пишет, опираясь на фундаментальные исследования исторических истоков власти и государственности Майкла Манна и Чарльза Тилли, профессор социологии Северо-Западного университета в Чикаго Г. Дерлугьян, раннее государство представляло собой военно-рэкетирскую организацию (8, 133). «М. Манн и Ч. Тилли весьма убедительно показали, что феодализм и идущая от него современная государственность выросли из длительного исторического процесса, который развивался по логике рационализации и упорядочивания первичного элементарного грабежа[xi]. Раннегосударственные формы господства есть по своей сути рэкет, т.е. дань, собираемая князьями и дружинниками – вымогательство в обмен на защиту от самих себя и от чужих рэкетирских организаций» (8, 134).
Становление и закрепление государства было обусловлено потребностями развития не права, а политики, чьей миссией является сохранение и укрепление социального целого, базовую угрозу которому составляют конкурирующие политии. Государство взяло на вооружение наработанный правом инструментарий, в частности, — нормативное регулирование, которое тем самым утрачивало юридическое содержание и обретало политическое. Государство укрепилось в истории потому, что оказалось наиболее эффективным механизмом усиления данного общества перед лицом основной для него опасности, исходившей от других обществ. Не внутренняя логика, как это видится марксизму, а логика адаптации к угрожающему внешнему миру обусловила возникновение государства. Более того, как показал Тили, «все государства до наступления XIX века были по сути и по главнейшей функции организациями для подготовки и ведения войн» (там же).
Процесс замещения государством права как такового, разумеется, в полной мере развертывался и относительно права собственности, а значит и против находившейся тогда в зачаточном состоянии экономики. Становление государства было, таким образом, не только антиправовым, но и антиэкономическим процессом. Государство в целом и действовавшие от его имени относительно самостоятельные субъекты обрели возможность изъятия производимой большинством населения продукции в свою пользу.
3. О некоторых наиболее важных для понимания современной ситуации в России аспектах взаимодействия права, собственности, государства и идеологии.
Вектор деформации государством начал права и собственности заключался в обретении политически вышестоящими субъектами все большей власти по отношению к нижестоящим. В пределе это означало попрание не только права собственности, но и права на жизнь.
Примеров обществ, где вышестоящий мог безнаказанно убить нижестоящего, много. Но такого рода массовой практики почти никогда не было, поскольку этому препятствовал целый ряд ограничений. Из них отмечу два. Во-первых, вертикаль власти заинтересована в некоторой степени самостоятельности каждого социального слоя, а именно той, при которой наверх перемещается максимум социальных благ. Во-вторых, как верно отмечает Г. Дерлугьян, «если…элитно-военная власть собирается просуществовать дольше простого набега, ей потребуется какое-то идеологическое освящение и престижный кодекс социально-сдерживающих понятий» (там же, 134). Выход же вышестоящих властных слоев за некоторые пределы чреват подрывом идеологического единства, атрибутивного устойчивому обществу (даже современному обществам, хотя характер идеологического единства здесь иной, нежели в древних).
Один из важнейших для теории государства выводов из открытия феномена вождества состоит в том, что институт государства исторически надстраивался над несиловыми механизмами управления, ключевым из которых была идеология. Генезис, как показал Гегель, сохраняется в результате в снятом виде. В государственно организованном обществе государство действенно лишь при наличии идеологического фундамента, разрушение которого делает неизбежным падение самого государства[xii]. Поэтому государственная власть и идеология поддерживают друг друга. Идеология устойчивого общества тем или иным образом регулирует стабильные и взаимоприемлемые отношения между вышестоящими властными структурами и нижестоящими субъектами, не допуская беспредельного насилия по отношению к последним. Но она же легитимизирует неэквивалентный обмен социальными благами между ними.
Формирование государства, «придавив» и существенно деформировав начала права и собственности, не уничтожило их полностью. Политико-силовой порядок связывал верхи с низами, а также отчасти низы друг с другом через верхи. Однако при этом низы с низами, и вообще каждый слой внутри себя, строили свое поведение на основе признания, равенства, свободы, обязательств, обменов и т.д. Между равными сохранялись правовые отношения, в том числе в рамках института собственности. Таким образом, с возникновением государства в обществе началось сосуществование двух порядков: политико-силового и экономическо-правового при доминировании первого.
Здесь нет возможности разбирать тысячелетия сосуществования этих двух порядков, механизмы взаимного влияния, факторы эволюции, исторические формы и т.п. В Европе началом конца этой эпохи становится Новое время. Приближение и становление индустриального общества приводит к тому, что усиливаются, в том числе в военном отношении, те общества, у которых социальный порядок максимально способствует развитию производства, а это порядок экономическо-правовой, а не силовой. В результате прокатывается череда революций, вследствие которых, а также послереволюционного развития, доминированию политико-силового порядка в большинстве европейских стран приходит конец.
При этом институт государства – если его понимать в духе Вебера как силовую надстройку, обладающую монопольным правом на насилие внутри некоторого общества – не сходит с исторической сцены. Однако он постепенно оказывается подчиненным праву и начинает действовать в его рамках. Можно сказать и более объемно: общество посредством права подчиняет себе государство. С этих пор государство начинает трансформироваться в институт, стоящий на страже права как конституирующего социального порядка вообще и права собственности в частности. Более того, оно превращается в важнейший инструмент развития права посредством разработки, принятия и защиты правового законодательства. Защищенность права собственности государством создает простор для утверждения экономических законов и несопоставимо более быстрого, чем ранее, социального развития.
4. Наконец, о современном этапе и перспективах развития России
Общетеоретический материал, изложенный выше, в
8
пунктах 2 и 3, в общем достаточен, чтобы в первом приближении попытаться определить, где сегодня находится российское общество.
Многие (не все) политики левого спектра и бывшие преподаватели «марксизма-ленинизма» (а это пересекающиеся множества) квалифицируют сегодняшнюю Россию как капиталистическую. Однако на самом деле капитализм[xiii] базируется на незыблемости института собственности. Тот факт, что российская власть всех уровней вмешивается в экономические процессы, изымая громадную долю материальных благ в свою пользу, настолько общеизвестен и никем не оспаривается, что доказывать его – зря переводить бумагу и время читателя. «Никто, начиная от самых богатых людей в нашем государстве и кончая человеком, у которого крошечное дело, никогда не может быть уверен в том, что у него все это не отберут, не разделят, не раздербанят и так далее. Без этого вообще построить экономическую систему современную немыслимо» (29). Никакого капитализма в России, конечно, нет, а утверждающим обратное надо просто повысить уровень своих теоретических и/или фактических знаний.
Гораздо шире среди хорошо образованной и думающей части нашего общества имеет хождение тезис не о капитализме, а о феодализме. Вот что говорит, например, один из самых популярных писателей новой волны Дмитрий Глуховский: «С моей точки зрения, политическая система нашей страны это никакая не демократия, и даже не конституционная монархия, не диктатура, а постмодернистский феодализм. Феодализм — потому что у нас бесчисленное множество князьков, каждый отвечает за что-то свое, и губернаторы, и министры. У каждого свой надел, своя зона влияния, они облагают вассалов и находящиеся на хозяйстве души податью и за счет этого существуют. Губернатор Приморья кормится рыбной ловлей, пожарный надзор обкладывает данью компании, которые должны отчитываться по пожарной безопасности, санэпидемстанция, министерство внутренних дел, — у каждого какое-то количество душ, свои оброки и подати. Все с этого кормятся, все клянутся в верности наивысшему суверену, это такая система сдержек и противовесов, когда каждому допускается какая-то небольшая свобода по ограблению населения в обмен на верность и лояльность суверену. Суверенная демократия – это не про суверенитет, а про суверена» (6).
Человек другого поколения, политик и историк, бывший политзаключенный, Александр Скобов в связи с отставкой Лужкова и его известным письмом Медведеву дает похожую и как бы более конкретную историческую квалификацию нашего времени: «Демократия, о которой вспомнил Лужков, — это раннефеодальная «демократия для знати», в которой вождь был лишь «первым среди равных». Гордость за службу москвичам — это гордость феодального хозяина за то, что его сервы содержатся прилично, часто за счет сервов ближних и дальних соседей. Возмущение подлыми методами расправы — это возмущение благородного дона тем, что с ним поступили не как с благородным доном. Не по понятиям. Гордый и независимый вассал напоминает своему сюзерену о его долге соблюдать права и оберегать честь своего вассала. А оба тандемократа в один голос объясняют ему, что понятия теперь другие. Вассалов больше нет. Есть только подданные. Ни демократии, ни федерализма не было и раньше. Был ранний феодализм. И Лужков больше других сделал для утверждения этого феодализма. Для того, чтобы демократические процедуры превратились в фикцию, а граждане стали исключительно объектом манипуляций со стороны всевозможных «элит», региональных и «федеральных». Просто теперь на смену раннему феодализму пришел абсолютизм. Эпоха романтического гангстеризма сменилась эпохой централизованной мафиозной структуры. Мафиозность в данном случае не обличительный эпитет, а описательный социологический термин. Феодализм по сути и есть институционализированная, узаконенная мафиозность» (20).
В рамках политической публицистики встречаются и более аккуратные в категориальном отношении тексты, хотя и близкие по духу процитированным выше»: «Нельзя говорить о возрождении феодализма как политической и экономической системы, но рудименты давно сгинувшей эпохи проявляются в государственной, политической и правовой сферах… Взаимоотношения между центром и губернаторами и, если шире, бюрократией в целом строятся не на современной или номенклатурной ротации. Они покоятся на принципах вассалитета. Чиновник получает не должность, соответствующую его квалификации и способностям. Ему предоставляется удел или кормление в зависимости от кланово-родственных, этнических или земляческих связей. Главное условие его сохранения — служба сеньору. Нелояльность сеньору часто карается не по закону, а по неписаным сословным правилам, строгость наказания определяется коллегиально первыми лицами и их окружением» (21). Примерно то же пишут А. Пионтковский и А. Кондауров: «Практически отсутствует институт частной собственности, подмененный феодальным принципом лояльности сюзерену, дарующему и отбирающему контроль над финансовыми потоками» (18). В общем, тема феодализма стала общим местом современной критической публицистики.
В собственно научных изданиях также встречаются похожие рассуждения: «Собственность наших олигархов… в любой момент может быть изъята государством и передана другому, «более правильному» олигарху… Очевидно, что такой тип собственности в точности соответствует феодальной формации, но никак не капиталистической» (14, 54). При этом автор аргументирует, что «Россия находится на этапе баронских войн, а не абсолютной самодержавной монархии» (там же, 56). Итогом же его анализа является тезис: «Современный российский общественно-экономический строй следует охарактеризовать как феодализм без крепостных, основанный на эксплуатации природной ренты» (там же, 57).
Квалификация современного состояния России в качестве феодализма, разумеется, не выдерживает серьезной критики. «Светлый мир феодализма», по выражению Т. Шаова, представлял собой естественный, органический этап человеческой истории, по-своему гармоничный, целостный, здоровый и просуществовавший весьма долго. Его типичными атрибутами кроме т.н. «власти-собственности» были натуральное хозяйство, личная зависимость крестьянина от феодала, сакральная патерналистская идеология, предполагавшая не только сыновнюю почтительность и подчинение со стороны подданных, но и отцовскую заботу о них, и многое другое. Ничего этого, конечно, в современной России нет. «Новый российский феодализм», «постмодернистский феодализм» и т.п. – это оценочные обозначения, выражающие резко негативное отношение к существующему социальному порядку. Если речь идет не о публицистике, а о социальной науке, то явление лаконично описал известный политолог С. Рыженков: «Существует привнесение в научную парадигму немного листовочного либерального взгляда. И таким образом подменяется научный поиск – ему предшествуют выводы» (19).
В действительности в России сегодня есть и элементы чрезвычайно далеко отстоящих друг от друга неплохо описанных социальных порядков, от родового строя до
9
информационного общества, и достаточно своеобразные черты. Задача исследования российской современности состоит в выявлении системообразующих механизмов социального воспроизводства, оценке их устойчивости, выявлении тенденций и прогнозировании возможных траекторий дальнейшего развития, а также в предложении таких направлений социально-политического поведения, которые могли бы способствовать построению оптимальной линии эволюции российского общества.
Привычная матрица описания общества в категориях общественно-экономической формации, формы государства и политического режима осталась далеко в прошлом в сравнении с уровнем современного социального знания. Ничего сложнее общества в мире нет, и сегодня в социальной науке нет универсальных моделей его репрезентации. К существенным свойствам (подсистемам, институтам…) сколько-нибудь развитого общества относятся (как минимум) реалии, обозначаемые такими ключевыми концептами как социальная власть, собственность, право, идеология. При этом отношений типа первичности-вторичности у них нет, да и граница между ними диффузна. Тем не менее, перечисленные концепты задают ракурсы описаний, синтез которых позволяет относительно объемно зафиксировать то или иное общество.
Нормальный научный дискурс относительно состояния и перспектив России, пожалуй, не сложился. Нет систематизации позиций, почти нет их соотнесения, взаимного цитирования, разбора аргументов и т.п. Каждый говорит свое, хотя и нередко достаточно интересное.
Стоит отметить, что носители ученых степеней, аффилированные с нынешней властью – марковы, никоновы и т.п. – даже не рассуждают на эту тему, что, в общем, вполне понятно. Для сравнения можно упомянуть, что в формировании американских концептуальных политических идей ключевую роль играли и играют фигуры масштаба, скажем, Киссинджера или Бжезинского – авторитетнейших аналитиков экстра-класса (хотя их трудно заподозрить в непредвзятости). Замечу, что и в СССР «ученые идеологи», как бы к ним ни относиться, ремеслом владели. Воплощением же теоретического гения единороссов стала «суверенная демократия» — нечто неподвластное анализу.
Несмотря на упомянутое отсутствие сложившегося дискурса, ряд подходов к рассматриваемой проблеме, в том числе терминологически оформленных, все же намечен, а иногда и глубоко проработан авторами как из России, так и из стран «ближнего» и «дальнего» зарубежья. В чем-то эти подходы пересекаются, в чем-то дополняют или исключают друг друга.
Начну с подхода Д. Фурмана[xiv], построенного вокруг понятия имитационной демократии, которую он определяет как «авторитарный режим, закамуфлированный в демократическую форму» (25). Существенно то, что Д. Фурман помещает российский социальный порядок в рамки типа, ибо без типологизации наука едва ли возможна. «Это режимы, очень распространенные в современном мире» (там же). «Большая часть арабских режимов…много африканских режимов, ряд режимов в Азии, некоторые режимы в Латинской Америке принадлежат к типу имитационной демократии» (там же). «И в прошлой истории Нового и Новейшего времени их тоже было очень много. Тем не менее, насколько я знаю, они очень плохо изучены, сравнительного анализа их и их логики практически нет, и здесь непочатый край работы» (там же). Далее он выделяет внутри типа более узкую группу — постсоветские режимы, и убедительно демонстрирует, что здесь «этапы, формы и даже хронология процесса… примерно одни и те же» (разгон парламента, принятие «суперпрезидентской» конституции, организация выборов с заранее известным исходом, конфликт с олигархами с уничтожением одних и «построением» других, установление контроля над телевидением и т.п.) (24).
В то же время, Д. Фурман отмечает два существенных взаимосвязанных момента, специфицирующих Россию в сравнении с большинством других стран — выходцев из СССР. Во-первых, это отсутствие племенных и аналогичных структур, которые в других странах отчасти «сдерживают власть и помогают сопротивляться ей. Наше общество – более атомизировано и соответственно – более беззащитно перед властью, легче приходит в панику без нее и легче «ложится под нее», чем многие несомненно «азиатские» общества» (там же). Во-вторых, это историческое осознание того, что Россия – страна, органически участвовавшая в европейском культурном процессе еще в XIX и даже XVIII веке, и не может ощущать себя «нормальной» страной «третьего мира», способной, например, спокойно кроить конституцию под пожизненное президентство.
Постановка вопроса о перспективах российского режима оказывается привязанной к контексту судеб аналогичных порядков. Имитационные демократии, согласно Фурману, быстро деградируют, недолговечны, и естественным для них является катастрофическое падение. «Путь преобразования таких режимов в демократии «сверху» и эволюционным путем почти не представим. (И я лично не знаю таких примеров.) Ведь для перехода к демократии вроде бы надо, чтобы когда-то власть потерпела поражение, но не может же правитель сам создавать оппозицию себе и мечтать о своем поражении» (там же). Тем не менее, «почти непредставимое» – все-таки не то же, что «невозможное» (24), — завершает свой анализ Фурман, как бы добавив как бы оптимизма[xv].
Выкладки Фурмана полезны. Понятие имитационной демократии – работающее и фиксирующее важное свойство широкого множества режимов, в том числе российского. Однако правило элементарной логики гласит: определение не должно быть отрицательным. Фурман акцентирует внимание на том, что одинаково не работает в этих режимах. Его констатация – лишь предпосылка ответа на главный вопрос: а что работает? Логически недопустимо ни классифицировать, ни прогнозировать на основе отрицательных признаков: мы не прогнозируем сходство полета брошенного окурка и самолета на основании отсутствия перьев.
Известный экономист Андрей Илларионов, знающий организацию российской власти изнутри, в том числе на самом высоком уровне[xvi], предложил модель социального порядка в России, которую он назвал силовой (9; 10; 11). Суть ее сводится к следующему. Вся, в том числе высшая, власть в стране принадлежит «корпорации сотрудников спецслужб» (КССС). Люди из спецслужб занимают около 77% из 1016 высших государственных позиций[xvii]. Ими захвачены крупнейшие компании в сфере бизнеса. Главный принцип экономического поведения КССС – приватизация прибыли и национализация убытков. Захвачены и/или полностью подконтрольны наиболее важные СМИ, обеспечивающие информационно-идеологическое обслуживание корпорации. Корпорацией разрушены нормальные институциональные механизмы управления, которые заменены на «избирательное применение закона» по принципу «своим — всё, остальным — закон». При этом имеет место применение насилия против оппозиции, бизнес-конкурентов и рядовых граждан, не ограниченное никакими рамками – правом, традицией, моралью. Члены Корпорации воспитываются в духе комплекса превосходства над остальными и убеждены, что именно они являются начальниками и хозяевами страны. Они демонстри-
10
руют дисциплину и преданность друг другу. Соблюдение корпоративных норм обеспечивается формальными и неформальными методами контроля, вплоть до умерщвления нарушителей.
Результаты управления Илларионов оценивает как катастрофические для страны. Ключевой для оценки эффективности государства показателя – безопасность граждан – стремительно падает: число тяжких преступлений против личности (убийств, грабежей, разбоев, изнасилований) на 100 000 жителей с 1998 по 2006 год более чем удвоилось. По темпам экономического роста в 1999-2000 годах и в 2004-2006 годах Россия переместилась с 3 на 13 место среди стран бывшего СССР. И это при том, что цены на нефть выросли за эти годы впятеро. В связи с этим анализом Илларионов приходит к следующему выводу: «В сегодняшней России нет более важной задачи, чем замена сложившегося общественно-политического и экономического устройства… Перед нами, перед всем российским обществом встает нетривиальная задача изменения модели государства теми способами, какие у нас имеются (9)».
Известный украинский профессор политологии, ученик Валлерстайна, Александр Фисун опирается в анализе постсоветских социально-политических процессов на категорию патримониализма в том значении, которое ей придал еще в 1914 году Макс Вебер – как типа политического господства, предполагающего присвоение публичной власти и связанных с нею юридических и военно-силовых полномочий (23). По Веберу, при патримониализме, который возможен внутри разных экономических и политических систем, принципиальна трактовка «властных полномочий и связанных с ними любого рода возможностей как определенной разновидности частных прав» (цит. по 23), «политическое управление рассматривается правителем в качестве исключительно персонального предприятия, а политические полномочия существуют как часть его личной собственности, которая может приносить доход в виде налогов и дани» (цит. по 23). Правящие группы, на основе нерасчлененной системы власти-собственности приватизируют государственные институты. При этом в рамках достаточно модернизированных социальных и политических институтов возможна монополизация наиболее прибыльных форм деятельности, в результате чего капитализм, ориентированный на частных потребителей, «прямо тормозится непосредственным захватом управления прибыльными отраслями самими правящими группами» (цит. по 23), а развиваться может «только (а) торговый капитализм[xviii], (b) капитализм, выросший на откупе налогов и должностей, (с) госпоставках и военных подрядах, (d) при определенных обстоятельствах плантационный и колониальный капитализм» (цит. по 23).
Фисун отмечает, что в 1968 году Гюнтер Рот зафиксировал в постколониальных государствах Африки и Азии появление новых форм патримониального господства. Если традиционные патримониальные режимы базируются на традиционной легитимности и наследственной власти, то современные предполагают «персональное правление на основе лояльности, которая… связана с материальными стимулами» (цит. по 23). Они отличаются «от харизматического правления тем, что патримониальному правителю не требуется ни личная харизматическая привлекательность, ни выдвижение высоких целей; они отличаются от легально-рациональных бюрократий тем, что занятие позиций в госаппарате осуществляется вне принципов конституционно регулируемого законодательства или карьерного продвижения в соответствии с подготовкой и эффективностью» (цит. по 23). Рот подчеркивает также различие понятий патримониализма и авторитаризма как образованных на разных логических основаниях.
Следующий шаг в развитии данной концепции Фисун связывает с работами Ш. Эйзенштадта, зафиксировавшего в неопатримониализме симбиоз некоторых элементов традиционализма и современного государства. Однако институты как бы современного типа – парламент, партии, бюрократическая и судебно-юридическая сфера – в действительности обретают в рамках этого симбиоза принципиально иной смысл и функции. Причем такие гибридные режимы «не обязательно представляют собой некую “транзитивную”, “переходную” промежуточную фазу на заданном пути к единому варианту современности… в их развитии, напротив, присутствует некая своя логика» (цит. по 23).
Эйзенштадт акцентирует внимание на том, что, ключевым механизмом функционирования неопатримониальной системы является клиентелизм, или патронажные отношения, то есть«отношения личной зависимости, вырастающие из асимметричного взаимообмена услугами и статусными позициями между сторонами, каждая из которых обладает неравными ресурсами. Патрон защищает своих клиентов, взамен последние оказывают ему всевозможные услуги. Экономические и властные ресурсы первого обмениваются на (политическую и электоральную) лояльность вторых» (23). Взаимоотношения официальных лиц строятся при этом по патримониальной модели господина и вассала, а не рационально-легальным отношениям между начальником и подчиненным. Другой важнейшей особенностью неопатримониальных политических режимов является персонализация власти, сконцентрированной в руках главы государства, тогда как все другие политические институты второстепенны и являются лишь средством, инструментом реализации его политической стратегии.
А. Фисун полагает, что постсоветское развитие в большинстве случаев привело не к установлению демократии, а к утверждению системы неопатримониального господства, которая характеризуется формальной инсталляцией институтов современного государства (парламента и многопартийности, электоральных механизмов и современной конституции), которые, выполняя роль легитимного фасада системы, в целомвнутренне подчинены «патримониальной логике» своего функционирования. Ключевую роль в функционировании постсоветских неопатримониальных систем играют не рационально-легальные отношения в рамках официальных систем взаимодействия, а клиентарно-патронажные связи, которые регулируют доступ неопатримониальных игроков к различного рода ресурсам на основе отношений личной зависимости, вырастающей из асимметричной конвертации и обмена капиталов.Соответственно, формирование экономического капитала происходит не через присвоение средств производства, а прежде всего через присвоение административных средств управления (там же). «В этой системе ведущее место принадлежит новому классу политических предпринимателей, которые достигают экономических целей с помощью «политических инвестиций» в главу государства, в силовые структуры, политические партии, депутатский и чиновничий корпуса. А взамен получают политически обусловленные льготы и привилегии, доступ к бюджету, к государственной собственности, очень часто – иммунитет от закона. Классическая схема такой «экономики отката» – это всем нам известный «дерибан» госсобственности: предприятий, земли, государственных заказов…» (22).
В этих условиях формируется независимая от общества неопатримониальная бюрократия — административно-управленческий слой, который основным источником своего существования имеет не твердо установленное жалованье, а различные пребендальные доходы от капи-
11
тализации своих функций. Внутри нее стержневые позиции принадлежат «людям президента», а именно клиентарно-патронажной сети (КПС), которая образуется вокруг фигуры главы государства; на ее верхушке находятся лично преданные ему люди, которые занимают ключевые позиции в государственном и партийном аппаратах, курируют силовые министерства и основные отрасли экономики. Основной структурообразующий элемент КПС – система личных связей, замкнутая на президента и базирующаяся в первую очередь на региональной, семейно-родственной или этнической общности, а также на общности текущих политических и деловых интересов. Именно этому неформальному институту и принадлежит направляющая, организующая и мобилизующая роль как в реальной или формальной «партии власти», так и в политическом развитии общества в целом, что отодвигает на второй план проблему верховенства в таком обществе какой-либо партии или государства.
Механизма реальной партийной власти, как она понимается в современной парадигме демократии, в неопатримониальной политической системе фактически не существует: соотношение партийных и государственных институтов здесь оказывается «перевернутым». Не партии контролируют формирование и функционирование правительства и других государственных органов, а напротив, правящая власть направляет и контролирует деятельность партий и других общественных организаций, превращая их в придаток государственного аппарата, политические агентства при неопатримониальной бюрократии. Составленный из многочисленных патронатов, соединенных в иерархическую систему, парламент превращается в элемент системы единойвласти, а не одной из властей в европейском понимании. Сущность политической борьбы в неопатримониальной системе состоит в борьбе за расположение и покровительство со стороны главы государства, но отнюдь не в борьбе за голоса потенциальных избирателей (23).
М. Афанасьев[xix], автор ряда фундаментальных теоретических и конкретно-социологических исследований властных и иных социальных отношений в постсоветской России, еще в средине 90-х годов пришел к выводам, во многом близким к тем, которые формулирует А. Фисун. Он квалифицирует сложившиеся у нас форму господства и господствующий слой в России как постноменклатурный патронат. «Это определение отражает генезис и развитие актуального типа господства, которое представляет собой результат приватизации социального могущества распавшейся номенклатуры, по-прежнему синкретически соединяющего политическую и экономическую власть. Кроме того, оно указывает на патерналистский, «семейный», неформальный характер господства, устойчиво воспроизводимый в практике отношений управляющих и управляемых. Наконец, наше определение характеризует наиболее действенные средства господства и обмена ресурсами – патрон-клиентные связи, частные союзы защиты и поддержки («команды» и «крыши»)» (3). «Роли патрона и клиента… противоречиво соединяют в себе солидарность и личную зависимость, стремление к установлению доверительных, квазиродственных отношений и обмен ресурсами, нужными для повышения или подтверждения социального статуса» (там же). «Не стоит рассматривать личные связи как некое маргинальное явление» (там же). «Клиентарные отношения могут формировать обширные социальные сети, иерархически организуя социальное пространство… персональные вертикальные и горизонтальные связи вполне могут обеспечить масштабную инфраструктуру для властных взаимодействий и обмена ресурсами» (там же).
Как констатирует Афанасьев, «абсолютное большинство соотечественников полагает, что лучший способ добиться чего-либо в жизни — это личные связи… в 90-х годах число респондентов, ориентированных главным образом на личные связи, выросло с 74 до 84 процентов. Здесь важны и порядок цифр, и тенденция… Речь идет о глубоко укорененном, устойчиво воспроизводимом в массовых практиках неофициальном институте, который признается значительно более эффективным, нежели институты официальные» (3). Особенно показательны для характеристики ситуации в стране данные социологического опроса чиновников федерального и регионального уровня, проведенного в Российской академии госслужбы и фиксирующего значимость разных видов личностных отношений в сфере их деятельности[xx]:
Семейно-родственные связи, %
Земляческие связи, %
Связи однокашников, %
Личная преданность, %
Не распространены
30
15
15
5
Имеют место
55
60
60
35
Сильно распространены
15
25
25
60
Согласно данным того же опроса, «главным фактором чиновничьей карьеры в России являются личная преданность и покровительство (такое мнение разделяют, в той или иной степени, 96% респондентов). Если современный российский чиновник не придерживается личностной модели поведения и пытается организовать свою деятельность в рамках рационального типа управления, то это, скорее всего, означает, что его пребывание в кабинетах власти будет недолгим. Показательно, что, по мнению опрошенных, образование и служебная квалификация не влияют на карьеру российского управленца конца XX века» (там же, 228).
«Включение в клиентарные группировки – пишет М. Афанасьев – отнюдь не ведет к социализации эгоистического индивида, не преодолевает столь характерный для росси-ян «нелиберальный», «потребительский», «агрессивный» индивидуализм. Обретаемая в клиентарных отношениях первобытная микрогрупповая солидарность… активно противо-поставленная гражданским отношениям и институтам, не укрепляет, а разрушает цивили-зацию» (3). «В условиях институциональной неопределенности личные связи и клиентар-но организованные социальные сети… подрывают официальные публичные институты, ли-шая их гражданского правового содержания» (там же).
«Путин[xxi] радикально усилил позиции верховной власти в торге элитных группировок, а российский патронат полностью подстроился под президента. Политическим оформлением нового абсолютизма стало формирование фактически однопартийной Государственной думы и окончательное превращение российского парламента в привычные «кремлевские палаты». Декларативные «демократия», «федерализм», «многопартийность» окончательно сошли с политической повестки дня. «Президентская вертикаль» — таков сегодняшний политический пароль российского патроната, который должен выучить каждый, кто делает серьезные ставки в политической и экономичес
12
кой игре» (там же). «Утративший самостоятельную роль Совет Федерации превратился в сугубо декоративный, фиктивный политический институт, а новый порядок делегирования в «верхнюю палату» обернулся неприкрытой торговлей сенаторскими мандатами и разгулом дикого партикулярного лоббизма» (там же). «Один за другим исчезают субъекты политического процесса, который все больше напоминает театр теней…«низведены до роли марионеток институты, которые никак нельзя отнести к исполнительной ветви власти, — палаты Федерального собрания, центральные судебные инстанции, федеральные телеканалы; возвысившаяся в 90-е годы региональная элита распущена по вотчинам» (там же). «Путинский курс не только не лечит, но даже не затрагивает главных дисфункций российского государственного организма – паразитарный бюрократизм, сращивание власти с олигархическим капиталом, клиентелизм и коррупцию…Частное присвоение ресурсов публичной власти для получения административной ренты сегодня стало открыто артикулируемой нормой поведения правящих и главным критерием его успешности» (там же).
В одной из недавних работ М. Афанасьев, далее разрабатывая свое понимание современных процессов, пишет: «Политические системы – это институциональные системы разделения и баланса различных центров публичной власти» (1, 222). «Как структура нашей социальной действительности политическая система сошла на нет» (там же). «Такие учреждения, как Совет Федерации, Государственная Дума, партии, выборы, сохраняют свою важность как административные инстанции и процедуры, как ступени карьеры, возможности повышения личной и корпоративной капитализации, но только не как площадки публичной политики. Знаменитое «Государственная Дума не место для дискуссий» полностью относится и к Совету Федерации, и к партии власти, и к практике проведения выборов» (там же).
На данном этапе он выделяет четыре базовые «структуры действительности», определяющие нашу сегодняшнюю социальную реальность.
«Во-первых, социальная психология и даже этос индивидуального выживания… Борьба за выживание-преуспеяние как образ мысли и жизни это то общее, что объединяет элиту и общество. Никакого культурного конфликта между «властью» и «миром», о котором столько было говорено, уже нет. Просто все приспосабливаются, и вот самые лучшие приспособленцы — на самом верху, а те, кто внизу — дезадаптанты» (там же, 223).
«Во-вторых, бюрократозависимый рынок и рентоориентированная бюрократия» (там же) с государством как центром социального господства, но тормозом социального развития, которое «мнит себя Большим Братом, но похоже, скорее, на Большого Паразита» (там же). «Главный смысл функционирования российского госаппарата состоит в разделе «административного ресурса», то есть власти-собственности, выделяемой в уделы» (там же, 228).
«В-третьих, олигархический капитализм. Крупный российский капитал – это круг избранных корпораций, который не только не расширяется, но наоборот сужается: если в 2000 году 1200 компаний производили 80 % российского ВВП, то в 2006 году их было около 500. Одновременно идет огосударствление крупного капитала, его сращивание с верхушкой бюрократии. А малый бизнес у нас не растет с середины 90-х годов, в одной Варшаве сегодня столько же малых предприятий, сколько во всей России!» (там же, 223-224).
В-четвертых, постноменклатурный или частногосударственный патронат. «Генеральная тенденция приватизации государства, набиравшая силу в условиях социальной аномии начала 1990-х годов, пройдя этап политического феодализма и «семибанкирщины», в итоге не пошла по пути публичной конкуренции олигархических альянсов… но зато расцвела в форме нового кремлевского абсолютизма. Атака на государственные высоты со стороны новоявленных «олигархов» была отбита окопавшимися «государственниками», которые, отстояв «свое» государство, приватизировали его не менее цинично, но более умело и последовательно» (там же, 224).
«Итак – резюмирует Афанасьев – сегодняшний российский порядок – это неопатримониальный режим, при котором господствующей элитой (господствующим классом) является частногосударственный патронат держателей власти-собственности» (там же, 225). При таком функционировании государство… не способно создать устойчивый социальный порядок. В этом состоит отличие российского частногосударственного патроната от авторитарных режимов, которые как раз создают жесткий порядок…Авторитарные режимы совместимы с модернизацией, в частности с рационализацией бюрократии и бизнес-менеджмента, при определенных условиях, а именно при разделении власти и собственности (Чили, Южная Корея). В России это фундаментальное условие отсутствует, что и превращает госаппарат в вертикаль пребендариев – они слишком сосредоточены на извлечении доходов от капитализации своих административных полномочий и возможностей, чтобы государство могло производить приемлемого качества общественные услуги» (там же). «Новокремлевский абсолютизм сам по себе фундаментально неустойчив, поскольку неспособен поддерживать устойчивый социальный порядок. То есть главный кризисогенный фактор действует не извне, а изнутри неопатримониального режима» (там же, 229). Прогнозируя (на момент написания статьи) ближайшее будущее, М. Афанасьев не ошибся в том, что «пересадка В. Путина из президентского кресла в премьерское может означать что угодно, только не переход к парламентскому правлению, поскольку правительство Путина не станет подотчетным парламенту. Вероятное же статусное ослабление Д. Медведева в «связке» с Путиным может обернуться феноменом «технического президента», то есть ослаблением последнего и главного института публичной власти» (там же).
Таковы четыре наиболее упоминаемых подхода, предложенных изнутри научного сообщества. Нетрудно увидеть, что по общему звучанию все они совпадают. Логически отрицательный подход Фурмана конкретизируется другими. Наибольшее сомнение вызывает «силовая модель» Илларионова. Несмотря на то, что приведенные им цифры впечатляют, несмотря на действительные случаи абсолютного беспредела со стороны силовых структур, суждения о внутреннем единстве и дисциплине «КССС», то есть о ее реальном существовании, являются произвольными и ничем не подкреплены. Более того, как пишет Владимир Пастухов[xxii], «единство «чекистов» сохранялось недолго» (17). И это не просто не удивительно, а совершенно закономерно в свете описанной логики неопатримониализма, частногосударственного патроната и приватизированного государства. «С «чекистской корпорацией» стало происходить то же, что происходит с космическим объектом, попавшим в поле притяжения черной дыры. Она стала сходить со своей орбиты. Связи между отдельными членами корпорации и теми бизнесами, кураторами которых они становились в рамках выполнения общей задачи по возвращению государственного контроля над экономикой в интересах государственной безопасности, оказались сильнее, чем служебные и даже личные связи внутри корпорации. Внешне единая корпорация стала распадаться на «фрагменты». Внутри «силового
13
блока» возникли враждующие между собой группы, находящиеся в «автономном полете» (там же). Поэтому представляется, что КССС и, соответственно, «силовая модель» есть политический миф, хотя и имеющий под собой некоторые основания.
Что касается концептуально близких позиций А. Фисуна и М. Афанасьева (хотя один говорит в основном о постсоветском пространстве с преимущественно украинскими конкретизациями, а второй о России), то здесь хотелось бы отчасти конкретизировать, отчасти дополнить ряд моментов.
Момент первый. Из четырех обозначенных выше системообразующих начал различных обществ (власть, собственность, право, идеология) идеология несомненно инвариантна и тем или иным образом сочетается со всеми или некоторыми другими. При всем многообразии идеологий общество устойчиво только тогда, когда в ней сакрализуется социальное целое (тотем, концепт богоизбранного народа, Святая Русь, светский патриотизм – формы могут быть разными). Именно эта сакрализация организует совокупное поведение свободных субъектов таким образом, что его результатом оказывается социальное воспроизводство.
В тех обществах, где за демократическим фасадом скрывается перегруппировка родовой или иной традиционной структуры общества, возможность устойчивого, долговременного воспроизводства такого социального порядка, как и его историческая целесообразность, обсуждаема. Там псевдосовременные институты могут отчасти выступать модифицированной формой межкланового (межплеменного, межэтнического и т.п.) общественного договора. Там есть идеологическая концептуализация оснований социальности, и вероятность устойчивой перспективы в значительной мере зависит от лидера и его политики. Однако что касается России (как и Украины), в большей части которой архаические общности давно сошли на нет, то здесь ключевое значение патронажно-клиентных связей, носящих межиндивидуальный и все более прагматический характер, однозначно губительно и в длительной перспективе невозможно. Поясню это через простую биологическую аналогию (при всем своеобразии общества, в его становлении и развитии работают универсальные общеэволюционные процессы).
Война всех против всех – не новация, связанная с появлением людей. Ею пронизана вся живая (и не только) природа. Некогда в этом состоянии находились одноклеточные организмы. Потом, однако, из них сформировались колонии одноклеточных, а затем и сложные, внутренне дифференцированные многоклеточные организмы, включившие в себя подавляющее большинство клеток. Борьба за выживание осталась в основном на межорганизменном уровне. Отдельным клеткам оказалось гораздо безопаснее жить в сообществе себе подобных на основе взаимовыгодного обмена деятельностью. Хотя здесь тоже сохраняется некоторый уровень конкуренции, но конституирующие паттерны клеточного поведения задаются организмом. Клетки работают на организм и тем самым обеспечивают безопасность собственную и своего потомства. В организме, насчитывающем несметное множество клеток, есть свои «институты» — органы и системы. Каждая клетка, воспроизводя паттерны жизнедеятельности, поддерживаемые соответствующим «институтом», тем самым работает на организм. Однако иногда эволюционно поздние «проорганизменные» регуляторы клеточной жизнедеятельности дают сбои, и клетки начинают работать на себя – так формируются раковые опухоли.
Социальные институты – органы и системы общества, благодаря которым внутри него все работают на всех и тем самым на себя. Патронажно-клиентные группы эгоистически ориентированных атомизированных индивидов – раковые опухоли, метастазирующие по всему организму и работающие на себя за счет всех. Война всех против всех, в известном смысле нормальная в системе внешних отношений, возрождается в интериоризованном виде – внутри общества. Прогноз очевиден.
Момент второй. Нарушители правил социального поведения есть в любом развитом обществе. Они называются преступниками, и если общество здорово, то государство работает на то, чтобы заблокировать преступную деятельность. Чужой среди своих, пытающийся жить за счет остальных, выявляется и наказывается. В традиционных обществах патронажно-клиентные отношения встроены в качестве важнейшего элемента в систему легальных официальных правил, они нормальны и законны. В современном частно-государственном патронате эти отношения не являются официальными, легальными, масштабно выходят за рамки закона, то есть становятся преступными. Из этого вытекает несколько следствий: официальные властные структуры становятся преступными; внезаконность деятельности официальных властных структур роднит их с обычным криминалитетом, что становится мощным фактором их масштабного взаимопроникновения; системное нарушение законов официальными лицами открывает возможность вышестоящей власти уверенно держать на крючке нижестоящих, дополняя формулу «своим все, чужим закон» еще одним правилом – «отступникам – уголовный закон».
Момент третий. Архаические общности ушли в прошлое на большей, но не на всей территории России, у большей части, но не у всего населения. Самая горячая на сегодняшний день область их сохранения – Кавказ. Хотя, несомненно, тема отношений Кавказа и остальной России требует отдельно разговора, при обсуждении состояния и перспектив РФ ее обойти нельзя.
Там, где реально сохраняются клановые и подобные отношения, не индивиды, а клановые группы являются основными субъектами социально-политической жизни. Это значит, что нормальный долгосрочный мир внутри некоей надклановой общности может обеспечиваться только через общественный договор именно между кланами (который, кстати, де факто соблюдался даже в СССР). Соответственно, там другой тип права, другой тип суда и т.п. Если присяжные одного клана с подсудимым, а потерпевший другого – подсудимый будет оправдан, даже если вина его очевидна. Так устроен клан. Официальное российское законодательство обречено быть формальным, а реально действующие нормы обречены быть за пределами закона, то есть криминальными.
Если клановая структура не изжита естественным ходом истории, она будет себя воспроизводить и прорастать сквозь любые официальные формы. Только не в собственном органичном и по своему гармоничном виде, а в формате изуродованного гибрида. Если верблюду срезать горбы и сделать пластическую операцию, он не превратится в лошадь, ибо, по Маяковскому, «Бог седобородый» установил их «животными разной породы». Чтобы не раздражать лошадей, проблема может быть решена уничтожением верблюда, как не раз бывало в истории. Но сегодня в России этот вариант неприемлем.
В отличие от идеи (принципа построения) империи, идея современной страны несовместима с сосуществованием в ней разных типов права, социального порядка, и в целом социального бытия. В России сейчас мы имеем в качестве реакции на подавление и разрушение традиционной социальности разгул этнической преступности,
14
подкрепляемый архаичной матрицей мировосприятия, дегуманизирующей тех, кто не свои: чужие – нелюди. Отсюда невероятная агрессивность и жестокость этнической преступности, широко распространившейся уже по территории всей страны, срастание кланово-этнических элит и организованных преступных группировок. В свою очередь это влечет, особенно в условиях отсутствия эффективно работающего государства и коррумпированности его силовых органов, формирование и активизацию русских фашистских движений. Взаимная ненависть и взаимное разрушение – неизбежное следствие попытки скрестить ежа с ужом, это работа механизма социального иммунитета, прекращающего действовать только с гибелью его обладателя.
Адекватное описание актуального состояния – предпосылка анализа перспектив и поиска оптимальных действий. Это описание не оставляет сомнений в том, что существующий сегодня в России способ социального существования исторически недолговечен. Приватизированное государство не может выработать устойчивую схему реальной преемственности власти. Но вероятность того, что режим рухнет не в этой связи, а раньше, также существует. Чем выше цена на нефть и, соответственно, больше объедков с барского стола можно бросать населению, тем дольше он может продержаться. Однако и высокая цена ничего не гарантирует. Летние пожары этого года и их страшные последствия высветили для общества вопиющие недостатки лесного кодекса, о которых говорили в период его разработки и принятия специалисты и оппозиция. Но кодекс был принят посредством частногосударственного патроната и в его интересах. Критическая масса решений, подобных принятию этого кодекса, накапливается каждый день на всех уровнях власти во всех территориях РФ. Поэтому загореть – в прямом и переносном смысле – может в любой момент.
Разумеется, все ответственные социальные субъекты должны сделать все возможное для того, чтобы изменение социально-политического режима произошло мирным путем, ибо в противном случае масштаб возможной катастрофы не поддается описанию.
Основных мирных вариантов позитивного развития, видимо, два, причем они не исключают друг друга.
Первый. Осознание частью правящего класса масштаба угроз и, как следствие, изменение характера социального поведения.
Второе. Неспособность – вследствие коррозии властных механизмов – сил, заинтересованных в сохранении нынешнего порядка, обеспечить такой масштаб манипуляций общественным мнением, предвыборными и выборными процедурами, включая подсчет голосов, который обеспечит им сохранение у власти.
Каким бы способом ни сформировалась новая правящая команда, главный и первый стратегический вектор ее действий – разграничение власти и собственности и обеспечение равенства всех перед законом. Это процесс, который может осуществляться только при наличии жесткой и последовательной политической воли авторитарным (что не значит незаконным) путем. Укоренение этого разделения создаст условия для постепенного вызревания остальных институтов гражданского общества и правового государства. Второй вектор – проработка и осуществление процедуры «цивилизованного развода» с Кавказом, без чего формирование современного динамично развивающегося общества в России также невозможно.
Список литературы
Афанасьев М.Н. Качество государства – главная проблема России // Прогнозис. – 2008 — № 1 (13).
Афанасьев М.Н.Клиентелизм и российская государственность // http://www.i-u.ru/biblio/archive/afanasev_klientism/10.aspx
Васильев Л.С. Протогосударство-чифдом как политическая структура // Народы Азии и Африки. — 1981.- № 6.
Васильев Л.С. Становление политической администрации (от локальной группы охотников-собирателей к протогосударству-чифдом) // Народы Азии и Африки. – 1980 — № 1.
Глуховский Д. Дмитрий Глуховский об откатах, светской жизни и Ридли Скотте. Интервью. http://mainpeople.ru/news/:0/2530/
Гроций Г. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1994.
Дерлугьян Г. Современное национальное государство и очередная капиталистическая глобализация // 21-րդ ԴԱՐ, — 2004 — № 4 (6).
Илларионов А. Силовая модель. Выступление на слушаниях комитета по иностранным делам Палаты представителей США «От конкуренции к коллаборационизму: укрепляя отношения США и России». http://www.iea.ru/siloviki_model.php?id=33.
История политических и правовых учений. М., 2000.
Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004.
Мартыненко О.В. Российские преобразования в терминах общественно-экономических формаций // Гуманитарные знания как условие прогресса науки и общества. Мурманск, 2008.
Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права. М., 2001.
Нерсесянц В.С. Философия права. М., 2005.
Пастухов В. ФСБ: история успеха. http://www.polit.ru/institutes/2010/02/21/mistake.html
Пионтковский А., Кондауров А. Как нам победить клептократию. http://www.grani.ru/Politics/Russia/Election/m.182264.html
Рыженков С. Российский политический режим: модели и реальность. Лекция. http://www.polit.ru/lectures/2008/10/02/lecture.html
Скобов А. Феодальное раздробление. http://www.grani.ru/opinion/skobov/m.182153.html
Феодальная Россия. От редакции. http://www.vedomosti.ru/newspaper/article/245904/feodalnaya_rossiya
Фисун А. Побочное дитя политических эгоистов. http://new-day.com.ua/?id=2134
Фурман Д. И невозможное возможно. Почему Россия не Казахстан // Независимая газета. 05.10.2007.
Фурман Д. Проблема 2008: общее и особенное в процессах перехода постсоветских государств. Лекция. http://www.polit.ru/lectures/2007/10/19/furman.html.
26. Черных Е. Как Гитлер выводил Германию из кризиса // Комсомольская правда. 01.07.09.
Шалютин Б.С.К вопросу о происхождении права// Вестник Курганского университета. — Серия «Гуманитарные науки». — Вып. 5. — Курган, 2009.
Шалютин Б.С. О собственной, непроизводной, природе юридической регуляции (против позитивизма и юснатурализма) // Философия права в России: Теоретические принципы и нравственные основания. СПб, 2008 г.
Явлинский Г. Политические свободы и экономическая модернизация. Почему без первого не может быть второго? //http://finam.fm/archive-view/3010/
[i] Достаточно напомнить про такие «науки» как «научный коммунизм» и «научный атеизм».
[ii] Речь идет о существовании открытом, а не о том, что отдельные исследователи писали втайне, «в стол».
[vii] Нельзя, как известно, купить ум, совесть, любовь и т.п. Отношение человека к его способностям или чувствам, в целом к тому, что неотчуждаемо, не подпадает под понятие собственности.
[viii] Генезис и развернутое описание первичного права см. (27; 28).
[ix] Основные идеи сформулированы Э. Сервисом и М. Салинзом. По-русски изложение см. (4; 5; 13)
[x] То есть не имеющего централизованного управления.
[xi] Ставшая классической статья Чарльза Тилли так и озаглавлена: “Становление войны и государства как организованная преступность”. См.: Tilly Charles, “War Making and State Making as Organized Crime,” // Peter Evans, Dietrich Rueschmeyer, Theda Skocpol (eds.) Bringing the State Back In, Cambridge, Cambridge University Press, 1985, pp. 169-191.
[xii] Н. Рыжков, бывший глава советского правительства, анализируя причины краха СССР, сказал примерно так: «Нас всегда учили, что идеология это надстройка. А оказалось, что идеология – базис». Цитирую по памяти, к сожалению, мне не удалось найти текста этого выступления. Но ручаюсь не только за смысл, но и за близость к тексту. Меня тогда, в начале 90-х, поразила не столько сама мысль, до которой я уже тоже догадывался, сколько категориальная четкость формулировки, показавшаяся удивительной в устах вовсе не теоретика, а чистого «хозяйственника». Склонен думать, что Н. Рыжкову никто это не подсказал, так как политически рядом с ним были догматики от марксизма, которому этот тезис прямо противоречит. И как раз умный и не в такой степени, как профессиональные идеологические чиновники, «зашоренный» хозяйственник вполне мог, наблюдая, как именно крах идеологии в период «гласности» стал непосредственной причиной падения режима, понять и сформулировать этот совершенно верный общетеоретический тезис.
[xiii] В его марксистском понимании. Сегодня распространено более широкое понимание капитализма – как всякого вложения средств, приносящего прибыль.
[xiv] Директор Центра СНГ Института Европы РАН, доктор исторических наук, профессор.
[xv] Статья написана до объявления «преемника». Впрочем, для теоретического анализа это объявление ничего не меняет.
[xvi] С апреля 2000 г работал в качестве советника Президента России по экономической политике. В конце 2005 г. подал в отставку.
[xvii] Данные на конец 2006 г. А. Илларионов ссылается на исследования известного социолога О. Крыштановской.
[xviii] Термин капитализм Вебер здесь использует в более широком, чем марксистское, значении. См. примечание 13.
[xix] Директор по стратегиям и аналитике ГК «Никколо М», доктор социологических наук.
[xx] Таблица в более простом для восприятия виде дана по (13, 227). Оригинал см. (2).
Автор описывает становление права как условия и фактора перехода от замкнутых досоциальных групп, находившихся в состоянии войны всех против всех, к базирующимся на экзогамии дуально-родовым социальным альянсам. Юридическая регуляция исходно включает начала суда, нормативности, и договора, а также принуждения, реализуемого через институт взаимного заложничества, исходно формирующийся на основе экзогамного брака.
The author describes the origin of law as a condition and a factor of transition from closed presocial groups, which stayed in a condition of war of everybody against everybody, to double-clan social alliances based on exogamy. Legal regulation initially includes the principles of court, normativity, contract, and also compulsion which is carried out through the institute of mutual hostage, initially formed on basis of exogamy marriage.
Keywords: Law, origin of law, origin of society, hostage.
В силу многообразия подходов к проблеме правогенеза, представление новой позиции требует хотя бы краткой «инвентаризации» существующих. За основание классификации возьмем время появления права в соотнесении с этапами человеческой истории. Тогда возможны три основных варианта: ubi societas, ibi jus est (где общество, там право, т.е. право возникает вместе с обществом); ubi civitas, ibi jus est (где государство, там и право, т.е. право возникает вместе с государством); право возникает позже, чем общество, но раньше, чем государство[1].
Вариант «где общество, там право»весьма распространен[2]. Схема обоснования, если опустить нюансы, базируется на двух посылках: а) право – один из нормативных способов социальной регуляции, специфичный тем, что его нормы принудительны; б) общество невозможно без нормативно-принудительной регуляции. Утверждение о том, что именно принуждение специфицирует правовую норму, привычно, особенно отечественному читателю, однако именно оно, прежде всего, вызывает сомнение.
Мать запрещает двухлетнему ребенку трогать розетку и поддерживает вербально сформулированную норму физическим принуждением. Странно было бы назвать эту норму правовой. Еще пример — табу, которое принудительно, но опирается на «…чувство… ужаса перед неведомой опасностью, которую навлекают некоторые действия людей на коллектив…»[3], то есть на иррациональные основания. Вряд ли можно усомниться, что иррациональные нормы являются неюридическими[4]. Подобные примеры показывают, что даже если общество невозможно без принудительных норм, это не значит, что оно невозможно без права[5].
Сторонники этатистской позиции возникновения права вместе с государством[6] обычно не утруждают себя доводами, и даже в серьезных исследованиях она часто формулируется как постулат[7]. Как правило, и оппоненты, опуская логические основания, лишь указывают на примеры догосударственной регуля-
6
ции, носящей (по их мнению) правовой характер[8], или на неприемлемые (с их точки зрения) следствия этатизма. Н. Рулан, например, показывает, что наделение государства «исключительным правом на право» есть выражение европейского этноцентризма и по сути близко к расизму[9]. В.С. Нерсесянц отмечает, что в этой методологии произвол государства признается правом[10], что эта концепция легко подгоняется под потребности любой доктрины и практики[11], что властным приказом решаются научные задачи отличения права от неправовых явлений[12] и т.д. Возможно, критикам просто неловко полемизировать с аргументами XVII века, ибо с тех пор ничего существенного не добавлено. Но распространенность представления о синхронном возникновении права и государства заставляет все же вспомнить эти доводы, ясно изложенные Гоббсом.
Гоббс писал, что исполнение законов может обеспечиваться только силой[13], что для обеспечения справедливости и соблюдения соглашений «должна быть какая-нибудь принудительная власть, которая угрозой наказания… принуждала бы всех… к выполнению соглашений… Такая власть может появиться лишь с основанием государства»[14], единственно способного гарантировать соблюдение ограничений, которые «противоречат естественным страстям»[15]. В свете общеизвестного сегодня, но неизвестного во времена Гоббса факта существования социального принуждения задолго до государства, его аргументация теряет силу.
Возникновение права между становлением общества и формированием государства утверждают Г. Кельзен, Г. Берман, Р. Давид, Н. Рулан, А.В. Поляков, Т.В. Кашанина и другие. Но никакого единства в вопросах о том, с чем именно было связано возникновение права, и каковы его первые проявления не существует. Абстрактное теоретизирование здесь бесполезно. Единственный путь, как удачно формулирует В.М. Сырых, — «обстоятельный анализ истории регулирования отношений», в том числе «в условиях родового строя»[16]. Попробуем этот путь совершить.
Доправовой мир: парохиальный альтруизм.
В природе при объединении особей в целостные группы всегда существует фундаментальная оппозиция «свой – чужой (враг)». Всякая угроза извне включает механизм, мобилизующий группу на отпор врагу. Такова, например, уже природа иммунитета или муравьиных войн. У шимпанзе, чье поведение нам особенно интересно в силу их близости к человеку, «агрессия является основной формой взаимодействия между сообществами»[17]. Нескольких самцов из одной группы нападают на одинокого самца из другой с вероятностью 100 %[18]. Шимпанзе практикуют патрулирование границ, рейды на сопредельную территорию для убийства чужих самцов. Имеют место и битвы «группа на группу»[19], в результате чего группа-победительница расширяет контролируемую территорию, а побежденная группа иногда вообще исчезает[20].
Говоря о людях, наука после Гоббса поправляет его картину «войны всех против всех» лишь в размере базовых групп: это были не малые семьи, а общности в несколько десятков человек[21], далее
7
называемые родами[22]. Эту войну демонстрируют сохранившиеся сегодня архаические культуры. Этнографы 19-20 веков фиксируют у австралийских аборигенов «внезапные нападения на вражескую стоянку…, целью которых было полное истребление врага»[23]. Так называемую «охоту за головами», по сей день практикуют папуасы этноса асмат (Новая Гвинея). «Согласно местному обычаю, инициация… мальчика в деревне требует в качестве необходимого условия приобретения очередного трофея — головы кого-либо из мужчин другой общины… Еще сравнительно недавно охота за головами практиковалась и другими этносами Новой Гвинеи…, а также жителями островов Микронезии и Меланезии в юго-западном секторе Тихого океана[24]». В древности эта жуткая картина была типичной. Исследования последних лет показывают, что среди охотников-собирателей война была очень частой причиной смерти. «Доля смертей от межгрупповых конфликтов в общем уровне смертности, возможно, превышала аналогичную долю среди европейцев в агрессивном 20-м столетии»[25], по подсчетам С. Боулса она могла составлять до 30%[26].
Если у животных межгрупповая вражда опирается на естественные законы, у людей они дополняются особым культурным механизмом идентификации своих и чужих – т.н. псевдовидообразованием[27]. «В очень многих языках «аборигенов» собственное племя обозначается попросту словом «человек». Тем самым лишение жизни члена соседнего племени не рассматривается как настоящее убийство![28]» В древних обществах «враги – не люди, а животные»[29]. «Отсутствие каких-либо моральных и этических обязательств перед «чужаками»… и вытекающие отсюда наивно-жестокое, инфантильное пренебрежение ценностью человеческой жизни — вот те черты, которые оказываются общими для всех теx анархических обществ Африки, Южной Америки и Океании, которые прошли перед нашими глазами»[30].
Известно, что «война усиливает внутреннюю сплоченность общества»[31]. Недавно генетики показали, как эта зависимость работает в качестве эволюционного фактора, приводя к слиянию группы индивидов в сверхорганизм, основанный на альтруистической кооперации[32]. Описано развитие обусловленного войнами между группами так называемого парохиального альтруизма, т.е. комплекса, с одной стороны, парохиализма (враждебности к чужим) и, с другой стороны, альтруизма по отношению к своим[33]. При этом если, например, у пчел или муравьев альтруизм реализуется биохимически, то у людей его механизмом выступает сопереживание, способность к которому у человека развита гораздо более чем у кого-либо[34]. Оказывается, «доброта, альтруизм, взаимопомощь изначально были неразрывно связаны… со склонностью к межгрупповым конфликтам, войнам, с враждебностью ко всем, кто не с нами»[35].
Внутри группы формируется мощнейшее мы и превращает группу в своего рода супер-организм, скрепленный пронизывающими всех индивидов общими эмоциональными состояниями. Показателен вывод Ф. Маерса: «Концепция эмоций у пинтупи[36] представляет самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с другими в такой степени, как
8
будто другие составляют часть его самого»[37]. Посягательство на сородича извне ощущается членом рода как посягательство на него самого. «Когда требовалось отдать жизнь за честь клана, тлинкит[38] без колебания шел вперед, не зная страха, безоружный, готовый принять смерть от ожидающих его копий или ружей»[39].
Итак, в доправовом человеческом мире сложилось два противоположных типа отношений: война, страх и ненависть – между родами; братство, альтруистическое сопереживательное единение – внутри рода.
Замирение. Первое общество.
Сегодня распространен взгляд о возникновении права в сфере межродовых отношений[40]. Однако он развивается в контексте европейского средневековья, когда человечество давно прошло начальную «правовую школу», и социальная ткань сохранила укоренившиеся в ней предпосылки и простейшие элементы права. Нас же интересует первичное правообразование, происходившее несопоставимо раньше и сложнее, но, как мы попытаемся показать, тоже в межродовом пространстве.
Внутри рода право возникнуть не могло, т.к. процедура разрешения конфликтов должна была восстанавливать нарушенное эмоциональное единство и, следовательно, представлять собой не юридическое рассмотрение, способное ослабить род[41], а «полюбовное примирение»[42]. Гипотеза же межродового возникновения права прежде ставит вопрос, почему и как «абсолютно враждебные группы»[43], могли перейти к взаимному поведению на основе хотя бы каких-то общих правил. Сделать шаг к его решению нам позволит обращение к другой, очень крупной, проблеме – проблеме границы между природой и обществом.
В марксизме, например, единой позиции относительно этой границы нет[44]. Наиболее распространен взгляд Ю.Семенова, в котором, видимо, верно лишь то, что не ново[45]: что общество начинается с экзогамии (Леви-Строс), а также то, что базирующаяся на экзогамии общность состояла из двух родов (Тайлор). В мире же именно концепция Леви-Строса (1949 г.) если не общепринята, то общеизвестна, и именно с ней в первую очередь соотносятся все серьезные исследования в этой области.
«Запрет инцеста[46] – это то, где природа превосходит себя[47]». «Мы знаем, какая функция выполнялась запретом на инцест в примитивных обществах. Выталкивая… дочерей и сестер из единокровной группы и предписывая им замужество с членами другой, он создавал узы альянса между этими природными группами, первого союза, который можно назвать социальным. Запрет на инцест, таким образом, есть базис человеческого общества, в смысле он есть это общество[48]». Эндогамная группа воспроизводится на чисто природных основаниях, требующих двух разных лиц противоположного пола, и ее связывает биологическое родство. Рождение человека в условиях экзогамии подразумевает столь же необходимую связь двух групп. Эта связь носит уже социальный характер. Происходит «замена системы кровного родства биологического происхождения социальной системой отношений свойства»[49].
Если возникновение общества связано с экзогамным преодолением замкнутости малых групп, то вопрос о переходе от абсолютной межгрупповой вражды к неким правилам трансформируется в вопрос о возникновении экзогамии. Логика такой трансформации подкрепляется тем, что, как
9
известно, именно экзогамное взаимопроникновение выступает основой мирных межгрупповых отношений[50], без которых, разумеется, установление каких-либо норм невозможно.
В длящейся с XIX века дискуссии о происхождении экзогамии и рассматривающегося в неразрывной связи с ней инцестуального табу стороны преуспели лишь в сокрушительной критике позиций оппонентов. Между тем, сравнительно недавно было сделано удивительное открытие, дающее ключ к решению этой загадки. Феномен экзогамии был обнаружен у обезьян[51]! Кажется, это открытие полностью разрушает концепцию Леви-Строса. Некоторые серьезные антропологи уже поторопились – и напрасно – назвать ее заблуждением, отмечая, что «экзогамия в этом случае никоим образом не связана с установлением межгрупповых альянсов»[52].
Если исходить из того, что экзогамия с момента появления существовала в дальнейшей прогрессивной эволюции непрерывно, то действительно возникновение межгрупповых социальных альянсов с ней не связано. Но эта непрерывность не только ниоткуда не следует, а противоречит фундаментальным свойствам того мира, который существовал между поздними животными предками людей, с одной стороны, и обществом, с другой. Удивительно, что в антропологии и социальной науке сохранился нетронутым наивный взгляд, согласно которому этот мир рассматривается как некий переходный период. Неотрефлексированная методология переходности очень мешает пониманию генезиса и человека, и общества, и права.
Этот постживотный мир[53] существовал несколько миллионов лет. Трактовка его как переходного не корректна не только потому, что нескромно считать миллионы лет переходом, учитывая, что общество возникло лишь около ста тысяч лет назад (а человек современного облика – около двухсот). Главное в том, что способ существования, который начали формировать уже наши последние предки-обезьяны и сохранявшийся все эти миллионы лет, как мы увидим, типологически, отличен и от животного, и от социального. В рамках постживотного мира происходила грандиозная эволюция и биологической организации индивидов[54], и культуры, и способов организации групп. Ограничимся здесь пояснением того, почему в постживотном мире должна была исчезнуть экзогамия, почему в период его кризиса она вернулась, и, наконец, в чем заключались те новые обстоятельства, в силу которых возродившаяся экзогамия стала фактором формирования межгрупповых союзов, а тем самым общества и права.
В животном мире базовой единицей бытия выступает биологический вид. И особи, и их группы существуют по генетически запечатленному видовому закону, заставляющему их работать на вид. Собственно говоря, вид – это и есть закон, воплощающий себя в особях и их группах. Поэтому устроенные согласно видовому закону особи и их объединения принципиально сходны, а различны лишь в деталях.
Становление постживотного мира означало разрыв жесткой связи между биологической организацией особей и их образом жизни, включая организацию сообществ. Постживотный мир не фиксируется генетически. Он начинается с того, что в изменяющихся природных обстоятельствах обезьяны начинают вырабатывать все больше и больше генетически не запрограммированных паттернов поведения. Уже не геном, а совокупность этих паттернов, число которых могло достичь нескольких тысяч[55], обеспечивает выживание. Значит, базовой единицей бытия оказывается не биологический вид, а постживотная группа, в предкультуре, а затем культуре[56] которой эти способы фиксируются, эволюционируют и на определенном этапе сами становятся фактором уже биологической эволюции, стимулирующим рож-
10
дение и отбор особей, более приспособленных к усвоению и развитию культуры.
Комплекс надприродных способов поведения, составляющий закон существования каждой группы, уникален и предполагает уже упоминавшийся тип групповой самоидентификации: мы = люди, а все остальные – нелюди. Индивид без группы не человек, его групповая-человеческая идентичность составляет ядро его психической организации. Соответственно, индивид всю жизнь живет в той группе, в которой родился. Женщина-человек не может вступить в брачный союз с кем-то извне, с «нелюдью», и группа людей не может принять «нелюдь» в «свои». Постживотный мир налагает запрет на экзогамные связи, которые более предпочтительные биологически, в силу чего экзогамия некогда и закрепилась на животной стадии эволюции.
Как и почему начал совершаться переход от малых замкнутых человеческих групп к более крупным объединениям? Превращение некогда самостоятельных единиц в элементы более сложных – общеэволюционная закономерность: над элементарными частицами надстраиваются атомные ядра, над атомами — молекулы, над одноклеточными — многоклеточные. Но конкретные механизмы всегда специфичны. Что именно обусловило вхождение рода «кирпичиком» в более сложное образование, построенное на иных связях?
Эволюционное давление в направлении укрупнения группы было обусловлено ужесточением межгрупповой военной конкуренции. Такие факторы как развитое вооружение, тактика боя и т.п. возникли намного позже, и решающим параметром, обеспечивавшим преимущество в «войне всех против всех», было численное превосходство. Но численность рода была ограничена, ибо связи, обеспечивавшие его целостность, не могли удержать группы большего размера. Возможность укрупнения общности открывалась только соединением родов.
Базирующаяся на соединении родов форма организации могла начать «вкрапливаться» в монородовой мир лишь в условиях его жесточайшего кризиса. В период стабильности постживотного мира враждебные группы стремились по возможности избегать друг друга, что приводило к заселению все более широких пространств. Но плотность конфликтов возрастала с обострением борьбы за ресурсы, вызванным заполнением пригодных территорий, сезонными факторами и рядом других отмечаемых антропологами обстоятельств. В результате начали складываться локальные ситуации постоянных боевых столкновений, доводящих враждующие группы до черты, за которой они уже не способны обеспечить самосохранение и самовоспроизводство. Новый мир формировался из осколков старого.
Аналогии этому процессу есть и сегодня: «…на одной и той же территории могут одновременно кочевать группы, относящиеся к разным общинам. Такие группы не связаны друг с другом сетью родственных уз, а порой члены той и другой даже говорят на существенно разных диалектах. В большинстве случаев в основе отношений между подобными группами лежит скрытый антагонизм, но если одна из них либо обе находятся в состоянии депрессии из-за своей малочисленности, группы могут объединиться и породниться»[57]. Однако для понимания сути процесса нужны не аналогии, а экспликация общей логики.
Еще раз обратимся к общесистемным закономерностям. Всякий эволюционный скачок означает возникновение новых регуляционных механизмов, ограничивающих или блокирующих прежние. Поэтому если ослабевают более поздние регуляторы, прежние возрождаются. При кризисе денежного обращения возрождается натуральный обмен, при кризисе централизованной власти образуются конкурирующие центры силы[58] и т.д. У обезьян существовал механизм экзогамного перехода самок в другую группу. Развитие постживотного мира его заблокировало. Кризис монородовой организации ослабил блокировавшие экзогамию культурные механизмы, что привело к ее возрождению.
Если у обезьян экзогамия состоит лишь в том, что, став взрослыми, «большинство самок эмигрируют»[59], то у людей на ее базе возникли межгрупповые союзы. Это произошло в силу сформированного постживотной эволюцией монолитного единства группы. К тому, что о нем сказано выше, сделаем важное дополнение. Каждая замкнутая общность обладала культурным комплексом, не только уникальным, но и подчеркнуто отличным от соседей, как это всегда бывает у враждебных групп[60]. Соответственно, принадлежащий группе индивид был персонифицированным носителем этого комплекса и репрезентировал ее вовне.
11
Принятие его, следовательно, было тем самым и принятием его группы, преодолением вражды и замирением.
Однако обусловленное экзогамией межгрупповое замирение породило новую опасность. У обезьян эмигрирует большинство самок, но не все. На стадии формирования человеческой экзогамии, аналогично, часть женщин входила во внутригрупповые, а часть – в межродовые брачные пары. Ранее внутриродовая конкуренция за женщин, между «своими», носила относительно мирный характер. Ее исход, вероятно, зависел от выбора женщины. Теперь конкуренты могли принадлежать к разным родам. Серьезный конфликт представителей разных родов не мог не перерастать в межродовой. Конкуренция за женщин была постоянным фактором возникновения конфликтов, с высокой вероятностью переходивших в вооруженные. В архаических культурах этот фактор по сей день остается одной из наиболее частых причин кровавых столкновений[61]. Один из самых ярких примеров – длившаяся несколько лет война между входившими в число наиболее могущественных тлинкитских родов северным кланом кагвантан и нанъяайи Стикин-куана[62], что вызывает ассоциации с Троянской войной, возникшей, согласно преданию, по той же причине.
Итак, возрождение экзогамии привело к сексуальной конкуренции между мужчинами, принадлежащими к разным группам, постоянно порождавшей конфликты, практически неразрешимые и потому провоцировавшие войну, чреватую взаимным уничтожением. Именно в этих обстоятельствах, видимо, и возникло табу на инцест – как фактор, снимавший эти конфликты, препятствовавшие межродовому замирению.
Понимание того, что инцестуальное табу возникло как фактор именно меж, а не внутриродового примирения, вопреки восходящей к Фрейду и наиболее принятой в России в версии Ю. Семенова гипотезе, позволяет ответить на вопрос, очень важный для понимания характера первоначальной регуляции отношений родов, скрепленных в надродовую общность: сколько родов в нее входило? Была ли она дуально-родовой, как думал Тайлор, или, как считает, например, Чепис[63], их количество не было внутренне ограничено?
Если общность содержит более двух родов, инцестуальное табу бесполезно, поскольку сохраняется порождающая межродовые столкновения ситуация, когда за принадлежащую к одному роду женщину могут конкурировать мужчины из всех других родов данной общности. Правда, спасти такой союз могло бы быть сопровождающее табу предписание искать партнера не в любом другом, а в одном конкретном входящем в группу роде. Заметим, что Леви-Строс описал как раз такое, запрещающее-предписывающие, брачное правило, что дополнительно подтверждает выполнение инцестуальным табу функции именно межродового замирения. Однако если инцестуальное табу в рамках дуально-родовой группы содержит 2 бита информации, то предписывающее правило для группы из трех родов – 4, не говоря уже о еще более крупных объединениях. Прыжков через ступени в эволюции не бывает. Полиродовые объединения на базе запрещающе-предписывающих брачных правил возникли позже, в результате слияния дуально-родовых общностей, которые и стали простейшими, исторически первыми обществами. Возникнув, дуально-родовой тип организации вытеснил монородовой постживотный мир, поскольку каждая группа имела в сравнении с обособленным родом мощнейшее преимущество в военной конкуренции – двукратное численное превосходство.
Институт заложничества как историческое основание права
В сохранивших родовую структуру обществах мы и сегодня видим, насколько сплоченной единицей является род. При этом этнографы фиксируют, что в дуальных общностях отношения между половинами выражаются «как в тесном сотрудничестве, так и в скрытой вражде»[64]. Ясно, что в первичных дуально-родовых общностях межродовые отношения пронизывала напряженность[65]. И хотя наиболее глубокий тип конфликтов был заблокирован инцестуальным табу, постоянное межродовое общение не могло не порождать искр. Учитывая, что ранее всякое посягательство на сородича влекло жесткий отпор, дуально-родовая общность могла обрести устойчивость только при формировании высоконадежного институционального механизма разрешения конфликтов. Прежние
12
– внутриродовые – конфликты были межиндивидуальными, с которыми научились справляться уже человекообразные обезьяны[66]. Здесь же сами конфликты обретали социальную, институциональную природу, и соответствующим должен был быть и механизм их разрешения.
Механизм, впервые указанный Тайлором — «миротворчество женщин, которые принадлежали к одному роду как сестры, а к другому как жены»[67], — мог быть эффективен лишь в случае мелких конфликтов, не связанных со значительным ущербом для рода. Во-первых, статус «мирительниц» был недостаточен для разрешения межродового конфликта; безусловно, в принятии решения должны были участвовать лидеры родов. Во-вторых, причинение значительного вреда одним родом другому не могло оставаться для первого без последствий.
Механизм разрешения конфликтов, занявший место кровавых столкновений, должен был начинаться с действия некоторого чрезвычайно мощного фактора, который блокировал военный ответ на нанесенный ущерб. Следы этого фактора остались в современных системах правоотношений.
Г. Радбрух утверждает: «Не договор обязывает, а закон обязывает по договору[68]». Эта позиция, спорная вообще, несомненно ложна по отношению к залоговым договорам. Залоговый договор есть негосударственная институционализация принуждения. Принуждающей инстанцией, способной угрожать санкцией и ее исполнить, выступает залогодержатель. Залоговый договор — реликт догосударственных правоотношений.
Крупнейшие исследователи права считали первым в истории предметом залога людей[69]. «Заложничество как гарантия исполнения – очень древний институт, столь же универсальный как война и месть»[70]. В близком будущее нас ждет бум исследований феномена заложничества, которое представляло собой в истории нечто несопоставимо большее, чем особый вид договоров, а «было в первую очередь социально-политическим институтом»[71]. Кроме отмеченной Паундом универсальности распространения, оно было едва ли не универсально по функциям.
Древние доминировавшие над окружением политии брали в подчиненных обществах заложников из числа вождей, их детей или иных ближайших родственников. Уже при Саргоне Древнем (24-23 века до н.э.), покорившем Месопотамию, представителей подчиненных «знатных номовых родов держали при дворе властителя в качестве почетных заложников»[72]. То же делали древние египтяне[73], римляне[74], ирландцы[75], инки[76], золотоордынские ханы и русские цари[77]. Описанная практика была повсеместной. Сформированным таким способом образованиям удавалось достичь стабильности и политического единства. Так, подчиненные Саргоном номы формально «сохранили свою внутреннюю структуру, но фактически отдельные энси превратились теперь в чиновников, ответственных перед царем»[78]. В Египте «Аменхотеп II[79] вывез из Азии 232 сына и 323 дочери местных вельмож. Подобные меры обеспечивали полную покорность провинциальных властей… местные царьки были лишь… «чиновниками»[80]. Примеры легко умножить.
Наряду с «вертикальным» заложничеством, с позиции власти, этот институт действовал и в варианте «горизонтальном» — при равенстве сил
13
сторон[81]. Здесь заложничество было взаимным и добровольным[82]. От китайского двора, например, в степь посылались принцессы, предназначенные в жены вождям кочевнических объединений[83], а ко двору императоров посылались сыновья вождей хуннов[84]. Римляне не только брали, но и отправляли заложников вестготам и гуннам[85]. Модификацией заложничества выступал институт династических браков, который был «важным регулятором взаимоотношений мира цивилизации и мира степных кочевников» [86]. «Этот тип заложничества действует скорее как мост, связывающий суверенные страны, а не как свидетельство шантажа»[87].
«Горизонтальное» заложничество описано и на догосударственной стадии развития: у германских племен[88], на Аляске у тлинкитов[89], у аборигенов Южной Америки[90], у мундугуморов Новой Гвинеи[91] — представителей одной из наиболее ранних из существующих сегодня культур, — и у многих других. «Обмен заложниками, является архетипической формой… урегулирования межплеменных отношений»[92].
Есть две группы функций горизонтального заложничества. Первая связана с обеспечением мира. Обмен заложниками – «обычный метод разрешения проблем между кланами или племенами после войны»[93], он обеспечивает и саму процедуру замирения[94], и дальнейшее поддержание мира. Вторая группа функций – гарантия конкретных обязательств: «Без них [заложников – Б.Ш.] не обходился ни один договор, ни одна крупная сделка[95]». Понятно, что логически, функционально и хронологически первичной выступает функция обеспечения мира, поскольку в его отсутствие никакие другие обязательства невозможны: inter arma leges silent[96]. При этом гарантия через заложничество произвольных обязательств показывает, что это был не просто акцессорный договор, а универсальный институт, обеспечивавший саму возможность установления договоров.
Горизонтальное заложничество в догосударственной истории образовывало мощный социальный институт, связывавший относительно автономные общности в «замиренную среду», внутри которой становились возможны самые разные межгрупповые взаимодействия. Инструментом, обеспечивавшим это «замирение» выступала возможность взаимного принуждения. Впоследствии этот институт был интегрирован в формирующиеся системы государственной власти, одним из механизмов становления которой он и явился. Если историческая вершина заложничества – его участие в формировании государства, которое сначала превратило заложничество в свой механизм, а затем заменило его иными механизмами, вытеснив из магистрального исторического русла в зону социальных патологий, то у основания этого грандиозного института лежало возникновение экзогамии.
Понимание того, что заложничество имманентно человеческой экзогамии, не очень ново. «Поскольку кланы были экзогамными, каждый из них давал заложников некоторым другим. Этими заложниками выступали женщины, покидавшие свой клан при вступлении в брак»[97], — пишет, например, Х. Джонсон, ссылаясь на раннюю работу крупного американского антрополога У. Уорнера, который, видимо, первым указал на эту связь.
14
Что касается генетического аспекта, то в качестве иллюстрации единства происхождения заложничества и экзогамии в процессе становления дуально-родовой организации можно интерпретировать обычай «копара» (долг), сохранившийся в Австралии. С его помощью учитываются «долги», возникающие между членами двух половин племени, причем «копара» могут взаимно аннулироваться. При этом право кровной мести может быть удовлетворено указанием на какую-либо не возмещенную «копара». Тогда конфликт улаживается, в знак чего происходит временный обмен женами между членами обеих групп, который означает, что смерть не будет отомщена[98].
Впрочем, приведенный пример – не более чем иллюстрация. Аргументация же состоит в том, что люди (первоначально – женщины), ушедшие в род брачного партнера, в случае серьезного межродового конфликта не могли не оказываться в роли заложников. Они выступали своего рода «болевыми точками» родового субъекта, отчужденными от него и полностью находящимися во власти контрагента. Смерть или страдание заложников есть одновременно страдание всего того единства, от которого они оторваны, и, следовательно, беспрепятственная возможность причинения им смерти или страданий открывает канал принуждающего воздействия на волю противостоящего субъекта. В силу этого взаимное заложничество и стало фактором, причем высочайшей степени надежности, который блокировал возможность превращения конфликтов в войны между родами, соединенными экзогамными связями, и тем самым обеспечивал устойчивость первой социальной общности – дуально-родовой группы.
Комплекс первично-правовой регуляции
Существование дуально-родовой общности опиралось на равновесие между родами. Именно нарушающий его конфликт требовал институционального разрешения и восстановления равновесия. Для этого необходимо было установление факта нанесения ущерба, установление виновного, что невозможно без реконструкции ситуации конфликта, а также принятие решения о том, как именно равновесие должно быть восстановлено[99]. Процедура, в рамках которой устанавливается факт нанесения ущерба, виновный, размер и форма компенсации и т.п., на современном языке называется судебной процедурой.
Какими бы разными и странными для нас ни были формы древнейшей судебной процедуры, они могли выполнить свою сущностную функцию – «заменить насилие дискурсом»[100] – лишь при обеспечении конституирующего суд условия, согласно которому «стороны равны в том смысле, что они располагают полной свободой в представлении аргументов и доказательств[101]». Судебная процедура есть процедура разрешения конфликта посредством равноправного аргументационного противостояния сторон. Если стороне не дается возможность высказать ее аргументацию, у нее остается только одна возможность отстаивать свои позиции – с оружием в руках.
Процедура судебного разрешения конфликта является элементом (может быть – центральным, это обсуждаемо, но лишь элементом) внутри системы, без которой эта процедура существовать не может, как не может существовать сердце без организма.
Сегодня, например, международные или третейские суды возникают на основе договоров. Выражаясь метафорически можно, конечно, сказать, что между половинками дуально-родовой общности существовал договор о суде, который гарантировался заложниками. Однако лучше с этой неудачной метафорой расстаться, поскольку люди ко времени начала исторически первичного формирования судебной процедуры не обладали способностью заключения договоров. Эта способность не предшествовала становлению судебной процедуры, а развилась вместе с ней как один из аспектов общей способности к рациональной регуляции поведения.
Судебная процедура может существовать только в неразрывной связи с правилом или нормой[102], устанавливающей эту процедуру. Правила могут, в свою очередь, быть установлены властью или договором, или же складываться в ходе исторического процесса, как это и было с правилом суда. При этом, в отличие, например, от поведенческих паттернов типа табу, правило суда носило рациональный характер: его реальные основания и последствия несоблюдения адекватно понимались древними людьми.
15
В то же время, первичная судебная процедура несла в себе и договорное начало. Дело в том, что не существовало силы, способной заставить род выполнить решение, принятое в рамках этой процедуры. Следовательно, принятое решение всегда включало в себя не только, например, санкцию, но и межродовой договор о ее исполнении.
Таким образом, в отношениях между родами в рамках дуально-родовой общности сложился совершенно новый регулятор поведения. Он включал в себя комплекс взаимосвязанных моментов: договор, нормативность, суд и принуждение.Именно наличие такого комплекса, то обстоятельство, что эти моменты генетически и функционально предполагают друг друга, и позволяет говорить о новом системно организованном типе социальной регуляции.
Г. Харт попытался указать на те свойства, которые с точки зрения «любого образованного человека» являются общими для различных правовых систем[103]. Мы упростим задачу для «любого образованного человека» и сформулируем вопрос иначе: «Назовите регулирующий социальную жизнь механизм, элементами которого являются договор, нормативность, суд и принуждение?» Едва ли можно усомниться, что ответ будет: «Право». Везде, где есть эти четыре компонента, наличие юридической регуляции несомненно. Везде, где существует право, эти компоненты присутствуют. Более того, развитие юридической регуляции не добавило к ним почти ничего типологически нового, хотя, разумеется, расширялся круг и появлялись новые типы субъектов юридических отношений, менялось содержание норм, возникали специализированные структуры, берущие на себя выполнение имманентных юридической регуляции функций: парламент, суд, полиция и т.п. Однако все системообразующие, в совокупности конституирующие право элементы сформировались в неразрывной связи друг с другом как атрибутивная сторона и одновременно фактор становления социальности в ее исторически первой форме – дуально-родовой общности.
О специфике юридических законов, социального бытия и homojuridicus
Существует онтологический вопрос о природе законов, не юридических, а открываемых физикой, биологией, лингвистикой и т.п. Вопреки ощущению, что юридические законы – нечто совсем иное, в действительности это лишь особая разновидность, причем наиболее развитая, в которой яснее всего видна сущность законов вообще, состоящая в том, что всякий закон есть ограничение.
Физиологический закон существования живого организма задает некий коридор, стены которого канализируют физико-химическое движение в интересах организма, блокируя огромное множество иных возможных взаимодействий. Аналогично действует комплекс инстинктов животного, образующий видовой закон его поведения. Как убегать от волка, заяц определяет сам, но то, что надо не приветствовать хищника, а удирать, записано в его генетических скрижалях.
Всякий эволюционный скачок есть появление законов-ограничителей, новых по типу и содержанию. Возникновение постживотного мира означало появление закона, организующего поведение людей так, чтобы оно обеспечивало сохранение группы, ставшей самостоятельной онтологической единицей. Действие этого закона опиралось на самосакрализацию группы и эмоциональное сопереживательное единение ее членов, псевдовидообразование, табуирование чужих и т.п. Мешавшие утверждению и развитию постживотного мира биологические регуляторы, в т.ч. механизм экзогамии, были заблокированы. Отметим здесь, что механизмы, обеспечивающие реализацию постживотных законов, носили эмоциональный характер. Два взаимосвязанных мощнейших вектора – любовь к своим и ненависть к чужим – исчерпывали собой стратегическую регуляцию поведения, по сути и создавая собой закон постживотного бытия.
Вершина дорациональной регуляции — инцестуальное табу. Однако табуирование всех конфликтогенных действий невозможно, а внутренний межродовой конфликт неразрешим средствами эмоциональной регуляции: энергетика мщения наталкивается на равную ей энергетику сопереживания заложникам, которые первыми пострадают при развертывании мести. Здесь и начинает формироваться рациональная процедура разрешения конфликта – судебная, на базе которой формируются и развиваются и процессуальные, и материально-правовые нормы — юридические законы. Юридические законы, как и всякие иные, несут в себе начало необходимости[104], возникающей не из физико-химических свойств, как в природе, не из эмоционального доминирования над биологическими потребностями культурно организованных содержаний, как в постживотном мире, а из
16
рационального согласованного межсубъектного само и взаимоограничения[105]. Именно этот абсолютно новый тип законов – устанавливаемых в рациональном межсубъектном диалоге (полилоге) специфицирует общество как особый, кардинально отличный от всего предшествующего, тип бытия. При этом законы постживотного мира не исчезают, а, согласно общей логике движения от низшего к высшему, трансформируются в обществе, в том числе используя возможности рациональности. Война всех против всех пронизывает всю социальную историю, меняются лишь ее субъекты: дуально-родовые общности, этносы, страны… Но каждая из этих единиц уже социальна, ибо несет внутри себя рационально-юридическое начало.
Важнейшей составляющей правогенеза было становление homo juridicus. Ранее индивид не имел рациональной регуляции поведения, принципиальные направленности которого детерминировалось эмоционально. Эмоция действует «здесь и сейчас». Юридическая регуляция требует размышления, предшествующего действию. На индивидуальном уровне она осуществляется как рационально-волевая. Воля, во-первых, блокирует непосредственно эмоциональную детерминацию, во-вторых, запускает и обеспечивает реализацию рационально принятого решения, даже превозмогая эмоциональное сопротивление. Воля есть механизм внутреннего принуждения, возникший как интериоризация (перевод во внутренний план) внешнего институционального принуждения. Вопрос об обязательности внешнего принуждения в рамках права, как известно, спорный. Но без способности к внутреннему принуждению юридическая регуляция невозможна. Наконец, субъект юридического поведения должен уметь соблюдать принятые обязательства и понимать ответственность в случае нарушения. Тем самым, он всегда несет в себе собственное прошлое. Эта способность лежит в основе формирования индивидуально-психического комплекса, который мы обозначаем словом Я. Таким образом, в процессе правогенеза формируются атрибутивные современному человеку способность к рациональной регуляции поведения, воля и сам феномен Я.
Заметим, что и сегодня человек не рождается как homo juridicus. Каждый повторяет пройденный родовым человеком путь и только с обретением к определенному возрасту соответствующих качеств становится полноценным субъектом юридических отношений. Отсутствие или частичная утрата – например, вследствие болезни – соответствующих способностей влечет снижение юридического и социального статуса.
* * * Итак, право возникло как условие и фактор перехода от замкнутых досоциальных групп, находившихся в состоянии войны всех против всех, к базирующимся на экзогамии дуально-родовым социальным альянсам. Именно оно сформировало новый тип законов, который конституирует общество. Правогенез стал также фактором антропогенеза в части формирования психической конституции современного человека. В последующей весьма извилистой правовой эволюции именно homo juridicus оставался важнейшей предпосылкой, позволявшей праву сравнительно быстро восстанавливаться после нередко раздавливавших его почти в ноль социальных порядков. Однако это уже другая тема.
[1] Формально возможны еще два варианта времени возникновения права: раньше общества и позже государства. Первый абсурден, второй в принципе допустим, но сегодня значимого места в дискуссиях о правогенезе не занимает, поэтому здесь не рассматривается.
[2] См., например, Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М., 2000, с. 17; Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972, с. 53-54; Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2001, с.329; Emerson R. W. Business Law. New-York, 2003, p.3., и др.
[3] Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август), с.8.
[4] Четвернин В.А. Введение в курс общей теории права и государства. М., 2003, с. 85-86.
[5] Несостоятельность доказательства не означает ложности тезиса, в пользу которого далее приводятся иные аргументы.
[6] Как отмечает И.Ф. Мачин, данная позиция излагается в большинстве отечественных учебников по теории государства и права (И.Ф. Мачин. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права / Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2001, с.327).
[7]Лейст О. Сущность права. М., 2008, с. 25; Алексеев С.С. Право. М., 1999,с. 39; Байтин М.И. Сущность права. М., 2005, с. 59 и др.
[8] Такими примерами наполнены работы по юридической антропологии и юридическому плюрализму (См., например, Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000; Ковлер А.И. Антропология права. М., 2002; Reisman W. M. Law in Brief Encounters. Yale University Press, 1999 и др.
[9] Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000, с. 20-22.
[10] В.С. Нерсесянц. Философия права. М., 2005.с.455.
[16] Сырых В.М. Логические основания общей теории права. Том 1. Элементный состав. М., 2004, с. 272.
[17] Crofoot M., Wrangham R. Intergroup Aggression in Primates and Humans: The Case for a Unified Theory // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p.184.
[18] Williams J.M., Ochlert G.W., Carlis J. V., Pusey A.E. Why do male chimpanzees defend a group range? Animal Behaviour. 2004. V. 68, p. 523-532.
[19] Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества : в 2 т. Т. 1: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М., 1994, с. 66; Boesch C., Crockford C., Herbinger I., Wiitig R., Moebius Y., Normand E. Intergroup conflicts among chimpanzees in Ta’i National Park: lethal violence and the female perspective. American. Journal of Primatology. 2008. V. 70, p.519-532; Wilson ML, Wrangham RW Intergroup relations in chimpanzees. Annual Revew of Anthropology. 2003. V. 32, p.363- 392; Watts D.P., Muller M.N, Amsler S.J, Mbabazi G, Mitani J.C. Lethal intergroup aggression by chimpanzees in Kibale National Park, Uganda. American. Journal of Primatology. 2008. V. 68, p.161-180 и др.
[20] Crofoot M., Wrangham R. Intergroup Aggression in Primates and Humans: The Case for a Unified Theory // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p.185.
[21] См., например, Бутовская М.Л. Мы и они: эволюция социальности в отряде приматов и проблема происхождения человеческого общества // OPUS: Междисциплинарные исследования в археологии. Вып. 1-2. М. 2002.
[22] Использование термина род в данном случае не бесспорно, но антропологическая терминологическая дискуссия здесь не уместна. Используемое словоупотребление не препятствует изложению основной концепции статьи.
[23] Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества : в 2 т. Т. 1: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М., 1994, с. 81.
[24] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь. 2008. Т.5. Вып.78, с. 243-244.
[25] Choi J.-K., Bowles S. The Coevolution of Parochial Altruism and War // Science. 2007. V. 318, № 5850, p. 636.
[26] Данные приведены по тексту расширенной версии доклада А.В. Маркова «Эволюция кооперации и альтруизма: от бактерий до человека» на IV Международной конференции «Биология: от молекулы до биосферы» (15.12.2009) // http://evolbiol.ru/altruism.htm
[33] Choi J.-K., Bowles S. The Coevolution of Parochial Altruism and War // Science. 2007. V. 318. № 5850, p. 636-640.
[34] Эмпирически это подтверждается, например, экспериментально установленным значительным превосходством ребенка в т.н. социальном интеллекте (базирующегося на сопереживании — способности понимать другого, предвидеть его действия и т.п.) над шимпанзе и орангутаном уже на том этапе, когда в решении «физических» задач обезьяны детям не уступают. См. Herrmann E., Call J., Hernàndez-Lloreda M.V., Hare B., Tomasello M. Humans Have Evolved Specialized Skills of Social Cognition: The Cultural Intelligence Hypothesis // Science. 2007. V. 317, p. 360–366.
[35] Марков А.В. Происхождение и эволюция человека // http://www.evolbiol.ru/markov_anthropogenes.htm.
[37] Myers F.R. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi Aborigines// Ethos. 1979. v. 7, p. 365.
[38] Тлинкиты — индейцы, проживающие на юго-востоке Аляски и прилегающих частях Канады.
[39] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993, p.329.
[40] См., например, Берман Г. Западная традиция права. М., 1994; Аннерс Э. История европейского права. М., 1994.
[41] Наиболее очевидно это применительно к экстремальному случаю: «Когда один член рода убивал другого…, роду, безусловно, наносился ущерб. Но убить убийцу означало нанести роду еще один такой же ущерб» Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август), с. 10.
[42] Выражение, использованное в близком контексте Р. Давидом. Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. М., 2003. С. 379.
[43] Выражение П. Сорокина (Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., Политиздат, 1992 г., с. 150.)
[44] К счастью, основоположники прямо не высказались по этому поводу, а то бы мы, конечно, «точно знали».
[45] Развернутую критику этой концепции см., например, Шалютин Б.С. Экзогамия: тайна происхождения и роль в конституировании человека // Саливоника. Курган, 2009, с. 135-146.
[46] Именно этот запрет является основным культурным механизмом поддержания экзогамии.
[47] Levi-Strauss C. The elementary structures of kinship. Boston. 1969, p. 25.
[48] Levi-Strauss C. Structural Anthropology, V 2. Chicago. 1983, p. 19.
[49] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001, с. 63.
[50] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993, p.328.
[51] Rodseth , L., Wrangham, R.W., Harrigan, A.M., and Smuts, B.B. (1991). The human community as a primate society. Current Anthropology, V.32, p. 221-241.
[52] Бутовская М. Тайны пола. Фрязино, 2004, с. 332.
[53] Более глубоким и правильным было бы назвать его постприродным. Однако такое название в контексте привычной оппозиции природа-общество неизбежно порождает массу вопросов и потому требует объемного методологического обоснования. Хотя такое обоснование опубликовано (см. Шалютин Б.С.Формирование экзогамии: от постприродного к социальному миру //Модернизация России: власть, общество, экономика. Курган, 2010, с. 46-59), его воспроизведение здесь увело бы слишком далеко от проблемы правогенеза.
[54] Сегодня известен не один десяток антропологических разновидностей, многие из которых существовали параллельно.
[55] Возможность этого еще 30 лет назад показалась бы фантастикой. Но с тех наука совершила революцию в представлениях о высших животных. Мы знаем, что человекообразные обезьяны могут несопоставимо больше, чем считалось ранее, вплоть до понимания и активного использования сотен и даже тысяч слов, грамматики и т.п. См., например, К. Ефремов, Н. Ефремова. Эти бонобо знают английский получше нас // Знание – сила. 2001, № 5.
[56] Вопрос границы между ними здесь не существен.
[57] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь. 2008. Т.5. Вып.78, с. 236.
[58] Подробнее об этом см. Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор // Вопросы философии. 2006. № 11, с. 27-46.
[59] Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p. 29.
[60] Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества // Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М., 1998, с. 39.
[61] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь. 2008 Т.5. Вып.78. С.242.
[62] Зорин А.В. Война между северными и кагвантанами и нанъяайи Стикина.
[63] Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p. 42.
[64] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001, с. 16.
[65] Отнюдь не идиллический характер отношений свойствá, реликт рассматриваемых давних времен, сохранившийся и в весьма развитых обществах, воплощен, например, в анекдотах, про большую любовь между зятем и тещей, невесткой и свекровью и т.п.
[66] Бутовская М. Л. Агрессия и примирение как проявление социальности у приматов и человека // Общественные науки и современность. 1998. № 6.
[67] Tylor E.B. On Method of Investigating the Development of Institution; Applied to Law of Marriage and Descent. Journal of Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1889. V.18, p.267.
[68] Радбрух Г. Философия права. – М., 2004, с. 161.
[69] См. об этом, например, Holms O. The Common Law. Boston, 1881, p. 248; Покровский И.А.История римского права. СПб., 1999, с. 383; Berger R. From Hostage to Contract. Illinois Law Review. V.35, 1940.
[70] Pound R. Jurisprudence. New Jersey, 2000, p. 185.
[71] Гринёв А.В. Туземцы-аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4, с. 128.
[72] Майоров И.И. Введение в историю Древнего Востока. Томск, 2003, с. 124.
[73] Jonathan F. Vance (ed.), Encyclopedia of Prisoners of War and Internment. Santa Barbara, Denver, Oxford, 2000, p. 81; Волков А.В. Загадки Финикии. М., 2004. С. 113.
[74] Hammer E., Salvin M. The Taking of Hostages in Theory and Practice // The American Journal of International Law, V. 38. № 1, p. 20.)
[75] Лики Ирландии. Книга сказаний/Пер., сост., коммент. С. Шабалова. М., СПб, 2001, с. 135.
[77]Гринёв А.В. Туземцы-аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4, с. 128. См. также Slezkine Y. Arctic mirrors: Russia and the small peoples of the North. Ithaca, New York, 1994, p.20; Багрин Е. А. Защитное вооружение служилых людей в Сибири и на Дальнем Востоке в XVII – XVIII в. (по письменным источникам) // Русские первопроходцы на Дальнем Востоке в XVII-XIX вв. Историко-археологические исследования. Т. 5, Ч. 1. Владивосток, 2007, с.269-283; Бахрушин С. В. Ясак в Сибири в XVII в. // Научные труды. Т. III, 4.2, М., 1955, с. 71-82.
[78] Майоров И.И. Введение в историю Древнего Востока. Томск, 2003, с. 124.
[80] Волков А.В. Загадки Финикии. М., 2004, с. 114.
[81] Hammer E., Salvin M. The Taking of Hostages in Theory and Practice // The American Journal of International Law, V. 38, № 1 (Jan_, 1944), p_ 20; Гринёв А.В. Туземцы—аманатывРусскойАмерике // Клио. 2003. № 4, с. 128.
[82] Впрочем, граница между добровольными и недобровольными заложниками размыта. См., например, Хейзинга Й.Homo Ludens. В тени завтрашнего дня. М.,1992, с. 54; Herrmann I., Palmieri D. A haunting figure: The hostage through the ages // International review of the Red Cross. V. 87. № 857. March 2005, p. 137; Гринёв А.В. Туземцы-аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4, с. 128.
[83] Бичурин (Иакинф) Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.I . М.-Л. , 1950, с. 52, 69, 76; Т.II . М.-Л., 1950, с.157.
[84] Бичурин (Иакинф) Н.Я.Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.II . М.-Л., 1950, с. 69,99,132.
[85] Herrmann I., Palmieri D. A haunting figure. The hostage through the ages // International review of the Red Cross. V. 87, № 857 March 2005, p. 137.
[86] Виноградов Ю.А. Миграции кочевников Евразии и некоторые особенности исторического развития Боспора Киммерийского// Боспорские исследования. Вып. XXII — Степи Евразии и история Боспора Киммерийского. Симферополь-Керчь, 2009. с. 52.
[87] Allen J. Hostages and Hostage-Taking in the Roman Empire.Cambridge, 2006, p.72.
[88] Cornelius Tacitus. Germania // Dialogus, Agricola, Germania. London, 1932, p. 293.
[89] Хлебников К. Т. Русская Америка в записках Кирила Хлебникова: Ново-Архангельск. М., 1985, с. 84; Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993, p.35.
[91] Мид М. Культура и мир детства. М., 1988, с. 57.
[92] Ильин М.В. Слова и смысл: Деспотия, Империя, Держава // Полис. 1994. №2, с. 118.
[93] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993. P. 310.
[94] Яркий пример «замирительного заложничества» см., например, Хлебников К. Т. Русская Америка в записках Кирила Хлебникова: Ново-Архангельск. М., 1985, с. 84.
[95] Смирнов А.А. Древнеирландский эпос // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973, с. 553.
[104] Подробнее об этом см. Шалютин Б.С.Закон и закон (юр.) // Государство и право, 2007, № 4.
[105] Правовой государственный статут в свете этого оказывается особой разновидность юридического закона, в отличие, например, от не имеющего юридического характера самовластного установления монарха или диктатора.
В статье критикуются распространённые в отечественной юриспруденции и этике взгляды, согласно которым мораль исторически предшествует праву, служит его критерием, а право представляет собой «минимум морали» – совокупность важнейших нравственных норм, обеспеченных государственным принуждением. Автор показывает, что такая трактовка основана на легистском понимании права и рационалистической интерпретации морали, игнорирующей её сопереживательную природу. Опираясь на идеи А. Шопенгауэра и современные исследования, обосновывается тезис, согласно которому онтологической предпосылкой морали является способность к сопереживанию, унаследованная человеком от животных. Право же возникает как чисто социальный регулятор, конституирующий общество и формирующий способность к рациональному выбору и рефлексии над нормами. Именно эти рациональные элементы, выработанные в процессе становления права, впоследствии интегрируются в сопереживательную регуляцию, превращая её в собственно мораль. Таким образом, право не является производным от морали, а мораль не есть некое внеисторическое основание права.
On the Nature of Morality and the Role of Law in Its Formation
Abstract
The article criticises the widespread views in Russian jurisprudence and ethics according to which morality historically precedes law, serves as its criterion, and law represents a “minimum of morality” – a set of the most important moral norms backed by state coercion. The author demonstrates that such an interpretation rests on a legalistic understanding of law and a rationalistic interpretation of morality that ignores its empathetic nature. Drawing on the ideas of A. Schopenhauer and contemporary scholarship, the thesis is argued that the ontological precondition of morality is the capacity for empathy, inherited by humans from animals. Law, by contrast, emerges as a purely social regulator that constitutes society and develops the capacity for rational choice and normative reflection. It is precisely these rational elements, forged in the process of the genesis of law, that are later integrated into empathetic regulation, transforming it into morality proper. Thus, law is not derived from morality, nor is morality some ahistorical foundation of law.
Keywords
Morality, law, empathy, compassion, rational discourse, legalism, genesis of law, moral reflection, ethics, social regulation.
О типичных заблуждениях в понимании соотношения права и морали
Существует ряд распространенных заблуждений, препятствующих действительному пониманию соотношения права и морали. Одно из них – легизм, согласно которому существование и возникновение права неразрывно связано с деятельностью и возникновением государства. Такой подход, казалось бы, позволяет легко и просто различить правовые и моральные нормы:
«Право — это система порядка в обществе, наделенная государством принудительной силой, а мораль — система представлений о поведении в обществе, не обладающая такой силой» [6, с. 88]. Пока «не убий» не поддерживается государством, это лишь моральная норма, когда же ее формулирует и гарантирует государство, она становится также и правовой. Соответственно, моральная регуляция трактуется как внутренняя, а правовая — как внешняя, утверждается, что в основе первой лежит свобода, а второй — принуждение, что первая исторически предшествует второй. При этом обычно понимается, что государство берет под свою защиту не все, а лишь самые главные моральные нормы. Соответственно, мораль оказывается своего рода критерием и основанием права, а право — минимумом морали*. Такого рода взгляды сегодня в России весьма распространены: «Право основывается на общественной морали (нравственности)» [11, с. 147]; «Без моральных скреп любая правовая конструкция разрушится, словно карточный домик, ибо в основе любых правовых отношений лежат отношения моральные» [11, с. 148]
«Право — это часть морали, обладающая потенциальной принудительной силой… но мораль не всегда есть право (та часть морали, которая не может быть подкреплена принуждением)» [6, с. 88]; «Право не должно противоречить морали… Многие правовые нормы закрепляют не что иное, как нравственные требования» [5, с. 10]; «С точки зрения общей системы ценностей, сложившихся в современном обществе, право должно отвечать требованиям морали» [1, с. 336]; «Юристы по роду своей деятельности изучают, толкуют, применяют прежде всего правовые нормы — это их специальность. Но они для оценки поведения субъектов правовых отношений и правильного разрешения возникающих коллизий постоянно обращаются и к этическим критериям, ибо в основе права лежит мораль» [7, с. 215] и т. д. Однако понимание того обстоятельства, что право возникает вместе с обществом [14; 15], что оно является важнейшим фактором, конституирующим саму социальную ткань, лишает основы все эти утверждения.
Еще одна важная причина, мешающая корректной демаркации морали и права, связана уже не с проблемами правопонимания, а с содержанием морали. Известный современный английский этик Алан Монтефиоре говорит: «Если мы попытаемся перевести термин «мораль» с достаточно высокой степенью точности на язык иной культурной традиции или другого исторического времени, то мы столкнемся с существенными трудностями. Даже общее понятие того, что «мы» обычно называем моралью, не всегда можно реконструировать или объяснить на другом языке или в терминах другой традиции, т. е. отличной от того, что можно было бы назвать в самом широком и, конечно, нестрогом смысле современным «западным» миром и того, что порождено им» [8, с. 136].
Несомненный факт, который констатирует А. Монтефиоре, если вдуматься, есть нечто весьма удивительное. Он означает или столь кардинальное различие культур, что этот фундаментальнейший механизм регуляции в других культурах вообще отсутствует как нечто цельное, или что термин «мораль» как базовый концепт западной этики, на самом деле есть один из «идолов площади», то есть неправильно образованных понятий, которые лишь уводят от истины. Причем или — не исключающее. Попытаемся в какой-то мере разобраться в этой ситуации.
Сегодня почти общепризнанным стало понимание того, что фундаментальной ошибкой трактовки морали в истории западной философии является ее крайняя рационализация. Критика рационалистической этики высказывается и в работах современных российских авторов, особенно А. А. Гусейнова: «Обоснование морали, — пишет он, — традиционная, к тому же центральная, тема философской этики» [3, с. 48]. При этом «обоснование — сугубо рациональная процедура. Уже в самом вопросе неявно заложена мысль, что мораль обязана оправдаться перед разумом, получить от него как бы
* Идея, восходящая к римлянам, ясно проговоренная Шопенгауэром, хотя в истории правовых учений ее почемуто обычно связывают только с Еллинеком и Соловьевым.
64
вид на жительство. Тем самым разум оказывается в царском кресле еще до того, как доказаны его права на трон» [2, с. 127]. Между тем, «мораль укоренена не в разуме, или, по крайней мере, не только в разуме». Она имеет «иную природу, иной источник, чем познающий разум» [2, с. 127].
Согласно Гусейнову, следует «принять мораль как атрибутивное свойство человека, как изначальную основу человеческой идентичности, которая для своего существования не должна получать санкцию познающего (чуть было не написал «надзирающего») разума» [2, с. 141]. Именно эта попытка всепроникающей интервенции разума в мораль, его метастазы, стремящиеся прорасти едва ли не в каждую клеточку нравственных отношений, привели к трансформации понимания (и, соответственно, понятия) морали, а отчасти и ее самой, поскольку, как точно замечает А. Гусейнов: «Этика, будучи знанием о морали и в качестве знания о ней, является также частью (моментом) самой морали» [4, с. 3]. Сегодня несамодостаточность познающего разума как базового регулятора человеческого поведения, в том числе якобы образующего фундамент морали, банальная истина, которой сопротивляются только «идолопоклонники разума*». Но если мораль имеет «иную природу, иной источник…», то каков же он?
О сопереживании как предпосылке морали и о роли права в ее становлении
Почти все этические учения предполагают провозглашение добра в качестве конституирующей (или одной из конституирующих) моральной ценности. «Мораль, согласно общепринятому пониманию, — это представления людей о добре и зле» [6, с. 88]; «Главное в морали — это представления о добре и зле» [7, с. 215]. Это достаточный резон, чтобы начать разговор о морали с понятия добра.
Из всего многообразия контекстов употребления этого понятия выберем наиболее простой. Что означает, что я добр к какому-либо? Наличие у меня действенного бескорыстного стремления к тому, чтобы ему было хорошо. Что может лежать в основе такого стремления? Ответ давно дал А. Шопенгауэр, которому и предоставим слово:
«Когда… [некто] совсем не стремится ни к чему иному, кроме как к тому, чтобы этот другой не потерпел ущерба или даже получил помощь, поддержку и облегчение. Только эта цель налагает на поступок или воздержание от него печать моральной ценности, которая поэтому основана исключительно на том, что поступок совершается или не совершается просто на пользу и во благо другому лицу… Очевидно, это возможно лишь благодаря тому, что этот другой становится последнею целью моей воли, совершенно такою же, как в других случаях бываю я сам; благодаря тому, следовательно, что я совершенно непосредственно желаю его блага и не желаю его зла, столь же непосредственно, как в других случаях только своего собственного. А это необходимо предполагает, что я прямо вместе с ним страдаю при его горе как таковом, чувствую его горе, как иначе только свое, и потому непосредственно хочу его блага, как иначе только своего. Но это требует, чтобы я каким-нибудь образом отождествился с ним, т. е. чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась та полнейшая разница между мною и всяким другим… Разобранный здесь процесс не вымышлен и не схвачен из воздуха, а есть процесс действительный, даже вовсе не редкий: это повседневный феномен сострадания, т. е. совершенно непосредственного, независимого от всяких иных соображений участия прежде всего в страдании другого, а через это в предотвращении или прекращении этого страдания… Лишь поскольку данный поступок берет начало в этом источнике, имеет он моральную ценность, а всякое действие, обусловленное какими-либо другими мотивами, лишено ее. Коль скоро возбуждается это сострадание, благо и зло другого становится непосредственно близким моему сердцу, совершенно так же, хотя и не всегда в равной степени, как в других случаях единственно мое собственное: стало быть, теперь разница между им и мною уже не абсолютна. Во всяком случае, процесс этот достоин удивления, даже полон тайны. Это поистине великое таинство этики, ее первофеномен…» [17, с. 205–206].
Поскольку никакого другого убедительного ответа на вопрос о том, откуда возникает бескорыстное стремление делать добро другому, без которого о морали говорить не приходится, в этической литературе не существует, мы приходим к выводу, что в основании морали лежит сопереживание**.
Способность сопереживания исходно возникает у высокоразвитых животных, чье поведение формируется в значительной степени после рождения. Пока особь не научится жить самостоятельно, сопереживание работает как механизм, обеспечивающий ей родительскую опеку и защиту. Дальнейшая животная эволюция расширяет функции сопереживания. Но это,
* Выражение А. Шопенгауэра.
** Сострадание – одно из его важнейших проявлений, однако само по себе сострадание объясняет лишь направленность против зла, но не позитивную направленность к добру, поэтому, на наш взгляд, термин «сопереживание» здесь более точен.
65
конечно, не означает, что в животном мире есть мораль. Акцентируемые обычно нравственное размышление и основывающийся на нем свободный выбор неверно абсолютизировать, однако их атрибутивность морали неоспорима.
Нравственное размышление, непосредственно предшествующее моральному действию или относительно отвлеченное, может включать в себя определение места некоторой ситуации в нормативном пространстве, сопоставление оценок ситуации в свете различных систем моральных норм, оценку норм в свете ценностных абсолютов, корректировку норм, моральных категорий и т. д.* Одна из существенных характеристик нравственного размышления заключается в том, что оно носит по преимуществу нормативный характер и представляет собой соотнесение нормативных высказываний с фактическими или с другими нормативными. Однако существовали ли в доправовой период нормативные высказывания?
Как отмечает Ф. Хайек, «человек, безусловно, не знает всех правил, которые управляют его действиями, в том смысле, что он не способен выразить их словами» [12, с. 61]. Это несомненно: неграмотный человек строит свою речь в соответствии с правилами грамматики, о существовании которых он не подозревает. По мнению Хайека, «в примитивном обществе вряд ли в меньшей степени, чем в животных сообществах, структура социальной жизни определяется правилами поведения, которые проявляют себя только в фактическом соблюдении. И лишь когда несогласие между индивидуальными умами достигает значительной степени, возникает необходимость выразить эти правила в такой форме, чтобы их можно было сообщать, преподавать, корректировать отклоняющееся поведение и договариваться при расхождении мнений о надлежащем поведении. Несмотря на то, что в истории, безусловно, не было такого периода, когда человек жил, не имея законов, которым он подчинялся, но на протяжении сотен тысяч лет он жил без законов, которые он «знал» — в том смысле, что был способен их сформулировать» [12, с. 61–62].
В постприродном доправовом и досоциальном мире [см.: 14] регуляция поведения осуществлялась через эмоции, группа представляла собой неразрывное единство, возможные внутригрупповые конфликты были не более чем ситуативными, рефлексии над правилами не требовалось и, следовательно, необходимости в их вербализации не возникало. Более того, нормативное высказывание имеет сложную логико-лингвистическую структуру, которая могла сформироваться только в длительном процессе становления в рамках таких социальных процедур, которые ее требовали и создавали соответствующий мощный вектор логико-лингвистической эволюции, осуществляющий селекцию логических новаций и вербальных форм их фиксации, позволяющих формулировать и устанавливать деонтическую модальность. Поскольку в постприродном мире такой вектор отсутствовал, можно с полной уверенностью считать, что сами нормативные высказывания сформировались только в ходе развития (даже не становления) права.
Нравственное размышление, разумеется, в целом протекает по общим законам логики — иначе по отношению к нему применение термина «размышление» было бы некорректно. Соответственно, через него рациональная регуляция поведения проникает и в мораль. Поскольку рациональная регуляция предполагает и способность выбора, и поскольку обе эти способности формируются в процессе становления права, то историкогенетическое и функциональное отношение между правом и моралью выглядит совсем не так, как это принято считать. Сопереживательная регуляция возникла задолго до юридической. Именно преодолением ее ограниченности стало право. Сформировавшиеся в рамках становления права рациональная регуляция поведения и способность выбора, которые homo juridicus перенес в систему сопереживательной регуляции, вывели последнюю на уровень морали. То есть не право как целостный регулятор, а элементы, хотя и возникшие в его рамках, но достаточно автономные, чтобы они могли войти и в другие регулятивные системы, конституировали мораль на основе базовой и сущностной для нее сопереживательной регуляции.
Нравственное размышление как элемент системы моральной регуляции обладает в сравнении с юридическим кардинальной спецификой, фиксируемой Шопенгауэром: «При этом сострадание всегда остается наготове выступить, и поэтому, если когдалибо в единичных случаях принятое нами правило справедливости**(стр66) начинает колебаться, то для поддержки его и для оживления справедливых намерений ни один мотив (оставляя в стороне эгоистические) не действует так сильно, как почерпнутый из самого первоисточника, из сострадания» [17, с. 211]. Сопереживание — своего рода критерий истины нравственных размышлений. «Если моя душа восприимчива до этой степени к состраданию, то последнее удержит меня, где и когда я для достижения своих целей захотел бы воспользоваться в виде средства чужим страданием» [17, с. 210]. По отношению
* Под несколько иным углом зрения об этих операциях говорит С.М. Шалютин [16, с. 222].
66
к нравственной сфере оно выступает как своего рода первоначало. И дело не только в том, что «сострадание всегда наготове», но и в том, что нравственные нормы и нравственные категории суть сконцентрированный опыт сопереживательного поведения, который они несут в себе в снятом виде. Таким образом, нравственное размышление синтезирует в себе рациональный и сопереживательный компоненты.
Наличие в моральной регуляции атрибутивного сопереживательного компонента коренным образом разделяет право и мораль. Право — чисто социальный регулятор. Мораль — регулятор социально-антропологический. Поэтому субъектами права могут выступать и нефизические лица, тогда как субъектами нравственного отношения и нравственного поведения — только люди.
Не менее существенной является и специфика морального выбора, также в значительной мере обусловленная сопереживательным основанием морали, который, в свою очередь, неразрывно связан с еще одним ее важнейшим и обычно игнорируемым или не понимаемым свойством — тем, что мораль регулирует отношения только в кругу своих. Самое страшное моральное преступление — предательство. Но предать можно только своего, чужого предать невозможно по определению. Аналогичным образом мораль осуждает, например, ложь: нельзя не вообще лгать, а лгать своим. Штирлица, искусно лгавшего всему его окружению, мы не осуждаем, поскольку это окружение нам враждебно. Эта ограниченность морали кругом своих имеет и иной, но тоже весьма важный аспект: мораль не действует на чужого — именно потому, что чужой не сопереживает: «Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы…».
Кто такие свои? С точки зрения охвата круг своих тождествен кругу тех, кому мы сопереживаем. С точки зрения формирования этих кругов, здесь есть двусторонняя зависимость. Если самоидентификация вписывает нас в общность, члены которой тем самым оказываются для нас своими, то при определенных обстоятельствах независимо от нашей воли у нас возникает сопереживание по отношению любому входящему в эту группу, например, в случае угрозы его жизни или здоровью. В то же время, если в силу тех или иных обстоятельств сопереживание возникло по отношению к кому-то, кто ранее не входил в круг своих, он стал своим человеку, у которого возникло это чувство. Сопереживание, то есть совместное переживание, и есть та связь, которая поддерживает единство множества индивидов, являющихся по отношению друг к другу своими. Принятие кого-либо как своего и означает распространение на него презумпции сопереживания, а возникновение сопереживания по отношению к кому-либо, в свою очередь, означает его включение в число своих.
Рационалистская интерпретация морали, игнорирующая ее сопереживательную основу, не позволяет правильно осмыслить границы нравственной регуляции в смысле круга субъектов, отношения между которыми она может или не может регулировать. «Воинствующий рационализм» адресуется автономной разумной воле индивидуального субъекта, видя в ней персонификацию универсального разума. При этом, даже если он соотносит этого субъекта с другими субъектами, они оказываются такими же персонификациями. В рамках логики этического рационализма люди тождественны, и нет даже инструментария их дифференциации. Поэтому рационалистическая этика имманентно содержит претензию на всечеловечность (что, помимо всего прочего, несет опасность порождения насилия).
Не запрещено дискутировать, возможна ли единая охватывающая всех людей мораль. Однако фактом является то, что реальные нравственные системы работают по другому. Поэтому, если не перепрыгивать на позицию морализаторства, а оставаться в рамках исследования реально работающих регулятивных механизмов, то рационалистическая интерпретация морали оказывается совершенно неадекватной и препятствует пониманию других этических проблем, в частности — характера морально выбора.
В развитых обществах у каждого человека есть не один круг своих, а несколько. Системы моральных норм у разных своих могут существенно различаться. В таком случае моральный выбор — это выбор не просто системы норм, но и тех, кто тебе более свои. Это обстоятельство делает моральный выбор несопоставимо
** Мы не вполне уверены в том, что категория справедливости является моральной. Есть большой резон в позиции В. С. Нерсесянца, утверждающего, что «справедливость – внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т.д.)» [10, с. 28]. Стоит упомянуть, что и Харт, хотя и относил справедливость к нравственности, подчеркивал, что справедливость составляет в ней «отдельный раздел» [13 с. 159], и что «суть моральной критики в терминах справедливости или несправедливости обычно отличается от других типов моральной критики и обладает особой спецификой, отличающей ее от других типов общей моральной критики» [13, с. 160]. Возможно, истина в том, что императив справедливости, возникнув в рамках становления права (что несомненно), также интегрируется в мораль, определенным образом модифицируясь, в результате чего возникает то, что называют моральной справедливостью. Однако более детальное обсуждение уведет нас слишком далеко в сферу философии морали, что не входит в задачи данной работы.
67
более трудным в сравнении с другими актами выбора.
Непонимание специфики морального выбора имеет много негативных последствий, в том числе вполне практических. В качестве примера можно привести проблемы, возникшие в России в связи с введением судов присяжных. Человеческий индивид не является отдельно субъектом юридическим и отдельно моральным. Присяжный, принимая решение, руководствуется не только правом, но и моралью. А мораль предполагает определение круга своих. В тех обществах, где характер самоидентификации жестко вписывает индивида в некоторую группу, ярко выраженно отграниченную от других, морально-сопереживательная регуляция подминает правовую, и присяжному становится безразлична юридическая сторона вопроса.
«Застарелый конфликт между племенной моралью и универсальными требованиями справедливости на протяжении всей истории проявлялся в виде повторяющихся столкновений между чувствами преданности и справедливости. И поныне преданность таким особым группам, как классы или профессии, а также клан, нация, раса или религиозные сообщества, является величайшим препятствием для универсального применения правил справедливого поведения» [12, с. 314]. Когда подсудимый свой, а потерпевший чужой, — присяжный примет решение в пользу подсудимого. Когда подсудимый чужой, а потерпевший свой, — он примет решение против подсудимого. Если ситуация такова, что работает «самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с другими в такой степени, как будто другие составляют часть его самого» [9, с. 365], то на самом деле здесь нарушается
фундаментальнейший принцип современного процессуального права: nemo judex in propria causa*. Суд присяжных может быть орудием вершения справедливости лишь в развитом гражданском обществе, где «принадлежность к особым группам есть дело добровольное» [12, с. 314]. В российских дискуссиях относительно судов присяжных отсутствует один из фундаментальных аргументов, что обусловлено теоретической ошибкой частичного смешения морали и права, непонимания природы их радикального различия и, соответственно, неадекватного проведения демаркационной линии.
* * *
Итак, ошибочными являются распространенные взгляды на соотношение морали и права, состоящие в том, что мораль предшествует праву, является его критерием, а право представляет собой «минимум морали», то есть совокупность важнейших моральных норм, взятых государством под силовую защиту. В действительности мораль и право — принципиально различные по своей природе регуляторы поведения. Право представляет собой систему обязательств, взятых на себя свободными равными субъектами перед лицом друг друга. Становление правовой регуляции является фактором формирования общества, конституирует способность выбора и рационального управления поведением. Онтологической предпосылкой морали является способность сопереживания, унаследованная людьми от животных. Мораль возникает через интеграцию в сопереживательную регуляцию поведения способностей выбора и рационального управления поведением, возникших в логике становления права.
Алексеев С. С. Право: азбука – теория – философия: Опыт комплексного исследования. М. : Статут, 1999.
Гусейнов А. А. Мораль и разум // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. СПб., 1999.
Гусейнов А. А. Обоснование морали как проблема // Мораль и рациональность. М., 1995.
Гусейнов, А. А. Понятие морали [Текст] / А.А. Гусейнов // Этическая мысль. Вып. 4. М., 2003.
Кобликов А. С. Юридическая этика. Учебник для вузов. М.: НОРМА, 1999.
Лившиц Р. З. Теория права: Учебник. М.: Бек, 2001.
Матузов Н. И., Малько А.В. Теория государства и права. М., 2002.
Монтефиоре А. Личная тождественность, культурная тождественность и моральное рассуждение // Мораль и рациональность. М., 1995.
Myers, F.R. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi / F. R. Myers // Ethos. V. 7. 1979. P. 365.
Нерсесянц В. С. Философия права. М.: ИНФАМ, 1997.
Поляков, А. В. Общая теория права [Текст]: Учебник / А.В. Поляков, Е.В. Тимошина. СПб.: Издво СПбГУ, 2005.
Хайек, Ф. А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики [Текст] / Ф.А. Хайек. М.: ИРИСЭН, 2006.
Харт Г. Понятие права [Текст] / Г. Харт. СПб.: Издво СПбГУ, 2007. С. 159.
Шалютин, Б. С. Правогенез как фактор становления общества и государства [Текст] / Б.С. Шалютин // Вопросы философии. 2011. № 11.
Шалютин, Б. С. Становление права [Текст] / Б.С. Шалютин // Государство и право. 2011. № 5.
Шалютин, С. М. Машины. Люди. Ценности [Текст] / С.М. Шалютин. Курган, 2006.
Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992.
// Онтология и аксиология права: Материалы шестой международной научной конференции. – Омск, 2013. С. 35-38.
Аннотация
Статья прослеживает эволюцию рационального дискурса от его истоков в правовой сфере до институционального оформления науки. Автор показывает, что наука как специализированная форма рационального познания возникает не из имманентного развития познавательной деятельности, а из права, которое впервые заменяет физическое принуждение логическим, а войну – судебной процедурой и договором. Возникновение государства как силового института, напротив, подавляет рационально-правовые начала, заменяя силу логики на логику силы. Лишь в Новое время, в ходе революций и процессов рационализации, государственная власть начинает трансформироваться в направлении подчинения праву, а рациональный дискурс становится цивилизационным ядром европейской цивилизации. В этом контексте формируется автономное пространство чистого рационального дискурса, свободное от идеологического и силового принуждения, где действует только логическая аргументация, – пространство, внутри которого возникает наука как социальный институт, обеспечивающий эффективное производство нового знания.
Evolution of Rational Discourse: From Law to Science
Abstract (in English)
The paper traces the evolution of rational discourse from its origins in the legal sphere to the institutional formation of science. The author argues that science as a specialized form of rational cognition does not arise from the immanent development of cognitive activity, but from law, which for the first time replaces physical coercion with logical coercion, and war with judicial procedure and contract. The emergence of the state as a coercive institution, on the contrary, suppresses rational-legal principles, substituting the force of logic with the logic of force. Only in the Modern era, through revolutions and processes of rationalization, does state power begin to transform towards subordination to law, and rational discourse becomes the civilizational core of European civilization. In this context, an autonomous space of pure rational discourse emerges, free from ideological and coercive pressure, where only logical argumentation operates – a space within which science arises as a social institution that ensures the effective production of new knowledge.
Keywords (in English)
Rational discourse, law, science, state, social evolution, genesis of law, civil society, logical coercion, civilizational core.
Думаю, никого не удивит и не вызовет возражений утверждение о том, что наука представляет собой рациональный дискурс в его относительно чистом виде.
У многих есть ощущение, что наука в каком-то смысле вещь-в-себе. Нет, все, конечно, понимают, что ученые кушают, и не только, но что касается самого содержания научного процесса, он происходит, как принято говорить, в башне из слоновой кости и никак не связан с делами социальными.
В России такое представление весьма сильно, видимо, еще и потому, что наука пришла сюда в готовом виде, а не выросла на нашей собственной почве. Иллюзию эту разделяет даже часть самого научного сообщества, не испытывающая потребности разбираться в своей родословной. Что-то тут такое вспоминается насчет чечевичной похлебки.
Парадокс в том, что наука, специализированная и самая эффективная форма познания, изначально присущего людям, вовсе не является результатом саморазвития познавательной деятельности. Рациональный дискурс, специфицирующий науку среди прочих познавательных практик, возникает не в познании, а совершенно в другой сфере – в праве, о чем здесь придется кратко напомнить.
Право возникло в пространстве межгрупповых, межсоциальных отношений.
«Inter arma leges silent» (когда говорит оружие, законы молчат). Это древнее изречение столь же верно, как и его перевертыш: оружие замолкает тогда, когда начинают говорить законы. Правда, лишь в том случае, если законы это не приказы сильнейшего, именно оружием властвующего над остальными, а правила, которые возникают в отношениях свободных и равных субъектов.
Основополагающее из этих правил – правило суда, которое означает, во-первых, что если одна из сторон посчитает себя обиженной, она не созывает своих воплем «наших бьют», а обращается к судебной процедуре. Сущность последней в том, что каждая сторона конфликта выкладывает аргументы, на основании чего и принимается решение: действительно ли причинен ущерб, кем он нанесен, каким образом должно быть восстановлено нарушенное равновесие. В-вторых, правило требует обязательного исполнения решения. Поскольку на этапе возникновения судебной процедуры ни приставов, ни вообще государства нет, решение исполняется на основе договора, которым и завершается суд. Правило, суд, договор – вот три кита, на которых держится право (есть и черепаха, на которой они стоят, но здесь она нас не интересует). Там, где работало право, был мир. Там, где оно работать переставало, начиналась война.
36
Право есть замена войны рациональным дискурсом. Право есть замена логики оружия на оружие логики. Право есть замена матрицы мировосприятия «наши – враги» на оружие логики. Признание ЛОГИЧЕСКОЙ НЕОБХОДИМОСТИ, ЛОГИЧЕСКОГО ПРИНУЖДЕНИЯ приходит на замену принуждению физическому.
Все меняется с возникновением государства. Государство – институциональный субъект, властвующий в пределах некоторого общества за счет силового превосходства над другими. Ни в одном обществе нет сколь-нибудь устойчивой ВНУТРЕННЕЙ логики, которая вела бы к появлению такого субъекта. Политогенез обусловлен конкуренцией между обществами, прежде всего военной. Война требует единоначалия. В этой логике аморфные объединения относительно автономных обществ трансформируются в т.н. вождества, где власть военачальника преобразуется в общесоциальную. Эта власть базируется на идеологии, легитимизирующей ее через волю богов. Затем в этой же логике военного усиления возникает дружина как приоритетно вооруженная элитная силовая единица, позволяющая нанести решающий удар в решающий момент в решающей точке. А затем уже этот силовой кулак, возникший для внешних целей, превращается в структуру, которая начинает властвовать внутри собственного общества, разоружает остальных, закрепляя тем самым свое силовое превосходство, и становится государством.
И зачем государству право? Зачем ему договариваться? Силовое принуждение плюс божественная санкция позволяют не договариваться, а господствовать. Возникновение государства есть замена во внутрисоциальных отношениях силы логики на логику силы. Появление государства означает формирование вертикали власти, ключевой принцип которой «Я начальник – ты дурак». Кто «прав», кто «умный» теперь определяется не стандартами рациональности, а позицией в системе государственно-силовой власти и религиозно-идеологической, также организующейся в иерархически выстроенный институт. Отчасти конкурируя, эти две власти опираются друг на друга, образуя почти единое целое, и подавляют рационально-правовые начала, хотя и не уничтожают их полностью.
Понадобились тысячелетия, чтобы люди более или менее научили Левиафана правилам приличия. Заметные успехи в деле воспитания государства наметились в результате европейских революций Нового времени, схематичный набросок предыстории которых поможет понять причины этого.
Приписываемая Тертуллиану формула «верую, ибо абсурдно» блестяще выражает базовую идею периода смены античности средневековьем. Но отброшенный и опрокинутый было разум поднимается, начинает путь наверх внутри самого христианства уже с Августина и, особенно, с формированием схоластики. В концепции двух истин он теснит самого Бога и, наконец, парадоксальным образом побеждает его с распространением доказательств бытия Божьего: если мы ставим бытие Бога в зависимость от разума, значит,
37
теперь не Бог, а разум начало всех начал. Эпоха тотального идеологического доминирования христианства постепенно заканчивается с тем, чтобы вскоре смениться Новым временем.
Однако нарастание рациональности в средние века происходит не только в идейном, но и в социальном пространстве. Как показал Ч. Тилли, военные противостояния в Европе, в конечном счете, демонстрируют наибольшую конкурентоспособность тех обществ, где имеет место не только концентрация принуждения, а где она сочетается с концентрацией капитала. Вследствие этого военная конкуренция ведет к утверждению абсолютного характера правового института собственности, системообразующего, если не сказать священного, для экономически организованных обществ.
Вопреки марксизму, относящему собственность к базису, а право к надстройке, собственности вне права нет. В основе ее лежит правовой факт – договор признания. Собственность есть признаваемое другими право субъекта на что-либо, в принципе отчуждаемое. Отношение собственности – это правовое отношение, одна из важнейших разновидностей, а экономика есть система социального движения благ на основе института собственности. Таким образом, историческая эволюция в средние века содержит в себе в качестве важнейшей тенденции усиление рационально-правовых регуляторов социального поведения, хотя пока они еще и остаются в подчиненном положении относительно государственно-силовой регуляции. Качественным скачком как раз и стали революции Нового времени, историческая миссия которых состояла в перевертывании отношения силовой и правовой регуляции.
Процессы рационализации идейного и социального пространства шли один через другой, составляя единый исторический тренд. Процесс подчинения государственной силы рационально-правовым регуляторам, занявший столетия, отправлялся от изменения типа легитимизирующей идеологии. Явного атеизма еще нет, но убитый схоластикой Бог уже не может служить опорой. На смену ему приходит идея общественного договора, по самой сути своей правовая, поскольку право как социальный регулятор и есть не что иное, как система договорных обязательств свободных и равных субъектов перед лицом друг друга. Договор есть то, к чему приходят в результате рациональной дискуссии. Рациональный дискурс вытесняет вертикаль власти, восходящую к Богу, из социального порядка.
В то же самое время апелляция к Богу становится моветоном в вопросах познания. Лейбниц пишет: «…Я не желал бы, чтобы в естественном ходе природы прибегали к чудесам… В противном случае мы дадим во имя всемогущества Божия слишком много воли плохим философам»[1]. Не тождественную, но близкую мысль еще раньше формулирует Гроций: «Даже Бог не может сделать, чтобы дважды два не равнялось четырем»[2].
38
Подобно Тертуллиановой (?), формула Гроция знаменует смену эпох и одновременно начало институциональной организации науки. Наука не может существовать, когда вопрос, что есть истина, решается в рамках церковно-идеологической вертикали. Она становится возможна лишь тогда, когда в качестве последнего и решающего аргумента огонь инквизиции замещается огнем рационального сомнения. Но замена эта не может быть осуществлена только внутри мира интеллектуальных конструкций, без выхода в мир социальных отношений, без перехода от – вспомним Маркса – оружия критики к критике оружием, которую как раз и осуществляют политические революции.
Интеллектуальная эмансипация, сделавшая возможной науку, — дитя революций в такой же мере, в какой революции – дети интеллектуальной эмансипации. Свобода научной мысли есть частный случай свободы мысли вообще. Свобода научной дискуссии есть частный случай свободы слова. Формирование социального института науки происходит в общем контексте формирования институтов гражданского общества.
Непростая эволюция европейской (по происхождению) цивилизации, начиная с Нового времени, есть укоренение и совершенствование общесоциального рационального дискурса как механизма пролонгации и корректировки базового общественного договора. Рациональный дискурс выступает здесь как цивилизационное ядро. Но в любом обществе есть регуляторы и иной, не рациональной, природы: мораль, вырастающая из сопереживании, доминирование большинства над меньшинством («демократическая» процедура, в сущности, являющаяся редуцированной формой силового доминирования), политика, в основе которой лежит конкуренция обществ, и многое другое.
Однако в общем контексте трагической и часто кровавой исторической борьбы против силового и идеологического порабощения, за свободу совести, слова, дискуссии, за весь комплекс прав и свобод человека и гражданина важнейшим завоеванием стало формирование особого, автономного от иных начал, пространства – пространства ЧИСТОГО рационального дискурса. В этом пространстве мыслящий индивид – автономная личность, он представляет сам себя, а не какую-либо группу, к которой принадлежит. Здесь каждый работает оружием аргументов, и все равны, так что никого нельзя лишить слова. Здесь нет ни силового принуждения, ни принуждения большинства, но есть принуждение логическое. Здесь решение возникает через консенсус относительно таких новых конструкций (знаний), которые логически интегрируют разнородный фактический и теоретический материал, а высшее признание получает тот, кто сумел предложить это новое знание. Вот внутри этого пространства, завоеванного в борьбе за свободу, равенство, личное достоинство, и сформировалась наука, институциональная организация которой обусловливает эффективное порождение нового знания.
[1] Лейбниц Г. Избранные философские сочинения. М., 1890, с. 208..
[2] Гроций Г. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1994, с. 72.
Статья посвящена анализу нормативной эволюции общества и роли государства в этом процессе. Автор проводит онтологическую аналогию между законами живой природы и социальными нормами, рассматривая последние как адаптивные механизмы, обеспечивающие воспроизводство социальных групп. В работе выделяются и сопоставляются основные типы социальных регуляторов: право, мораль, политика и государственные нормы. Особое внимание уделяется генезису права из процедуры разрешения конфликтов и его роли в формировании личности и рациональной регуляции, а также возникновению морали на основе сопереживания, трансформированного правовой способностью выбора. Анализируется противоречие между государством (как силовым институтом) и обществом (как ценностно-нормативным комплексом). Автор приходит к выводу, что неограниченное государственное вмешательство в нормативную систему разрушает общество, и единственным способом ограничения государства является институционально организованное гражданское общество, опирающееся на независимые профессиональные сообщества.
The article analyzes the normative evolution of society and the role of the state in this process. The author draws an ontological analogy between the laws of living nature and social norms, considering the latter as adaptive mechanisms ensuring the reproduction of social groups. The paper identifies and compares the main types of social regulators: law, morality, politics, and state norms. Special attention is paid to the genesis of law from conflict resolution procedures and its role in shaping personality and rational regulation, as well as to the emergence of morality on the basis of empathy transformed by the legal capacity of choice. The author examines the contradiction between the state (as a coercive institution) and society (as a value-normative complex). The conclusion is drawn that unlimited state intervention in the normative system destroys society, and the only way to limit the state is through institutionally organized civil society, relying on independent professional communities.
Keywords (in English)
Normative evolution, state, law, morality, politics, empathy, values, social institutions, civil society, normative adaptation, genesis of law.
О нормативной адаптации и нормативном моделировании
Существует только то, что способно к существованию. Неживые тела существуют тем дольше, чем меньше взаимодействуют со средой. Чем сильнее атомы и молекулы держатся друг за друга, не позволяя себе и другим внешних вольностей, тем прочнее тело. Электроны калия не сильно привязаны к ядрам. Стоит бросить кусочек в воду, и бурные внешние связи тут же приведут его к гибели, превратив в оксид. У золота ядра мощно влекут электроны к себе, и потому оно сохраняет себя в благородной чистоте. В мире неживых тел отдельная вещь, которую можно потрогать, и есть базовая онтологическая единица, единица бытия.
Иначе устроена живая природа. Яблоня — это не просто торчащая из земли деревяшка. Яблоня она лишь потому, что через нее реализуется некий закон, трансформирующий находящиеся в почве вещества в то, что мы называем яблоками. Собственно, яблоня — и есть этот закон, который «впечатан» в деревянную плоть, являющуюся всего лишь его носителем.
Биологический вид — это закон жизнедеятельности, во имя которого отдельные организмы, особи, живут и умирают. Лосось идет на нерест и гибнет, чтобы видовой закон продолжил свое существование. Биологическое тело, организм, — только недолгое пристанище, транспортирующее его сквозь время. В мире живого уже не рыбка или птичка, которую можно потрогать, а соответствующий закон выступает базовой онтологической единицей.
У животных, как и у растений, закон существования, который представляет собой комплекс инстинктов, «впечатан» в плоть. Нельзя «перепрошить», как говорят компьютерщики, ворону, чтобы она мычала коровой, «не летать лягушатам под облаком». Правда, инстинкт задает лишь коридор, внутри которого особь сама определяет конкретную траекторию поведения, и коридор этот расширяется с ходом эволюции.
Всякий видовой закон есть некая адаптация к миру. Эти законы логически невозможно сравнивать или оценивать под углом зрения истинности, а часто и соотношения высшего — низшего. Что «истиннее» или «выше» — закон медвежий, тигриный или кабаний? «Лошадь сказала, взглянув на верблюда: «Какая гигантская лошадь-ублюдок». Верблюд же вскричал: «Да лошадь разве ты?! Ты просто-напросто — верблюд недоразвитый». И знал лишь бог седобородый, что это — животные разной породы».
В ходе антропологической эволюции стены коридора оказались полуразрушены и проницаемы. Доля инстинктивно предопределенных поведенческих актов у человека невелика, и, более того, наша биология позволяет перешагнуть через инстинкт. Основным типом поведенческого паттерна выступает норма. В отличие от инстинкта она транслируется через различные культурные объективации, а не «впечатана» в живое тело, и потому нарушаема.
36
Как и видовой закон, то есть система присущих виду инстинктов, система норм представляет собой некую адаптацию. Поскольку жесткой связи между физической конституцией особи и образом жизни более не существует, системы норм, действующие в разных культурах и обществах, могут быть существенно различны, примерно как законы разных видов. Но, как и для видовых законов, здесь нельзя проводить сопоставление под углом зрения истинности, а часто и соотношения высшего — низшего. Они просто разные.
Жизнедеятельность растений, как и иных неподвижных организмов, жестко детерминирована. С появлением движения возникает поисковая активность. Бактерии, простейшие строят конкретную траекторию методом проб и ошибок. Но, как заметил Поппер, ошибка амебы устраняется путем устранения самой амебы. В совершенствовании поисковой активности важнейшим шагом становится появление психики, которая образует внутреннее пространство моделирования внешнего поведения.
Не обладающая психикой инфузория, стукнувшись о препятствие, отплывает назад, случайным образом меняет положение в пространстве и вновь движется вперед. При новом столкновении она повторяет то же самое, и так пока не окажется в положении, позволяющем препятствие миновать. При этом в принципе она может многократно попадать в одну точку.
Идущий в темноте человек, столкнувшись с препятствием, ведет себя аналогично, однако несколько раз «тыкаться» в одну точку не будет. Каждое столкновение фиксируется как запрет на повтор, а совокупность запретов образует контур препятствия — его образ. Глаз работает как усовершенствованная рука. Это наглядно в полумраке, когда человек реальными движениями головы как бы ощупывает едва забрезжившее препятствие, а затем сразу его обходит. Образ препятствия есть его модель, и мы строим траекторию движения сначала через внутрипсихический отбор (выбор) и лишь затем осуществляем внешнее действие. Образ препятствия — простейшее когнитивное содержание психики, эволюционно первичное знание.
Как и знания, нормы позволяют моделировать поведение. Однако здесь моделирование иного рода. Здесь нет чувственного образа среды. Чувства фиксируют телесный мир, который лишь сопротивляется, препятствует активному субъекту. Но главная среда человеческого поведения — не мертвые предметы, а другие субъекты. Субъектность другого не тождественна его телесности, она смысловая и может реализоваться в самых различных вариантах телесного действия. Норма, как и образ материального тела, устанавливает границы, но это границы не движения, а наполненного смыслом действия, которое может или не может осуществиться в мире межсубъектных отношений.
Если бегущих людей не остановит возникший перед ними образ бетонного забора, они разобьются сразу и физически. Если люди игнорируют, например, базовые моральные нормы, крах такого общества столь же неизбежен, хотя момент и конкретная форма его непредсказуемы. Общество, которое возвело в ранг подвига донос на отца[1], исторически обречено. Подобно тому, как обычное пространство, будучи, как показал Кант, формой внешнего чувственного созерцания, представляет субъекту границы и возможности его физического движения, нормативное пространство представляет границы и возможности его поведения относительно других субъектов. Нормы концентрируют в себе опыт субъект-субъектных взаимодействий[2].
37
Основные социальные регуляторы (нормативные комплексы)
Во многих мировоззренческих конструкциях провозглашается некая единая абсолютная ценностная вершина, синтезирующая в себе «все хорошее», и некая полная ее противоположность, синтезирующая «все плохое» (например, Бог — дьявол). Соответственно возникает одномерная ценностная шкала. Увы, в реальности все сложнее. В социальном мире существуют типологически различные комплексы нормативной регуляции, за которыми маячат некие ценностные оппозиции и соответствующие шкалы. Все они являются социально необходимыми, выполняя уникальные функции, однако их соотношения сложны и негармоничны, положительное в одной шкале оказывается отрицательным в другой. Немало проблем нормативного регулирования связано с характером отношения этих систем, с их столкновениями.
Согласованность, координация, единство поведения людей могут быть обеспечены всего тремя механизмами: сопереживанием, договором (формализованным или складывающимся «по умолчанию»), силой.
Сопереживание возникает как механизм реализации родительского инстинкта, связывающий мать с еще не умеющим жить самостоятельно детенышем, но у высших животных выходит далеко за эти пределы, играя весьма важную роль во взаимодействиях особей и организации групп.
Есть веские основания полагать, что способность к сопереживанию кардинально усиливалась на протяжении длительного, охватывающего несколько миллионов лет периода, который логично называть постприродным миром. Это время, когда системообразующими началами поведения выступали уже не генетические, а культурные детерминанты, но еще не сформировалась та качественно новая эволюционная ступень, которая характерна для всех ныне существующих людей и называется обществом.
Как ни парадоксально, развитие сопереживания было связано с обострением межгрупповой «войны всех против всех», оборотной стороной которой
38
оказалось мощнейшее внутригрупповое сопереживательное единство. Убить чужого=врага — высшая доблесть, зато среди своих нет чужой боли и есть абсолютная готовность самопожертвования. Биологи и этологи называют это парохиальным (то есть базирующимся на вражде к чужим) альтруизмом[3]. Здесь уже постприродная группа — носительница уникального культурного, в том числе нормативного, комплекса — становится базовой онтологической единицей. Впрочем, столь же верно будет сказать, что базовой единицей является сам этот комплекс. Он сущностно тождествен группе и образует уже не видовой, а групповой закон, действие которого обеспечивает воспроизводство группы, несмотря на смену поколений индивидов.
В средине прошлого века Клод Леви-Строс сформулировал и обосновал остающуюся на сегодня наиболее признанной позицию, согласно которой возникновение социального мира совпадает с появлением экзогамии[4]. В эндогамной группе все являются родственниками. Экзогамия означает появление межгруппового союза, и, соответственно, происходит «замена системы кровного родства биологического происхождения социальной системой отношений свойства»[5].
В рамках союза двух сохраняющих каждая свою идентичность половин былая вражда не исчезает, а обретает скрытый характер[6]. На ее фоне каждодневное общение неизбежно рождает конфликты. До экзогамии конфликты индивидов из разных групп необходимо порождали межгрупповые столкновения, которых союз двух групп выдержать не может. Механизмом, препятствующим войне половин, становится сама экзогамия, поскольку перешедшие в другую группу жены оказываются в положении заложниц. Взаимное заложничество обеспечивает принуждение к миру. В то же время нанесенная обида или ущерб не могут оставаться безнаказанными, ибо означают нарушение равновесия, конституирующего союз. Следовательно, само сохранение таких союзов означало, что возникла некая процедура разрешения конфликта и восстановления равновесия.
При значительном разнообразии такие процедуры должны были включать ряд логически необходимых моментов: установление, используя современное выражение, события преступления, виновного, определение наказания. Сегодня такую процедуру называют судом, который выступает важнейшим звеном в системе правовой регуляции. Изначально, в отсутствие структур силового принуждения, исполнение судебного решения гарантировалось соответствующим договором. Само правило обращения к судебной процедуре и порядок ее организации представляли собой первую систему правовых норм.
Принципиальная неразрешимость в рамках эмоциональной оппозиции свои (любовь, сострадание, альтруизм и т. п.) — чужие (ненависть, страх) ситуаций конфликта половин-контрагентов, с одной стороны, и необходимость его разрешения как условия сохранения целостной общности — с другой, привели в конечном счете к формированию надэмоциональной рациональной регуляции поведения. Это означало становление принципиально новой психической конституции человека и характера построения нормативного поведения.
39
Эмоция имманентно содержит энергетическое начало и потому выступает непосредственным толчком действия, одновременно направляя его. Рациональное взвешивание аргументов лишено собственной энергетики, поэтому для реализации рационально принятого решения нужен специальный посредник между ним и действием, которым становится формирующаяся с появлением рациональной регуляции воля — внутреннее принуждение, — способная подчинять эмоции. Далее, поскольку право как первая форма рациональной регуляции предполагает практику договоров, соблюдение последних требует их постоянного удержания в сознании. Удержание в актуальном сознании всех важных моментов прошлого означает формирование феномена Я как некоей сложной, возвышающейся над текущим психическим потоком структуры. Именно это Я, поддержание которого представляет собой весьма сложный и энергетически дорогой процесс, и конституирует личность, которая в рамках рациональной регуляции и принимает решение, осуществляя выбор. Таким образом, с возникновением права появляется выбирающий, то есть свободный индивид. В целом именно возникновение права, во-первых, становится ключевым фактором перехода к социальности, ибо оно обеспечивает саму возможность межгрупповых союзов как первых обществ, во-вторых, оно же формирует психическую структуру, характерную для полноценного социального субъекта.
Проникновение возникшей в праве способности выбора в сферу сопереживательной регуляции (неизбежное, поскольку человек как субъект выбирающий и как сопереживающий — один) означает формирование еще одного важнейшего социального регулятора — морали.
«Когда… [некто] совсем не стремится ни к чему иному, кроме как к тому, чтобы этот другой не потерпел ущерба или даже получил помощь, поддержку и облегчение. Только эта цель налагает на поступок или воздержание от него печать моральной ценности, которая поэтому основана исключительно на том, что поступок совершается или не совершается просто на пользу и во благо другому лицу… Очевидно, это возможно лишь благодаря тому, что этот другой становится последнею целью моей воли, совершенно такою же, как в других случаях бываю я сам; благодаря тому, следовательно, что я совершенно непосредственно желаю его блага и не желаю его зла, столь же непосредственно, как в других случаях только своего собственного. А это необходимо предполагает, что я прямо вместе с ним страдаю при его горе как таковом, чувствую его горе, как иначе только свое, и потому непосредственно хочу его блага, как иначе только своего. Но это требует, чтобы я каким-нибудь образом отождествился с ним, т. е. чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась та полнейшая разница между мною и всяким другим. Разобранный здесь процесс не вымышлен и не схвачен из воздуха, а есть процесс действительный, даже вовсе не редкий: это повседневный феномен сострадания, т. е. совершенно непосредственного, независимого от всяких иных соображений участия прежде всего в страдании другого, а через это в предотвращении или прекращении этого страдания… Лишь поскольку данный поступок берет начало в этом источнике, имеет он моральную ценность, а всякое действие, обусловленное какими-либо другими мотивами, лишено ее. Коль скоро возбуждается это сострадание, благо и зло другого становится непосредственно близким моему сердцу, совершенно так же, хотя и не всегда в равной степени, как в других случаях единственно мое собственное: стало быть, теперь разница между им и мною уже не абсолютна. Во всяком случае, процесс этот достоин удивления, даже полон тайны. Это поистине великое таинство этики, ее первофеномен…»[7].
40
Поскольку никакого другого убедительного ответа на вопрос о том, откуда возникает бескорыстное стремление делать добро другому, без которого о морали говорить не приходится, в этической литературе просто нет, мы приходим к выводу, что в основании морали лежит сопереживание[8]. Но само по себе сопереживание — не социальный регулятор. Именно помещение сопереживания в социальное пространство через проникающую в его естественную ткань рациональную рефлексию и образует мораль.
Хотя нравственное размышление, разумеется, в целом протекает по общим законам логики, иначе по отношению к нему применение термина размышление было бы некорректно, оно обладает существенной спецификой, ибо в ходе его, как опять-таки фиксирует Шопенгауэр, «…сострадание всегда остается наготове выступить, и поэтому, если когда-либо в единичных случаях принятое нами правило справедливости[9] начинает колебаться, то для поддержки его и для оживления справедливых намерений ни один мотив (оставляя в стороне эгоистические) не действует так сильно, как почерпнутый из самого первоисточника, из сострадания»[10]. Сопереживание — своего рода критерий истины нравственных размышлений. «Если моя душа восприимчива до этой степени к состраданию, то последнее удержит меня, где и когда я для достижения своих целей захотел бы воспользоваться в виде средства чужим страданием»[11].
Важнейшая особенность моральной регуляции, которая традиционно не замечается или игнорируется, состоит в том, что нормы морали действуют только в кругу своих. Самое страшное моральное преступление — предательство. Но предать можно только своего, чужого предать невозможно по определению.
Кто такие свои? С точки зрения охвата круг своих тождествен кругу тех, кому мы сопереживаем. С точки зрения формирования этих кругов здесь есть двусторонняя зависимость. Если самоидентификация вписывает нас в общность, члены которой тем самым оказываются для нас своими, то при определенных обстоятельствах независимо от нашей воли у нас возникает сопереживание по отношению к любому входящему в эту группу, например, в случае угрозы его жизни или здоровью. В то же время, если в силу тех или иных обстоятельств сопереживание возникло по отношению к кому-то, кто ранее не входил в круг своих, он стал своим человеку, у которого возникло это чувство. Сопереживание, то есть совместное переживание, и есть та связь, которая поддерживает единство множества индивидов, являющихся по отношению друг к другу своими. Принятие кого-либо как своего и означает распространение на него презумпции сопереживания, а возникновение сопереживания по отношению к кому-либо, в свою очередь, означает
42
его включение в число своих. В развитых обществах у каждого человека есть не один круг своих, а несколько. Системы моральных норм у разных своих могут существенно различаться. В таком случае моральный выбор — это выбор не просто системы норм, но и тех, кто тебе более свои.
Непонимание специфики морального выбора имеет много негативных последствий, в том числе вполне практических. В качестве примера можно привести проблемы, возникшие, в частности, в России в связи с введением судов присяжных. Человеческий индивид не является отдельно субъектом юридическим и отдельно моральным. Присяжный, принимая решение, руководствуется не только правом, но и моралью. А мораль предполагает определение круга своих. В тех обществах, где характер самоидентификации жестко вписывает индивида в некоторую группу, ярко выраженно отграниченную от других, морально-сопереживательная регуляция подминает правовую, и присяжному становится безразличной юридическая сторона вопроса. «Застарелый конфликт между племенной моралью и универсальными требованиями справедливости на протяжении всей истории проявлялся в виде повторяющихся столкновений между чувствами преданности и справедливости. И поныне преданность таким особым группам, как классы или профессии, а также клан, нация, раса или религиозные сообщества, является величайшим препятствием для универсального применения правил справедливого поведения»[12]. Когда подсудимый свой, а потерпевший чужой — присяжный примет решение в пользу подсудимого. Когда подсудимый чужой, а потерпевший свой — он примет решение против подсудимого. Если ситуация такова, что работает «самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с другими в такой степени, как будто другие составляют часть его самого»[13], то на самом деле здесь нарушается фундаментальнейший принцип современного процессуального права: nemo judex in propria causa[14].
Правовые и моральные нормы существуют везде, где люди вышли на социальный уровень бытия. Право конституирует общество, а имманентная правовому субъекту способность выбора трансформирует доморальную сопереживательную регуляцию в мораль.
Перейдем к третьему типу норм.
Сегодня есть серьезные основания утверждать, что спустя некоторое время после формирования социального мира «общества» начали распадаться. Вплоть до наших дней у части охотников-собирателей вообще нет того, что мы обычно называем обществами. Они просто не имеют сколь-нибудь устойчивых надсемейных групп. Все межсемейные объединения носят временный характер и иногда не имеют даже устойчивого ядра[15]. Системообразующими началами в организации жизни людей и трансляции культуры выступают родственные и семейные отношения. Это очень важное открытие, опровергающее близкий к общепринятому сегодня тезис о социальности самой человеческой природы, если понимать его так, что всякий человек в норме принадлежит какому-либо обществу. Оказывается, люди могут быть организованными в общества, а могут и не быть. Есть основания полагать, что объединения в общества обусловлены эффективностью последних в борьбе за ресурсы. Там, где ресурсов достаточно, люди вполне могут обходиться без обществ. Отсюда следует очень важный вывод — что общество как
43
устойчивая надсемейная структура есть нечто вынужденное обстоятельствами, а вовсе не имманентное человеку.
Тем не менее направление социальной эволюции, ставшее на земле магистральным, привело к тому, что именно общества стали основной формой существования людей. Это означает, в частности, что сложилась система нормативной регуляции, организующая поведение таким образом, что оно обусловливает воспроизводство общества. И поскольку абсолютное большинство населения земли организовано в общества, это означает, что система регуляции, обеспечивающая воспроизводство обществ, является для человечества хотя и не вполне, но почти универсальной. Едва ли надо доказывать — в силу очевидности — что нормы, обеспечивающие воспроизводство социального целого, могут противоречить как моральным, ориентированным на добро, так и правовым, ориентированным на справедливость.
В языке социальной науки нет другого слова для обозначения системы регуляции, обеспечивающей поддержание общества, кроме слова «политика». Именно это, а вовсе не отношения по поводу власти, тем более государственной власти, как это обычно понимается, составляют сущность политики. Дело, разумеется, не в том, что слово «полис», от которого происходит «политика», означает вовсе не власть или государство, а именно соответствующее общество как целое (хотя и это не случайно, язык здесь, как и обычно, умнее теоретиков), а в том, что логика возникновения государства, его эволюция, объем, необходимость и целесообразность (или, напротив, нецелесообразность) и т. п. производны и могут быть поняты именно из логики существования и эволюции обществ как целостных систем, но никак не наоборот.
На протяжении практически всей истории, может быть, отчасти за исключением весьма короткого последнего отрезка[16], эти общества, как и постприродные общности, находились в состоянии войны всех против всех. Логика человеческой истории развертывалась как усиление обществ относительно друг друга в этой военной конкуренции, в ходе которой, соответственно, возникали новые типы организации обществ, более эффективные для боевого противостояния. В рамках этой логики, в частности, сформировалась централизованная власть сначала в форме вождества, а затем и государства.
Возникновение государства, то есть института, осуществляющего власть в масштабе всего общества за счет силового превосходства над всеми другими субъектами, внесло радикальное изменение в функционирование нормативных систем. Впервые появилась возможность установления норм, тогда как ранее они возникали на основе договора или «складывались» естественным путем.
Возникнув как институт защиты и усиления общества, то есть политический институт, государство в нормальные периоды общественного развития выполняет эту функцию в том числе через поддержание ранее сложившихся политических норм и через создание соответствующих новых. Однако поскольку государство происходит путем трансформации дружины, изначально ориентированной вовне, в структуру, обретающую также внутреннюю репрессивную функцию, то процесс становления государства одновременно оказывается процессом его противопоставления обществу, отношения к остальному населению сквозь призму силы, то есть как к чужим. Поэтому государство с самого своего рождения действует и в угоду особенным корпоративным интересам, что с какого-то этапа находит свое воплощение, в частности, в установлении норм, не работающих на усиление общества, а действующих в интересах государства как такового и осуществляю
44
щего государственную власть слоя. Иногда эти нормы могут носить ослабляющий и даже разрушающий общество характер.
Государства могут устанавливать и нормы, которые никоим образом не относятся к политическим, вплоть до официальных норм правописания. Таким образом, государственные нормы должны быть выделены в особую категорию, они не исчерпывают собой политических, не являются их разновидностью, а находятся с ними в отношении пересечения.
Итак, представляется, что в качестве основных типов норм, образующих важнейшее содержание соответствующих социальных регуляторов, выступают нормы правовые, моральные, политические и государственные. Следует подчеркнуть, что эти типы норм выделены не посредством формально-логической классификации по некоторому единому основанию, а эксплицированы из реальных социальных процессов. Поэтому логические отношения между ними различны. Например, одна и та же норма может быть одновременно государственной и правовой, но такое невозможно для права и морали.
Ценности. Институты
За целостными нормативными комплексами всегда угадывается нечто еще более глубокое и устойчивое, чем сами нормы, — ценности. На абстрактно-теоретическом уровне можно сказать, что система норм представляет собой систему стандартов ориентирующегося на соответствующие ценности поведения в относительно устойчивой социальной среде. Однако было бы неверным понимать это таким образом, что ценности есть нечто предсуществующее по отношению к нормам.
Дело обстоит как раз наоборот. Именно нормы как более непосредственные адаптации исторически первичны. Они формируются в конкретных социальных обстоятельствах. Обстоятельства и, соответственно, нормы и их комплексы эволюционируют, однако сохраняется инвариант, который в ходе культурной рефлексии постепенно эксплицируется. Такие инварианты уже не имеют нормативной формы. Это и есть ценности. И хотя мир ценностей тоже эволюционирует, их конкретно-исторический облик может достаточно существенно меняться, наиболее глубокие ценности, поскольку они уже сформировались, становятся вечными абсолютами.
Для некоторых нормативных комплексов как общесоциального, так и более частного характера достаточно четко видна одна системообразующая ценностная вершина, по отношению к которой и соответствующие нормы, и разные иные ценности, действующие в данной области, производны. Например, для науки это истина, для искусства — красота, для морали — добро. Иногда единственную вершину назвать проблематично. Скажем, для права — прежде всего справедливость, но ведь и свобода тоже, и хотя одно без другого невозможно, они не тождественны, а система правовых норм имманентно содержит и первое, и второе. Иногда ценностное освещение и освящение тех или иных нормативных комплексов носит еще более сложный характер. Например, образование — экспликация ценностного основания этой сферы представляет собой непростую исследовательскую задачу.
С возникновением обществ образуются границы, внутри которых действуют не только собственно политические, но и остальные регуляторы. Несколько упрощая, скажем, что социальные субъекты, действующие в пределах одного общества, не могут самостоятельно взаимодействовать с аналогичными субъектами из другого общества. Их взаимодействие опосредовано социальным целым. Наиболее наглядным это становится с появлением стран и государственно-территориальных границ, символом которых выступает человек с ружьем, и тем самым никакое
45
взаимодействие помимо государственной санкции и контроля оказывается невозможным.
Эволюция обществ означает их внутреннюю дифференциацию и формирование относительно автономных подсистем — социальных институтов. Каждый из них представляет собой систему взаимодействий различных социальных субъектов — индивидов, организаций и т. п. Субъекты со временем меняются, а система устойчиво воспроизводит себя. Это обеспечивается тем, что всякий институт есть система норм, за которой, в свою очередь, стоит система ценностей. Иначе говоря, всякий социальный институт есть не что иное как некоторый ценностно-нормативный комплекс. Его место по отношению к обществу как целому аналогично месту органа по отношению к организму. Наука и здравоохранение, искусство и образование, как, кстати, и само государство, — суть институты, то есть определенные ценностно-нормативные комплексы. Размывание соответствующих ценностей и норм есть разрушение самого института.
Развитое общество, включающее множество институтов, предполагает наличие и норм их взаимоотношений — координации, конкуренции, разграничения и т. п. При этом общество как целое также представляет собой своего рода суперинститут — по аналогии с суперорганизмами типа муравейника, — то есть сложнейший ценностно-нормативный комплекс, и его размывание, соответственно, означает не что иное как разрушение самого общества.
Общий исторический механизм изменения норм
Человек, чью антропологическую сущность составляет творчество, изменяет совокупность социальных обстоятельств, вследствие чего меняются и нормы.
Иногда это связано просто с появлением новых возможностей, о которых люди узнают и постепенно начинают их осваивать. Например, появляются соци
46
альные сети, и формируется корпус норм общения в них. Это обычный процесс обогащения культуры, представляющий собой, пожалуй, единственную универсальную историческую закономерность и включающий в себя наряду с прочими и нормативное измерение. Он носит постепенный, эволюционный характер. При этом старые нормы продолжают регламентировать сохраняющееся прежнее культурное пространство, а также отчасти проникают и в новую область, обычно претерпевая некоторую модификацию. Разумеется, с исчезновением каких-то типов межсубъектных взаимодействий уходят и регламентировавшие их нормы, оставаясь только в тех или иных формах исторической памяти.
Однако далеко не всегда нормативная эволюция происходит столь гладко. В этом процессе имеют место и качественные скачки, часто весьма болезненные, общая логика которых примерно следующая. Интеллектуально нормальный человек, адекватно оценивая обстоятельства и себя в свете соответствующих ценностей, ставит в той или иной области своей деятельности некоторые цели, пытается их достичь, действуя сообразно сложившимся нормам, и обычно более или менее добивается результата. Но если нормы не адекватны изменившимся обстоятельствам, все большее число людей, раз за разом не достигая желаемого, а, гораздо болезненнее, чем лбом, ударяясь о невидимую глазом новую социальную реальность, интенсифицируют поиск альтернативных способов действия, пробуют нестандартные ходы, и в конечном счете у них что-то получается. Обобщение успешных поведенческих образцов постепенно формирует новые стандарты поведения, то есть нормы. При этом зачастую происходит корректировка самих целей, а также когнитивные изменения, меняется картина действительности сообразно изменению самой действительности.
Наиболее глубокие исторические изменения означают и существенные трансформации в системе ценностей, что может включать в себя изменение субординации ценностей, новых форм их социокультурного воплощения, сакрализации, в редчайших случаях — появление новых фундаментальных ценностей. Соответственно чем глубже ценностные изменения, тем значительнее и трансформации нормативных систем.
Государство и нормы
До и вне государственного регулирования нормы складываются в результате взаимодействия субъектов. Это касается и общесоциальных регуляторов, и отдельных институтов, и характера взаимодействий между различными нормативными комплексами. Ясно, например, что внутрисемейные отношения регламентируются моральными нормами (по крайней мере, прежде всего), а не, скажем, правовыми.
Как уже было сказано, возникновение государства привносит в развитие и функционирование норм нечто принципиально новое.
Огромное множество норм вообще не фиксируется вне специальной рефлексии. Так, в дописьменных обществах люди не задумываются о существовании норм языка, регламентирующих их языковое поведение. Развитая нормативная рефлексия имеет место в формальных нормативных договорах равных субъектов, где норма предстает в виде соответствующим образом лингвистически оформленного нормативного высказывания, возникающего в результате взаимодействия воль-контрагентов, которое и результируется в договоре. Что касается государственной нормы, то она может возникать без какого-либо взаимодействия воль, путем одностороннего формулирования нормативного предложения, обеспечение которого осуществляется силой государства.
47
Означает ли это, что возможности установления норм государством безграничны? Разумеется, нет. Есть не подвластные человеку законы природы, есть люди, которые не станут выполнять какие-то законы ни при каких обстоятельствах, есть сама государственная машина, также состоящая из людей, которые могут по каким-либо причинам саботировать силовое обеспечение тех или иных нормативных актов. Тем не менее возможности государственного влияния на нормативное регулирование чрезвычайно велики.
Прежде всего это касается пересечения государством границ других нормативных пространств. Государство возникает как политический институт, и, следовательно, сфера его регламентации распространяется на те процессы, которые влияют на силу общества как целого. Хотя вопрос определения того, что именно на это влияет, а что нет, не всегда прост, общий методологический принцип разумного разграничения представляется достаточно ясным.
Сознание человека не регулирует, например, метаболизм, терморегуляцию и прочие физиологические процессы. Можно в порядке мысленного эксперимента предположить, что сознание начнет всем этим заниматься. Тогда, во-первых, его возможностей не хватит для управления внешним поведением, где оно действительно необходимо, во-вторых, вмешиваясь в саморегулируемую жизнедеятельность организма, оно быстро разбалансирует систему и погубит ее. Вмешательство сознания — через посредство медицины — в работу организма оправданно только тогда, когда что-то в нем проявляется как несомненная патология, болезнь. Аналогичным образом те сферы общественной жизни, которые регулируются без государственного вмешательства, могут быть объектом такого вмешательства только при каких-то форс-мажорных обстоятельствах. В противном случае раньше или позже общество как система утратит общую гармоничность нормативного регулирования, что будет постоянно приводить к самым разнообразным системным кризисам.
Минимизация государственного вмешательства, если отойти от аналогий, обусловлена рядом причин. Во-первых, тем, что всякая норма есть исторически сложившаяся адаптация, несущая совокупный опыт межсубъектного взаимодействия, накапливавшийся тысячелетиями. Даже в условиях посттрадиционного общества, общий масштаб изменений в котором, разумеется, требует и изменений нормативных, естественный поиск новых норм и корректировки старых включает в себя активное участие огромного количества людей, непосредственно взаимодействующих в соответствующей сфере общественной жизни. И нет никаких оснований предполагать, что персоны, ответственные за принятие государственных норм, могут лучше справиться с этой задачей. Во-вторых, общество является сложнейшей системой, долгосрочные последствия резких изменений в которой часто не могут уверенно прогнозироваться даже наукой, не говоря уже о «нормо-творцах», корпус которых безосновательно подозревать в близости к передовым научным знаниям. В-третьих, поскольку государство хотя и сформировалось из потребности усиления общества как целого, как было отмечено выше, противостоит (во всяком случае в своих до- и неправовых вариантах) остальному обществу, государственное установление норм часто прямо направлено на обеспечение особых интересов слоя людей, занятых в системе государственного управления, вопреки интересам остального населения и общества как целого.
Здесь следует заметить, что государственное нормотворчество отнюдь не исчерпывается официальным принятием законов. Социальная норма есть реальный регулятор поведения, а не нормативное предложение, прошедшее официальную процедуру принятия. Реальные стандарты поведения государства, независимо от их соответствия писаным законам, и есть государственные нормы.
48
Сила, находящаяся в руках государства, такова, что государственные нормы, как писаные, так и неписаные, могут деформировать и даже практически вытеснять иные типы норм. Здесь, разумеется, нет возможности обстоятельного анализа подобного рода процессов и их последствий на масштабном историческом материале, поэтому ограничимся некоторыми иллюстрациями модельного характера, демонстрирующими, как это возможно в принципе.
Системообразующим процессом правогенеза было, как мы видели, формирование судебной процедуры. Суть ее состоит в том, что стороны конфликта получают теперь возможность отстаивать себя, свои интересы, достоинство и т. д. не силой, а аргументами. Судебная процедура предполагает полные и, соответственно, равные возможности сторон в представлении своей аргументации, логическая убедительность которой и выступает основанием принятия судебного решения. Все процессуальные нормы, регламентирующие судебное рассмотрение, нацелены именно на обеспечение этого аргументационного равенства, вне которого права просто не существует. Но если, например, в какой-то стране проходит серия знаковых судебных процессов, приковывающих к себе внимание всего общества, в которых имеют место не просто примеры множественных процессуальных нарушений, а демонстративное попрание процедурных норм в угоду воле государственного руководства, то фактические нормы государственного поведения влекут разрушение самой системы правового регулирования. Государство публично демонстрирует ничтожность права и его замену нормами политического подчинения. Права нет, его место занимают некие прямо не формулируемые, но постепенно становящиеся всем понятными («понятийные») правила принятия решений сообразно политическому заказу: зачитывание судьей привезенного решения — нормально (по понятиям), отказ в приобщении представляемых защитой видеоматериалов, где запечатлено реальное поведение подсудимых, — нормально (по понятиям), игнорирование свидетельских показаний защиты — нормально (по понятиям) и т. д. При этом все действие продолжает называться судом, и здесь мы переходим ко второй иллюстрации.
Вообще некоторый уровень нарушения норм, иногда даже без особых негативных последствий для нарушителя, — неэлиминируемое свойство нормативной регуляции как таковой. Сказанное относится в том числе к государственной лжи. Было бы наивным ожидать, что государства абсолютно исключат это оружие из своего арсенала. Однако представим особую ситуацию, для описания которой удачно подойдет фрагмент обращения одного общественного деятеля к государственному руководству: «Вы лжете. Ваши слушатели знают об этом, и вы знаете, что вам не верят, только делают вид, будто верят, но им тоже известна ваша осведомленность об их неверии»[17]. Если дело обстоит таким образом, то это уже не просто нарушение заповеди (нормы) «не лги», а глумление над ней.
Проблема лжи в рассматриваемом контексте принципиально важна. Несмотря на то, что в некоторых очень специфических ситуациях тема допустимости обмана обсуждаема (например, можно ли скрыть диагноз от тяжелобольного), в целом оценка лжи является резко отрицательной в любой культуре, субкультуре, в любом обществе. Причина этого в том, что норма «не лги» носит системообразующий характер для социокультурного мира в целом. Позволю небольшую цитату из своей статьи двадцатилетней давности: «Однозначный вердикт относительно лжи связан с зыбкостью самого мира культуры. Культура не имеет под собой никакого безусловного основания. Конвенционально не только ценностное ядро
50
всякой культуры. Ее общим основанием является конвенциональный язык. Абсолютное большинство специфически человеческих взаимодействий опосредуется реальностями, которые порождаются субъектами в процессе коммуникации, которые нематериальны, иллюзорны, не обладают действительностью сами по себе. Их действительность — субъективна, она имеет место лишь постольку, поскольку ее принимают в этом качестве действительные субъекты. Коммуникация посредством конвенционального языка возможна при наличии не только семантической, но и прагматической конвенции — конвенции доверия. Ложь есть нарушение, а тем самым и разрушение этой фундаментальной конвенции, без которой невозможна не только специфически человеческая коммуникация, но и специфически человеческое взаимодействие, а значит, и сам человеческий мир»[18].
Поэт Лев Рубинштейн говорит о такого рода ситуации как о «ситуации лингвистической катастрофы, <…> почти полного разрыва между словами и понятиями и их проверенными опытом значениями, <…> практической невозможности общественного диалога, без которого не может существовать общество»[19]. То, что государство официально именует судом, парламентом и партиями, не является судом, парламентом и партиями, то, что оно в своей официальной пропаганде называет фашизмом, не является фашизмом, то, что государство называет правом, не является правом. Уничтожение нормы «не лги» катастрофично для культуры в целом и каждой сферы в отдельности. Что означает, например, слово «ученый»? Это обозначение человека, который создал некоторое новое научное знание. Научное сообщество обращается к государству: «Господа, вот этот человек ничего не создал, он всех обманул, выдал чужое за свое, а вы его держите ректором, и он плодит якобы ученых по своему образу и подобию, уберите его!» Государство говорит: «Ученый — это тот, кто получил от меня диплом ученого, а значит, плодил, плодит и будет плодить, и кого наплодит — это и есть ученые». Это дорога к уничтожению ценностей и норм науки и высшего образования, или, что, как мы видели, тождественно, к уничтожению науки и образования.
«Когда я слышу слово «культура», я снимаю с предохранителя свой револьвер», — говорит герой пьесы Ханса Йоста, одного из идеологов Третьего рейха. Противопоставление револьвера и культуры очень удачное. Культура — это прежде всего система ценностей и норм, которые, как мы видели, формируются в субъект-субъектных взаимодействиях. Государство же, имея силовую природу, ориентировано не на субъект-субъектные взаимодействия, а на то, чтобы свои нормы «отливать в граните» как объективную реальность. Поэтому для того, чтобы потенциал силового разрушения ценностно-нормативного, то есть сущностного, содержания культуры государством не приводил к катастрофам, государство в своей деятельности должно быть ограничено, во-первых, теми сферами, где его участие действительно необходимо (а сегодня их немало), и, во-вторых, той степенью, которая действительно необходима.
Само государство есть мощный институт. Это значит, что эффективное сопротивление ему — а установление границ это сопротивление, иного способа ограничения не существует — может быть только институционально организованным. Вообще говоря, история знает только два варианта ограничения государства. Исторически первый — идеология, прежде всего религия, институционально организованная в виде церкви. И если церковь как организация оказывается подчиненной государству, превращается в его идеологический отдел, то религиозное ограничение государства пусть и не исчезает совсем, но значительно ослабевает.
51
Второй — гражданское общество, которое и представляет собой, по определению, систему институтов, способных контролировать государство.
Для многих обществ, в том числе нашего, религиозный вариант остался в прошлом. Там же, где религиозного ограничения уже нет, а гражданско-правового еще нет, образуется благоприятная возможность для формирования тоталитаризма, в котором государство само становится идеологией, или иных вариантов государственно-силового беспредела. При этом парадокс состоит в том, что, возникнув во имя усиления общества, ничем не ограниченное государство, разрушая систему ценностно-нормативного воспроизводства, тем самым разрушает и само общество, ибо последнее, как мы уже видели, и есть не что иное как особый ценностно-нормативный комплекс.
Сказанное не означает, что государство может играть только негативную роль по отношению к системе нормативного регулирования. Более того, его роль может и должна быть весьма велика, особенно в современном обществе, когда имеет место высокий темп развития и, следовательно, меняются нормы. При этом некоторые институты сегодня не могут функционировать без государства. Здесь и возникает вопрос о том, как государству, которое само мало в чем понимает, да и не должно понимать, правильно себя вести.
Ответ на этот вопрос вовсе не так сложен, как может показаться. Надо просто доверять профессиональным сообществам. Именно профессионалы той или иной сферы, выражаясь метафорически, «кожей чувствуют» то, что в их сфере происходит, ощущают ее дух, а не просто воспроизводят доминирующие в некоторый момент стандарты действий. Настоящий профессионал и есть персонификация духа профессионального сообщества. Поэтому он может и свободно модифицировать ранее сложившиеся стандарты, и создавать новые.
Поэт, создавая рифму не просто новую, а ни на что прежнее не похожую, выходит за пределы устоявшихся норм стихосложения. Нарушение правила может стать началом нового правила. А может и не стать: «Поэзия — вся! — езда в незнаемое» (Владимир Маяковский). Графоман никогда не почувствует из бесконечного множества возможных невиданных сочетаний слов новую гармонию. Кто ее почувствует — и есть поэт.
Как известно, «не каждый умеет петь» (Сергей Есенин), и тем более нет алгоритма формирования чувства слова. Но есть два необходимых условия, без которых это чувство точно не образуется. Первое — это многообразие языкового опыта. Только овладев огромным множеством созданных ранее норм, можно начать улавливать то смутное и неформализуемое единое, что стоит за их многообразием. Однако чтобы ощутить его, помимо дара Божьего, не обсуждаемого в силу непостижимости, нужна та мощь страсти, о которой писал Борис Пастернак:
О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют, Что строчки с кровью — убивают, Нахлынут горлом и убьют!
Когда строку диктует чувство, Оно на сцену шлет раба, И тут кончается искусство, И дышат почва и судьба.
Фокус в том, что если в этом рассуждении заменить поэта на композитора, ученого, конструктора или врача, ровным счетом ничего не изменится. Высший профессионализм, заключающийся не в применении сложившихся стандартов,
52
а в творчестве нового ценностно-нормативного содержания, имеет одну природу: необсуждаемый дар Божий, многообразие опыта, страсть. И именно такие люди образуют ядро соответствующего профессионального сообщества.
Для государственной машины, обычно представленной соответствующими зафутляренными и вполне посюсторонними персонажами, такого рода профессионалы кажутся «не от мира сего». Масштаб несовпадения ментальностей таков, что весьма затруднены взаимопонимание и возможность адекватной оценки. Между тем, как было отмечено, для многих институтов тесное взаимодействие с государством взаимовыгодно, а то и совершенно необходимо для обеих сторон. Поэтому государство должно понимать, кто есть кто.
Подыскивая контрагентов в том или ином профессиональном сообществе, государство часто вполне искренне отождествляет свои интересы с интересами общества и ищет в первую очередь людей лояльных, более или менее политически компетентных, способных администрировать и прагматичных. Именно таких людей подбирали, например, в качестве «первых лиц» в соответствующих сферах в Советском Союзе, начиная от, скажем, биологии или общественных наук до творческих союзов. Печальные результаты общеизвестны. Государство готово было до известной степени мириться с недостаточно убедительной коленопреклоненностью только в тех областях, от которых само зависело, то есть от производства вооружений и обслуживающих его наук, прежде всего физики и математики.
В странах, где профессиональные сообщества достаточно развиты и имеют своих лидеров, для государства особой сложности нет. Проблема образуется, если такие сообщества разрушены. Единственно правильное государственное поведение в таких обстоятельствах — работа через международные профессиональные сообщества. Государство не может само определить, кто настоящий биолог. Лысенки лучше всех умеют убедительно обещать. Поэтому биолог для государства — тот, кто признан биологом международным научным сообществом.
В современном мире границы развитых стран не являются абсолютно непроницаемыми. В силу этого многие профессиональные сообщества институционализированы на наднациональном уровне. Изюминка такой институционализации состоит в том, что даже там, где присутствует некоторая государственно-патриотрическая ангажированность (что имеет место, например, в ряде социальных наук, иногда в искусстве и т. д.), именно международный характер позволяет элиминировать эти привходящие моменты, сохраняя само профессиональное ценностно-нормативное ядро. Поэтому именно те граждане страны, которые занимают высокие позиции в соответствующих международных профессиональных сообществах, должны привлекаться — а не отсекаться — государством для оздоровления, а то и формирования соответствующих внутренних институтов, призванных работать на усиление и развитие общества.
Все возможно. Была бы воля. Но это уже другая проблема.
[1] Независимо от того, насколько соответствовала реальным обстоятельствам идеологическая версия истории Павлика Морозова.
[2] Есть, впрочем, и нормы, регламентирующие взаимодействия с объектным миром, однако они по своей сути очень близки к обычному технологическому знанию или даже входят в его состав. Их исследование лежит в совсем иной плоскости и имеет мало отношения к рассматриваемым здесь вопросам.
[3] Именно так образовывались муравейники, ульи и т. п., хотя их сплоченность обеспечивалась не сопереживанием, а иными механизмами.
[4] Существующая в литературе критика данной позиции в действительности позволяет уточнить утверждение Леви-Строса, сохраняя основную идею. Здесь нет возможности вдаваться в этот вопрос. Подробнее см., например, Шалютин Б. С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11.
[5] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001. С. 63.
[6] Подобные, хотя и не тождественные, описаны и современными антропологами. Кроме того, достаточно вспомнить фольклорные описания отношений, например, зятя и тещи, чтобы, так сказать, прочувствовать атмосферу.
[7] Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 205—206.
[8] Сострадание — одно из его важнейших проявлений, однако само по себе сострадание объясняет лишь направленность против зла, но не позитивную направленность к добру, поэтому, на наш взгляд, термин сопереживание здесь более точен.
[9] Мы не вполне уверены в том, что категория справедливости является моральной. Есть большой резон в позиции В. С. Нерсесянца, утверждающего, что «Справедливость — внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т. д.)» (Нерсесянц В. С. Философия права. М., 1997. С. 28). Стоит упомянуть, что и Харт, хотя и относил справедливость к нравственности, подчеркивал, что справедливость составляет в ней «отдельный раздел» (Харт Г. Понятие права. СПб., 2007. С. 159) и что «суть моральной критики в терминах справедливости или несправедливости обычно отличается от других типов моральной критики и обладает особой спецификой, отличающей ее от других типов общей моральной критики» (Там же. С. 160). Возможно, истина в том, что императив справедливости, возникнув в рамках становления права (что несомненно), также интегрируется в мораль, определенным образом модифицируясь, в результате чего возникает то, что называют моральной справедливостью. Однако более детальное обсуждение уведет нас слишком далеко в сферу философии морали.
[10] Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 211.
// Цености и нормы в потоке времени. Материалы VI Международной научной конференции. Курган. 9-10 апреля 2015 года. С. 145-147. Б.С. Шалютин (отв.редактор). Курган, 2015.
Да, вы правы. В тексте тезисов логика обратная: сначала возникает власть, и именно она создаёт возможность имущественного расслоения и накопления; затем богатство становится символом власти, а позднее — дополнительным механизмом управления. Я неточно передал эту последовательность.
Вот полный исправленный вариант.
Название статьи
СОБСТВЕННОСТЬ – ВЛАСТЬ – НАКОПЛЕНИЕ – ЛИЧНОСТЬ. ШТРИХИ АКСИОЛОГИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ (ОТ ОХОТНИКОВ-СОБИРАТЕЛЕЙ ДО ОБЩЕСТВ НОВОГО ВРЕМЕНИ)
Аннотация
В статье рассматривается взаимосвязь собственности, власти, накопления и признания личности в процессе исторической и аксиологической эволюции человеческих обществ — от охотников-собирателей до обществ Нового времени. Автор предлагает рассматривать межгрупповой дарообмен как исходную форму отношений, в которой отказ от притязания на вещь и признание другого правообладателем выражают взаимное признание субъектности, жизни, свободы и собственности. Обосновывается тезис о том, что институт собственности первоначально возникает в пространстве межсоциальных отношений и не связан непосредственно с производством и экономикой. Анализируются различия между внутригрупповым распределением благ и межсоциальным обменом, роль щедрости в поддержании социального статуса, а также условия возникновения накопления в вождестве. Показывается, что возникновение власти создает возможность имущественного расслоения и накопления, после чего богатство становится символом власти и дополнительным механизмом управления волей других субъектов. Развитие торговли и договорных отношений между властью и частными лицами приводит к формированию частной собственности, частного права и частного индивида как самостоятельного субъекта правоотношений. Рассматривается последующая трансформация соотношения силовой, идеологической и экономической власти, приведшая в обществах Нового времени к усилению власти капитала и к исторической проблеме преодоления связи между признанием личности полноценным социальным субъектом и обладанием значительной собственностью.
PROPERTY – POWER – ACCUMULATION – PERSONALITY: SKETCHES OF AXIOLOGICAL EVOLUTION (FROM HUNTER-GATHERERS TO EARLY MODERN SOCIETIES)
Abstract
The article examines the relationship between property, power, accumulation, and the recognition of personality in the historical and axiological evolution of human societies, from hunter-gatherers to early modern societies. The author proposes viewing intergroup gift exchange as an initial form of relations in which relinquishing a claim to an object and recognizing another as its rightful holder express mutual recognition of subjecthood, life, freedom, and property. The article argues that the institution of property initially emerges within the sphere of intersocial relations and is not directly connected with production or the economy. It analyzes the differences between the intra-group distribution of goods and intersocial exchange, the role of generosity in maintaining social status, and the conditions that made accumulation possible in chiefdoms. The author demonstrates that the emergence of power creates the possibility of property stratification and accumulation, after which wealth comes to function as a symbol of power and as an additional mechanism for controlling the will of other subjects. The development of trade and contractual relations between rulers and private individuals leads to the formation of private property, private law, and the private individual as an independent subject of legal relations. The subsequent transformation of the relationship between coercive, ideological, and economic power is examined, showing how, in early modern societies, economic power and capital came to prevail over the former power hierarchy and generated the historical problem of overcoming the connection between recognition of the individual as a full social subject and the possession of substantial property.
Keywords
property, power, accumulation, personality, axiological evolution, gift exchange, law, legal relations, social subjecthood, private property, private law, trade, economy, wealth, social status, state, economic power, capital.
Антропологами описан межгрупповой дарообмен в архаических обществах, в том числе у охотников-собирателей, общепринято трактуемый как система поддержания мира. Однако, насколько я знаю, в литературе нет специального анализа природы связи между дарообменом и миром.
Описанная Гоббсом картина естественного состояния как войны всех против всех, обусловленной столкновением бесконечности притязаний субъектов (права на все), не только логична, но и согласуется с эмпирическими данными социальной антропологии. Выход из этого состояния предполагает, по Гоббсу, отказ субъектов от бесконечности собственных притязаний и взаимное признание каждым притязаний других в качестве базы общественного договора как альтернативы войне.
Думаю, конструкция Гоббса – ключ к пониманию сущности дарообмена. Дар и есть не что иное, как выражение отказа от притязания на преподносимую вещь, признание другого правообладателем и, таким образом, субъектом правоотношений и субъектом вообще, то есть не вещью, а тем, за кем признаются его жизнь как право и имманентная свобода. Это признание объективируется в вещи как собственности. Возникающая в результате принятия дара обязанность эквивалентного отдарка выражает равенство контрагентов. Дарообмен, таким образом, представляет собой систему правоотношений как договоров равных субъектов, признающих друг за другом классическую триаду жизнь – свобода – собственность, и выражает альтернативность права силе, войне. Институт собственности, как и право в целом, возникает в пространстве МЕЖсоциальных отношений.
В Российском и в целом постсоветском пространстве, где продолжают осознанно или, большей частью, неосознанно воспроизводиться марксистские взгляды, следует особо подчеркнуть, что ИЗНАЧАЛЬНО институт собственности не имеет никакого отношения к производству, не является «производственным отношением», ибо возникает задолго до всякого производства, и никак не связан с ЭКОНОМИКОЙ.
У охотников-собирателей отсутствует феномен накопления (8), развивающийся только в про-
8 За исключением так называемых специализированных охотниковсобирателей, обитающих в сверхблагоприятных природных условиях.
146
изводящих обществах. При этом и у охотников-собирателей, и на заре производящего хозяйства отношения по поводу вещей (исходно, прежде всего, пищи) ВНУТРИ неделимого на политические сегменты общества или в первичных (простейших) политических сегментах кардинально отличаются от межсоциальных. Здесь никто ни у кого ничего не отнимает, правило состоит в том, что люди ДЕЛЯТСЯ друг с другом.
6. Едва ли есть основания сомневаться, что это правило унаследовано от животных предков. Как показано приматологами, оно характерно для шимпанзе и бонобо, причем чаще делятся доминирующие особи. Название лидера группы в архаических языках нередко означает «раздающий». Щедрость, прямо противоположная концентрации имущества, – качество, имеющее очень высокую ценностную маркировку и тесно связанное с высоким статусом в группе.
7. Бигмен в ранних производящих обществах, работая больше и лучше всех и получая максимальный продукт, по уровню потребления не отличается от остальных. Повидимому, атрибутивное человеческой природе (именно природе!), хотя и выраженное у разных индивидов в разной степени, стремление к повышению своего статуса в группе реализуется у него через демонстрацию щедрости и возникновение благодарности, а отчасти и обязанности, у тех, кто от него нечто получает. То есть ценность имущества состоит в том, что его можно конвертировать в обретение и повышение социального (в известной мере, протовластного) статуса. Само по себе обладание имуществом не имеет позитивной социальной маркировки, а его накопление даже противоречит ей, почему и оказывается невозможным.
8. Накопление становится возможным – причем вследствие соединения целого ряда обстоятельств – только в вождестве. Уже простое вождество – это не facetoface society. Оно состоит из ряда относительно автономных сегментов (часто для их обозначения антропологи используют термин община), один из которых возвышается над другими; лидер его и есть общий вождь. Превосходство этого сегмента (9) закрепляется посредством религиозно-мифологической идеологии, утверждающей его наиболее близкую родственную связь со сверхъестественными существами (10). Сегмент вождя начинает получать больше всех подарков. И хотя исходно, как и у бигмена, они обмениваются на своего рода социальный капитал в виде дополнительного закрепления и дальнейше-
9 Генезис этого превосходства здесь нет возможности рассматривать, но оно не является следствием военносилового подчинения (вопреки концепции Карнейро, широко известной, но разделяемой, кажется, только ее автором).
10 В модифицированном виде представление о божественном происхождении власти сохраняется до Нового времени.
го повышения статуса, постепенно сегмент вождя обретает имущественное превосходство в сравнении с другими. Условиями этого оказываются, во-первых, то, что имущественное расслоение возникает хотя и в одном обществе, но между разными политическими сегментами, некогда самостоятельными (то есть между хотя и своими, в отличие от принадлежащих другим вождествам и иным обществам чужих, но, так сказать, не совсем наполовину своими); во-вторых, что властный статус правящего сегмента прочно закреплен идеологически и уже не может быть поколеблен поведением, противоречащим (хотя бы отчасти) традиционному достоинству щедрости.
9. Вопреки марксизму, система власти не создается для защиты имущества богатых. Зависимость обратная. Именно власть, во-первых, создает возможность имущественного расслоения; во-вторых, становится механизмом его возникновения.
10. Аксиологическая метаморфоза, которая ВЛАСТИ позволила ПРИВИЛЕГИЮ имущественного накопления, привела к тому, что богатство стало символизировать власть11.
11. Одаривание со стороны обладателей власти и богатства, создававшее обязательства у тех, кто не мог сделать эквивалентного имущественного отдарка, привело к возникновению квазиотдарков в виде услуг, откуда, видимо, вырос феномен ОПЛАТЫ ТРУДА. Таким образом, богатство стало не только символом власти, но и дополнительным к идеологии ее источником, механизмом управления волей других субъектов. С появлением государства к этим двум добавилось еще и внутрисоциальное силовое принуждение.
12. Развитие силовой и идеологической власти приводит каждую к иерархической институционализации, при этом отношения между ними варьируют от неразрывного единства до довольно высокой автономии и конкуренции, однако при несомненной взаимной опоре. Богатство же, сосредоточенное непосредственно у властвующих субъектов или находящееся в распоряжении вполне контролируемых ими лиц, долго остается вспомогательным механизмом управления подданными.
13. По мере накопления у властвующих субъектов значительного имущества межсоциальный обмен обретает характер ТОРГОВЛИ. Формируется особая категория людей, которые ею занимаются, – купцы. Утверждение и развитие феномена торговли требуют закрепления за купцом возможности по полной собственной воле распоряжаться значительными накапливаемыми материальными ценностями, за купцом КАК ЧАСТНЫМ ЛИЦОМ,
11 Возникнув в вождестве, этот феномен надолго сохранился и в государственных обществах. Такова природа, например, царских сокровищниц, обычно не имевших (или имевших незначительное) прагматического применения.
147
не входящим во властноидеологическую вертикаль. Это закрепление происходит НЕВЕРТИКАЛЬНЫМ образом. Торговая сделка между властвующим субъектом и купцом происходит не с позиции силы, а как акт взаимного добровольного признания, то есть ГОРИЗОНТАЛЬНО, как договор. Институт собственности, ранее действовавший только в отношениях между обществами, инкорпорирует в себя частных лиц. Возникает феномен ЧАСТНОЙ собственности, не предполагающей той «дележки», которая характерна для шимпанзе и бонобо, охотниковсобирателей или бигменов (12). Возникает ЧАСТНОЕ ПРАВО. Возникает ЧАСТНЫЙ ИНДИВИД КАК СУБЪЕКТ ПРАВООТНОШЕНИЙ. Отношение между властью, с одной стороны, и частным лицом, собственником имущества, – с другой, оказывается правоотношением, последний признается в качестве свободного самостоятельного субъекта.
14. Контрагентами в системе отношений собственности становятся НЕ ТОЛЬКО приблизительно равные силовые субъекты. Властвующий субъект, конечно, может в любой момент отнять любое имущество у частного лица, с которым совершена сделка, но это несовместимо с участием в системе торговых отношений. Частный собственник не только признается властью, заинтересованной в нем, но и в силу этой заинтересованности оказывается под ее защитой. Отнятие кемлибо имущества у частного лица оказывается, таким образом, не частным делом только того, у кого его отняли, но и нарушением поддерживаемого властью ПРАВОпорядка.
15. Развитие института частной собственности приводит к тому, что развивается автономное от власти СОЦИАЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ МАТЕРИАЛЬНЫХ БЛАГ НА ОСНОВЕ ДОГОВОРОВ СВОБОДНЫХ СУБЪЕКТОВ – ЭКОНОМИКА. Однако экономикоправовые механизмы остаются до поры в подчиненном положении, подавляясь силовой властью в случае противоречия ее интересам.
16. Развитие экономики влечет концентрацию значительных богатств у частных лиц. Само богатство создает возможность властвования, то есть подчинения воли одних лиц другими. Централизованная идеологосиловая государственная власть получает все усиливающегося конкурента в лице свободных собственников значительных материальных средств – субъектов экономических отношений, консолидация которых приводит через революции к победе экономической власти над прежней властной вертикалью.
17. Религия перемещается в приватную сфе-
12 Как «отпочковавшийся» остаток этой «дележки» возникает феномен дарения в современном, вполне добровольном, личностном смысле, выделяясь из прежней неразделенности с формальносоциальным, по сути предписанным, обязательным паттерном поведения.
ру. Силовая государственная власть остается и даже усиливается как системообразующая в обществе. Ее частичная легитимация опирается на публично провозглашаемую идеологическую конструкцию общественного договора, позже «склеенную» с новым квазирелигиозным националистическим сознанием, которое, в частности, воспринимает государственную власть центром организации национальной жизни13. Однако эта государственная сила теперь выполняет волю класса буржуазии – собственников значительного имущества. Если некогда богатство было вспомогательным механизмом у силовой власти, то теперь силовая власть становится инструментом укрепления власти капитала. Государства Нового времени действительно выражают волю экономически господствующего класса – буржуазии (здесь Марксов анализ современного ему общества в основном сохраняет свою силу), способствуя превращению пролетариев в рабов капитала. Полноценным социальным субъектом, личностью, участником общественного договора выступает только тот, кто обладает скольнибудь значительной собственностью14, через признание которой в качестве собственности он и признается субъектом, аналогично тому, как это имело место у охотниковсобирателей.
18. Дальнейшая история европейского мира (в социокультурном, а не географическом смысле) в большой мере развертывается вокруг преодоления жесткой связи признания индивида полноценным социальным субъектом и самоценной личностью с наличием у него значительных отчуждаемых ценностей, признания и со стороны государства, и со стороны других субъектов. Однако этот сюжет выходит за пределы тематики данных тезисов.
13 Следует отметить, что эта легитимация так и остается частичной, что выражается в изобилии революций в период от начала Нового времени и по первую четверть XX века включительно.
14 Мысль Маркса о том, что пролетарий есть собственник своей рабочей силы, глубоко ошибочна, ибо понятие собственности имеет смысл по отношению к чемулибо ОТЧУЖДАЕМОМУ. Это отношение признания другими субъектами права данного субъекта на нечто отчуждаемое. Рабочая сила человека неотчуждаема от него.