// Философия как вечная актуализация смысла. Кемерово: Кемеровский государственный университет, 2010. С. 71 -74.
http://web.archive.org/web/20130511193706/http://www.utopiya.spb.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=1508:2011-01-30-11-53-55&catid=87:—-2010&Itemid=206
Аннотация. В статье заложничество рассматривается как один из древнейших социальных институтов, возникший задолго до формирования государства и первоначально обеспечивавший принуждение к соблюдению мира и исполнению взаимных обязательств между автономными общностями. Показано, что горизонтальное взаимное заложничество выступало универсальным механизмом поддержания мира и гарантирования договоров, тогда как вертикальное заложничество стало важным инструментом политической интеграции и становления государственной власти. Обосновывается положение о генетической связи института заложничества с экзогамией: первоначальные брачные связи создавали систему взаимного принуждения, препятствовавшую перерастанию межродовых конфликтов в войны и обеспечивавшую устойчивость ранних форм социальной организации. Делается вывод, что заложничество сыграло фундаментальную роль в становлении права, государства и человеческого общества.
Ключевые слова: заложничество; экзогамия; происхождение государства; происхождение права.
HOSTAGESHIP AS A SOCIAL INSTITUTION
Abstract. The article examines hostageship as one of the oldest social institutions, originating long before the emergence of the state and initially serving as a mechanism for enforcing peace and ensuring compliance with mutual obligations among autonomous communities. It argues that reciprocal (horizontal) hostageship functioned as a universal means of maintaining peace and guaranteeing agreements, whereas hierarchical (vertical) hostageship became an important instrument of political integration and state formation. The paper further substantiates the thesis that the institution of hostageship was genetically connected with exogamy: early marital exchanges created a system of reciprocal coercion that prevented inter-clan conflicts from escalating into warfare and thereby secured the stability of the earliest forms of social organization. It is concluded that hostageship played a fundamental role in the emergence of law, the state, and human society.
Keywords: hostageship; exogamy; origin of the state; origin of law.
Текст:
Г. Радбрух, один из крупнейших философов права XX века, утверждает: «Не договор обязывает, а закон обязывает по договору»[1]. Эта позиция, спорная вообще, несомненно, ложна по отношению к залоговым договорам. Залоговый договор есть негосударственная институционализация принуждения. Принуждающей инстанцией, способной угрожать санкцией и ее исполнить, выступает залогодержатель. Залоговый договор – реликт догосударственных правоотношений.
Крупнейшие исследователи права считали первым в истории предметом залога людей. «Заложничество как гарантия исполнения – очень древний институт, столь же универсальный как война и месть»[2]. В близком будущем нас, несомненно, ждет бум исследований феномена заложничества, которое представляло собой в истории нечто несопоставимо большее, чем особый вид договоров, а «было в первую очередь социально-политическим институтом»[3]. Кроме отмеченной Паундом универсальности распространения, оно было едва ли не универсально по функциям.
Древние доминировавшие над окружением политии брали в подчиненных обществах заложников из числа вождей, их детей или иных ближайших родственников. Уже при Саргоне Древнем (24-23 века до н.э.), покорившем Месопотамию, представителей
72
подчиненных «знатных номовых родов держали при дворе властителя в качестве почетных заложников»[4]. То же делали древние египтяне, римляне, ирландцы, инки, золотоордынские ханы и русские цари. Описанная практика была повсеместной. Сформированным таким способом образованиям удавалось достичь стабильности и политического единства. Так, подчиненные Саргоном номы формально «сохранили свою внутреннюю структуру, но фактически отдельные энси превратились теперь в чиновников, ответственных перед царем»[5]. В Египте «Аменхотеп II вывез из Азии 232 сына и 323 дочери местных вельмож. Подобные меры обеспечивали полную покорность провинциальных властей… местные царьки были лишь… «чиновниками»[6]. Примеры легко умножить.
Наряду с «вертикальным» заложничеством, с позиции власти, этот институт действовал и в варианте «горизонтальном» — при равенстве сил сторон. Здесь заложничество было взаимным и добровольным. От китайского двора, например, в степь посылались принцессы, предназначенные в жены вождям кочевнических объединений, а ко двору императоров посылались сыновья вождей хуннов. Римляне не только брали, но и отправляли заложников вестготам и гуннам. Модификацией заложничества выступал институт династических браков, который был «важным регулятором взаимоотношений мира цивилизации и мира степных кочевников». «Этот тип заложничества действует скорее как мост, связывающий суверенные страны, а не как свидетельство шантажа»[7].
«Горизонтальное» заложничество описано и на догосударственной стадии развития: у германских племен, на Аляске у тлинкитов, у аборигенов Южной Америки, у мундугуморов Новой Гвинеи — представителей одной из наиболее ранних из существующих сегодня культур, — и у многих других. «Обмен заложниками,
73
является архетипической формой… урегулирования межплеменных отношений»[8].
Есть две группы функций горизонтального заложничества. Первая связана с обеспечением мира. Обмен заложниками – «обычный метод разрешения проблем между кланами или племенами после войны»[9], он обеспечивает и саму процедуру замирения, и дальнейшее поддержание мира. Вторая группа функций – гарантия конкретных обязательств: «Без них [заложников – Б.Ш.] не обходился ни один договор, ни одна крупная сделка»[10]. Понятно, что логически, функционально и хронологически первичной выступает функция обеспечения мира, поскольку в его отсутствие никакие другие обязательства невозможны: inter arma leges silent. Гарантия же через заложничество произвольных обязательств показывает, что это был универсальный институт, обеспечивавший саму возможность установления договоров.
Горизонтальное заложничество в догосударственной истории образовывало мощный социальный институт, связывавший относительно автономные общности в «замиренную среду», внутри которой становились возможны самые разные межгрупповые взаимодействия. Инструментом, обеспечивавшим это «замирение» выступала возможность взаимного принуждения. Впоследствии институт заложничества был интегрирован в формирующиеся системы государственной власти, одним из механизмов становления которой он и явился. Если историческая вершина заложничества – его участие в формировании государства, которое сначала превратило заложничество в свой механизм, а затем заменило его иными механизмами, вытеснив из магистрального исторического русла в зону социальных патологий, то у основания этого грандиозного института лежало возникновение экзогамии.
Понимание того, что заложничество имманентно человеческой экзогамии, не очень ново. «Поскольку кланы были экзогамными, каждый из них давал заложников некоторым другим. Этими
74
заложниками выступали женщины, покидавшие свой клан при вступлении в брак»[11], — пишет, например, Х. Джонсон, ссылаясь на раннюю работу крупного американского антрополога У. Уорнера, который, видимо, первым указал на эту связь. Что касается генетического аспекта, то в качестве иллюстрации единства происхождения заложничества и экзогамии в процессе становления дуально-родовой организации можно интерпретировать обычай «копара» (долг), сохранившийся в Австралии. С его помощью учитываются «долги», возникающие между членами двух половин племени, причем «копара» могут взаимно аннулироваться. При этом право кровной мести может быть удовлетворено указанием на какую-либо не возмещенную «копара». Тогда конфликт улаживается, в знак чего происходит временный обмен женами между членами обеих групп, который означает, что смерть не будет отомщена. Впрочем, приведенный пример – не более чем иллюстрация. Аргументация же состоит в том, что люди (первоначально – женщины), ушедшие в род брачного партнера, в случае серьезного межродового конфликта не могли не оказываться в роли заложников. Они выступали своего рода «болевыми точками» родового субъекта, отчужденными от него и полностью находящимися во власти контрагента. Смерть или страдание заложников есть одновременно страдание всего того единства, от которого они оторваны, и, следовательно, беспрепятственная возможность причинения им смерти или страданий открывает канал принуждающего воздействия на волю противостоящего субъекта. В силу этого взаимное заложничество и стало фактором, причем высочайшей степени надежности, который блокировал возможность превращения конфликтов в войны между родами, соединенными экзогамными связями, и тем самым обеспечивал устойчивость первой социальной общности – дуально-родовой группы.
[1] Радбрух Г. Философия права. — М., Междунар. отношения, 2004. С. 161.
[2] Pound R. Jurisprudence. New Jersey, 2000, p. 185.
[3] Гринёв А.В. Туземцы-аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4, с. 128.
[4] Майоров Н.И. Введение в историю Древнего Востока: Учебное пособие. — Томск: Изд-во Томского университета, 2003. С. 130.
[5] Там же.
[6] Волков А.В. Загадки Финикии. М. : Вече, 2004. С. 71.
[7] Allen J. Hostages and Hostage-Taking in the Roman Empire.Cambridge, 2006. P.72.
[8] Ильин М.В. Слова и смысл: Деспотия, Империя, Держава. / Полис. — 1994. — №2. С. 118.
[9] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993. P. 310.
[10] Смирнов А.А. Древнеирландский эпос // Исландские саги. Ирландский эпос. — М., 1973. — С. 553.
[11] Johnson H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New York, 2006, p.187.
Добавить комментарий