// Непрерывное педагогическое образование. 2018, № 1. C. 75-89.
Аннотация
Статья информирует о содержании так называемой приматологической революции – радикальных изменений научных взглядов на возможности высших обезьян, а также подвергает критическому анализу обусловленное новыми данными утверждение об отсутствии качественного отличия между обезьянами и людьми, доминирующее сегодня в мировой и отечественной приматологии и примыкающих к ней конкретно-научных дисциплинах. Автор показывает, что антропоиды и люди не являются соседями на эволюционной лестнице, их разделяет исчезнувший ныне постприродный мир, развитие которого, продолжавшееся несколько миллионов лет, привело к формированию совокупности отсутствующих у животных принципиально новых характеристик, сделавших возможным переход к социальному миру людей. Последний, таким образом, принципиально отличен от природы, даже на высших ступенях ее развития, хотя система этих отличий существенно иная, чем это представлялось ранее.
Ключевые слова. Приматология, постприродный мир, культура, политика, мораль, эмпатическое познание, понятие, рациональное познание.
About the similarities and differences between humans and other primates
Abstract
The article informs about the content of the so-called primatological revolution – radical changes in scientific views on the capabilities of higher monkeys, and also critically analyzes the claim that there are no qualitative differences between monkeys and people, which dominate today in the world and national primatology and concrete scientific disciplines adjacent to it. The author shows that anthropoids and people are not neighbors on the evolutionary ladder, they are separated by the post-natural world that has disappeared, whose development, which lasted several million years, led to the formation of a set of fundamentally new characteristics absent from animals that made the transition to the social world of people possible. The latter, therefore, is fundamentally different from nature, even at the higher stages of its development, although the system of these differences is substantially different than it was previously thought.
Key words. Primatology, post-natural world, culture, politics, moral, empathic knowledge, concept, rational cognition.
Текст:
1. Факты
В последние 50 лет произошла революция в наших представлениях о возможностях высших человекообразных обезьян. Эта революция привела к тому, что ведущие представители мировой приматологии заявляют, что не существует качественных
76
отличий между высшими обезьянами, прежде всего, шимпанзе и бонобо, и человеком, причем касается это не только сопоставления на уровне отдельных особей, но и сравнения сообществ обезьян с человеческими обществами. Такого рода утверждения характерны и для зарубежных, и для многих отечественных приматологов и специалистов смежных областей. Если говорить о представителях социального и гуманитарного знания, то в своем подавляющем большинстве они продолжают настаивать на существовании кардинальных отличий между мирами людей и обезьян. В то же время, к сожалению, нельзя не признать, что гуманитарии часто не утруждают себя серьезным погружением в исследования приматологов и вместо скрупулезного анализа новых результатов попросту их игнорируют.
В предлагаемой статье я постараюсь, во-первых, просто рассказать учителям, прежде всего, биологии и обществознания, о некоторых наиболее значительных достижениях науки в рассматриваемой области, во-вторых, дать им определенную интерпретацию с точки зрения уточнения дистанции между человеком и обезьяной. При этом следует иметь в виду, что предлагаемая далее точка зрения располагается в дискуссионном пространстве, в котором общепринятой в науке позиции не существует, а напротив, как видно из сказанного выше, имеются существенные расхождения, прежде всего, между представителями естественнонаучного и социогуманитарного знания.
Новейший накопленный приматологами материал разнообразен. Задача его систематизации достаточно сложна, особенно с учетом того, что различные аспекты исследований переплетены между собой. Понятно, например, что если речь идет об орудийной деятельности, то она предполагает решение интеллектуальных задач, а, скажем, способность к волевому контролю, видимо, наиболее ярко проявляется в сфере взаимного поведения. Тем не менее, некоторая рабочая систематизация, в любом случае, необходима в качестве условия связного изложения. Я начну с когнитивной сферы, затем расскажу о предметной деятельности, далее о символической деятельности и, наконец, о взаимном поведении обезьян в группе.
В эксперименте одного из крупнейших современных приматологов Франса де Вааля самке шимпанзе, которую зовут Лиза, предложили следующую задачу. Ее подвели к вертикально установленной трубе, частично заполненной водой, на поверхности которой плавал арахисовый орех. После неудачной попытки достать орех обычным способом, Лиза побежала в соседнюю комнату, где находилась поилка. Набрав в рот воды, Лиза вернулась обратно и вылила ее в трубу. После нескольких повторений этой операции уровень воды поднялся достаточно для того, чтобы Лиза смогла дотянуться до ореха. Каждый может поставить себя на место этой обезьяны и задуматься над тем, а смог ли бы он решить предложенную ей задачу. Я, например, в этом не уверен. Во всяком случае, из детей восьми лет эту задачу смогли решить только 58% [Вааль де Ф. 2017, 77].
Эксперимент японского приматолога Тецуро Мацузавы демонстрирует не сам по себе интеллект, то есть способность к решению задач, а память, точнее, так называемую оперативную память, также относящуюся к числу важнейших когнитивных способностей. Самец шимпанзе по имени Аюму дотрагивается рукой до большого тактильного экрана, на котором после этого вспыхивают расположенные случайным образом цифры от одного до девяти. Аюму касается этих цифр в порядке возрастания. Уже сам этот факт не может не вызывать изумления. Однако самое удивительное начинается дальше. В следующий раз, когда Аюму только начинает касаться цифр, оставшиеся вдруг исчезают, а на их месте оказываются белые квадраты. Но Аюму, как ни в чем не бывало, выполняет задание до конца, как будто видит сквозь квадраты спрятавшиеся за ними цифры. В каждом следующем эксперименте время предъявления цифр становится все меньше, и в конце концов доходит до 0,21 секунды. Тем не менее, Аюму, как правило, безошибочно справляется с заданием. Такого результата не смог показать ни один человек [Inoue, Matsuzawa 2007].
77
Есть очень интересный документ – петиция «Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State». Это исковое заявление американской некоммерческой организации «Non Human Rights Project», поданное 02.12.2013 г. в суд Нью-Йорка от имени шимпанзе Томми о предоставлении ему физической свободы (habeas corpus). Этот иск поддержан письменными показаниями, которые под присягой дали такие крупнейшие современные приматологи, как Джейн Гудолл, Сью Сэведж-Рамбо, Тецуро Мацузава и целый ряд других. В этой петиции в сводной форме собран значительный объем новейшей научной информации о высших обезьянах, и там, в частности, утверждается, что шимпанзе имеют так называемое автобиографическое «Я», способны к мысленному перемещению во времени, обладают самосознанием и самопознанием, пониманием причинноследственных связей и т.д. [NhRP web].
Предметная деятельность – то, в чем когнитивные способности обезьян проявляются, пожалуй, нагляднее всего. 50 лет назад Джейн Гудолл впервые показала, как шимпанзе, очищая ветки от листьев и побегов, изготавливают своего рода удочки, при помощи которых добывают термитов. Сегодня это наблюдение стало общеизвестным. Однако с тех пор мы узнали много нового. Так, например, на территории Сенегала шимпанзе научились делать копья из веток, которые они отламывают, очищают от побегов и заостряют зубами. С этими копьями они охотятся на других приматов – галаго [Pruetz, Bertolani 2007]. В Габоне шимпанзе добывают мед при помощи комплекта из орудий пяти типов: пестик – толстая палка, которой взламывают вход в улей; бур, которым протыкают улей, чтобы добраться до отделения с медом; расширитель – им увеличивают диаметр прохода; коллектор – палка с расщепленным концом, позволяющая «цеплять» больше меда; щетка – кусочек коры, которым счищают мед. А недавно в обиход вошло понятие «каменный век шимпанзе». Оно связано с тем, что в Котд’Ивуаре были обнаружены каменные орудия возрастом более 4300 лет. Технология работы с ними, сохраняющаяся по сей день, передавалась негенетическим путем более двухсот поколений [Mercader, Barton, Gillespie, Harris, Kuhn, Tyler, Boesch 2007, 3048].
Американские исследователи Аллен и Беатрикс Гарднеры в 1969 году опубликовали сенсационную статью, в которой рассказали об освоении шимпанзе Уошо основ амслена (американского языка глухонемых) [Gardner, Gardner 1969]. Резко негативное отношение значительной части научного сообщества к представленным ими результатам, нежелание верить вполне объяснимы. Однако длительная весьма жесткая дискуссия по вопросу о языковых возможностях обезьян привела, в частности, к гораздо большей строгости последующих экспериментов, которые не только подтвердили, но и значительно превзошли достижения Гарднеров. Сегодня, прежде всего, благодаря исследованиям С. Сэвидж-Рамбо и ее коллег, уже не вызывает сомнения, что шимпанзе и, особенно, бонобо (самостоятельный вид рода шимпанзе, еще более близкий, по мнению ряда специалистов, к человеку, чем шимпанзе обыкновенный) могут осваивать сотни, а возможно, и тысячи слов, понимать устную речь, владеют сотнями так называемых лексиграмм (своего рода иероглифов), усваивают азы синтаксиса и даже по собственной инициативе прибегают к элементарной письменной речи [Бутовская 2004, 152; Зорина, Смирнова 2006, 236; SavageRumbaugh & Fields 2011, 29].
Поразительные достижения в области овладения началами языка стимулировали исследование и осмысление проблемы возможности освоения обезьянами понятий, всегда считавшихся специфически человеческими формами мышления. Значительный экспериментальный и теоретический материал по этой теме приводят и интерпретируют Зоя Зорина и Анна Смирнова, идя при этом в трактовке понятия вслед за Л. Выготским: «Значение слова, с психологической стороны… есть не что иное, как обобщение, или понятие. Обобщение и значение слова суть синонимы» [Зорина, Смирнова 2006, 54]. Опираясь на работы
78
Л. Орбели, О. Кёлера, Л. Фирсова, А. и Б. Гарднеров, С. Сэвидж-Рамбо и на собственные эксперименты, Зорина и Смирнова показывают, что и символизация, и весьма сложные и разнообразные обобщения, т.н. «протопонятия» или «довербальные понятия», доступны высокоразвитым животным. В таком теоретическом и эмпирическом контексте они приходят к следующему выводу об экспериментах с использованием амслена и йоркиша: «Уже у первых обезьян усвоение знаков происходило на основе обобщения и сопровождалось образованием понятий того уровня, который в обычных экспериментах характеризовался как протопонятийный, или уровень довербального понятия – с переносом обобщения на стимулы других категорий и другой модальности» [Зорина, Смирнова 2006, 162]. Таким образом, когнитивная сфера высших обезьян оказывается, по мнению авторов, способной включить в себя и понятийный уровень.
Не менее потрясающие и разрывающие шаблон наших традиционных представлений открытия сделаны в исследованиях взаимного поведения высших обезьян. Замечу сразу, что этологи и приматологи, не колеблясь, используют понятие социального поведения, что, как мне представляется, уже на уровне самого термина неправомерно сближает животных и людей. Термин «взаимное» представляется в этом контексте более уместным.
В 1982 году Ф. де Вааль выпустил книгу «Политика у шимпанзе», которая представляет собой описание истории властных отношений в крупной колонии обезьян, живущих на выделенном им большом острове в зоопарке города Арнема в Нидерландах. В этом повествовании де Вааль показывает, что самцы шимпанзе обладают мощнейшим стремлением к повышению своего статуса в группе и всеми силами борются за власть. При этом «физическая сила – лишь один из факторов выяснения отношений доминирования и почти всегда не самый критический» [Вааль 2014, 116-117]. Ключевой является способность обеспечивать себе поддержку других животных и лишать такой поддержки конкурентов.
На опыте своих наблюдений и обобщая опыт коллег, де Вааль показывает, что самцы шимпанзе могут образовывать и разрывать союзы, причем действующие в одних сферах и не действующие в других, что невозможно отличить от заключения и расторжения договоров, могут на протяжении многих месяцев целенаправленно совместными действиями дискредитировать конкурентов перед «электоратом» и даже формировать и поддерживать команды агентов влияния. «Тошисада Нишида описал случай альфасамца шимпанзе из Махали-Маунтинс, который поддерживал свой ранг в течение чрезвычайно большого срока (более десятилетия) за счет сложной системы «взяток». Он выборочно распределял мясо среди тех особей, чью поддержку он мог использовать против потенциальных соперников» [Вааль 2014, 222]. Основной сюжет повествования в книге де Вааля заканчивается трагически: бетаи гамма-самцы ночью, в клетке, из которой не убежишь, нападают на альфа-самца и наносят ему увечья, после которых спасти его уже не удается. Убийцы возглавляют группу, образовав дуумвират.
Один из наиболее интересных результатов исследований де Вааля состоит в том, что позиция альфа-самца не только дает ему преимущества, но и налагает определенные обязанности. К числу последних относится обеспечение соблюдения существующих в сообществе норм.
Нормы – это стандарты поведения, которые, в отличие от инстинктивных, генетически заданных, в принципе, могут быть нарушены особью. Сам факт наличия норм поведения в животных сообществах совершенно не укладывается в традиционные представления, связывавшие нормативную регуляцию только с человеком. Именно то обстоятельство, что особи способны нарушать нормы, и порождает необходимость негенетических механизмов их контроля и обеспечения.
Совокупность норм, действующих в сообществах высших обезьян, ждет своего описания и классификации, эта работа еще практически не начата, но ясно, что одна из важнейших групп таких норм слу-
79
жит уменьшению уровня агрессивности в группе. Альфа-самец выступает защитником слабых, в том числе самок, когда на них агрессивно нападают самцы (поэтому самки оказываются важнейшей частью «социальной базы» альфа-самца и активно поддерживают его при появлении конкурента), пресекает чрезмерно жесткие столкновения, угрожающие увечьями членам группы и т.д. При этом альфа-самец не является источником норм, не устанавливает, а лишь поддерживает их. Если же он сам оказывается нарушителем – а такое тоже случается, – то его ждет общая резко агрессивная реакция членов группы.
Борьба за власть, за повышение статуса – не единственный фактор порождения агрессии. Однако было бы глубокой ошибкой рассматривать взаимное поведение высших обезьян в группе только в контексте агрессивности. Напротив, агрессивные проявления не столь уж и часты. В основном обезьяны сосуществуют вполне мирно, и громадную роль во взаимоотношениях шимпанзе и, особенно, бонобо играет прямо противоположный агрессивности феномен – эмпатия.
Эмпатия, как ее понимают приматологи, по сути дела совпадает с сопереживанием. В XIX веке великий философ Артур Шопенгауэр впервые развернуто представил и обосновал концепцию, согласно которой мораль вырастает из сострадания. В моральном действии человек помогает другому не из корысти, не рассчитывая на награду, а потому, что не может иначе. Боль другого становится его собственной. Он стремится сделать все, чтобы избавить другого от его боли, как стремился бы избавить себя, будь она его собственной. Сострадание – базовая разновидность сопереживания.
Сострадание, сопереживание – вовсе не мистика. Эволюционно возникновение сопереживания связано с усложнением поведения, точнее говоря, с развитием такого поведения, которое особь выстраивает в значительной мере самостоятельно с учетом изменяющихся обстоятельств и среды. При этом изначально эмпатия возникает в отношениях между родительскими особями и детенышами. У насекомых, например, нет эмпатии. Сформировавшаяся из куколки бабочка обладает полным набором практически готовых базовых поведенческих программ. Не случайно в языке нет слов «бабочёнок», «кузнечонок», «мушонок» и т.п. Зато есть слова «волчонок», «лисёнок», «котёнок». Появившиеся на свет высокоразвитые животные, прежде всего, млекопитающие и птицы изначально не умеют жить, не могут самостоятельно обеспечить свое выживание, и чем выше уровень развития, тем беспомощнее новорожденное существо. Соответственно, пока особь не повзрослеет, ее жизнь должна обеспечиваться кем-то другим. Отсюда возникает родительский инстинкт, а основным механизмом, обеспечивающим его работу, как раз и оказывается формирующаяся эмпатия. Сегодня установлена и нейрофизиологическая основа эмпатии – это так называемые зеркальные нейроны. Впоследствии у ведущих групповой образ жизни животных эмпатия распространяется и на других членов сообщества, обеспечивая взаимопомощь и поддержку в самых разных ситуациях, от дележа пищи до единения в столкновении с представителями чужого сообщества. Приведу несколько примеров проявления эмпатии и базирующегося на ней поведения.
«Несколько десятилетий назад, живя в штате Висконсин, я много раз навещал тамошних бонобо. У всех них, и особенно у альфа-самца Лоди, эмпатия проявлялась самыми разными способами. Лоди вообще покровительствовал очень многим, в том числе самке по имени Китти. Она ослепла и оглохла от старости и легко могла заблудиться в здании, полном дверей и туннелей. Утром Лоди осторожно выводил ее на любимое солнечное местечко на травке, а к концу дня будил, чтобы за руку проводить обратно в дом. Когда у Китти случался эпилептический припадок, он отказывался уходить и сидел рядом» [Вааль 2014, 268].
У шимпанзе эмпатия тоже весьма сильна и играет огромную роль в межиндивидуальных отношениях и жизни сообщества. «Для шимпанзе помощь сородичам, не связанным с ними кровным род-
80
ством, достаточно обычное дело. В качестве примера можно привести Уошо – первого в мире шимпанзе, обученного американскому языку жестов. Услышав однажды крик едва знакомой ему самки и увидев, как она упала в воду, Уошо преодолел две электрические изгороди, добрался до нее и вытащил на безопасное место. Другой случай произошел в Фонголи (Сенегал) с дикой самкой по имени Тиа, у которой браконьеры унесли маленького детеныша. К счастью, ученые сумели отнять малыша и решили вернуть его в группу. Джилл Пруэтц описывает, как подросток Майк, не состоящий с Тиа в родстве и слишком молодой, чтобы быть отцом малыша, взял младенца с того места, где его оставили исследователи, и отнес прямо к матери. Очевидно, он знал, чей это малыш, и к тому же заметил, вероятно, как трудно Тиа двигаться после того, как ее порвали собаки браконьеров. В течение двух дней Майк носил малыша во время всех групповых переходов, а Тиа потихоньку хромала следом» [Вааль 2014, 72]. Де Вааль описывает также, как смертельно больной самец шимпанзе «отказался выходить из клетки… Остальные шимпанзе, однако, то и дело заглядывали внутрь, чтобы проведать его, и мы оставили дверь, за которой сидел Амос, приоткрытой, чтобы не прерывать контакт, а одна из самок по имени Дейзи осторожно взяла его голову и стала почесывать чувствительные места за ушами. Затем она принялась таскать ему целыми охапками мягкую древесную стружку, из которой шимпанзе обожают строить гнезда…, Дейзи несколько раз залезала поглубже и сама напихивала стружки между его спиной и стенкой…» [Вааль 2014, 52] – точно так же мы поправляем подушки в постели больного.
Помимо эмпатии существует и еще целый ряд механизмов поддержания мирного порядка жизни в сообществах высших обезьян. К их числу относится система разрешения конфликтов.
«Жарким днем две матери – Джимми и Тепел – сидят в тени дуба, а двое их детенышей играют в песке у их ног (заметны игровые лица, они борются, кидаются песком). Между двумя матерями спит самая старая самка Мама. Внезапно детеныши начинают кричать, бить друг друга и дергать за волосы. Джимми пытается приструнить их мягким угрожающим ворчанием, а Тепел тревожно передвигается. Детеныши продолжают ссориться, и через какое-то время Тепел будит Маму, толкая ее несколько раз под ребра. Когда Мама поднимается, Тепел указывает на двух ссорящихся детенышей. Ссора прекращается, стоит Маме сделать угрожающий шаг вперед, поднять руку в воздух и громко гавкнуть. После этого Мама снова укладывается и продолжает свою сиесту.
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ. Чтобы в полной мере понять эту интерпретацию, важно знать две вещи: во-первых, Мама – это крайне уважаемая самка с самым высоким рангом; во-вторых, эти конфликты детенышей регулярно порождают такое напряжение между матерями, что они тоже ввязываются в драку. Вероятно, напряжение вызвано тем фактом, что каждая мать стремится помочь своему ребенку и не дать вмешаться в потасовку другой матери. В вышеприведенном примере, когда игра детенышей оборачивается дракой, обе матери оказываются в затруднительном положении. Тепел решила эту проблему, задействовав доминирующую третью сторону, Маму, и указав на затруднение. Мама, очевидно, поняла с первого взгляда, что должна выступить арбитром» [Вааль 2014, 58].
Разрешение конфликтов среди высших обезьян – не отдельные уникальные случаи, которые просто свидетельствовали бы об их способности к этой сложнейшей форме поведения, а система, важная составляющая самой организации сообщества. Она предполагает не только инициативное вмешательство вышестоящих индивидов в конфликты нижестоящих, но и обращение к вышестоящим с информацией о конфликте и просьбой о его разрешении, которое может предполагать не только прекращение насилия, но и восстановление нарушенного порядка (например, возвращение украденного детеныша) или решение спорного вопроса по существу (например, справедливое деление пищи). Поддержание феномена разрешения конфликтов как системы обеспечивается,
81
в частности, формированием определенной специализации в группе. Вот весьма показательный пример:
«В молодости Финеас был альфасамцом, но ближе к 40 годам стал относиться к лидерству спокойнее. Он обожал играть с подростками, заниматься грумингом с самками и следить за порядком. Едва заслышав шум ссоры, Финеас спешил на место событий и принимал угрожающую позу – да так, что вся шерсть у него вставала дыбом, – чтобы прекратить скандал. Он готов был стоять между спорщиками до тех пор, пока не прекращались вопли и визг. Такая «контролирующая функция» хорошо известна и у диких шимпанзе. Примечательно, что самцы в этой роли никогда не принимают чьей бы то ни было стороны: они защищают более слабого участника ссоры, даже если вторая сторона – их лучший приятель. Я часто удивлялся подобной беспристрастности, ведь она идет вразрез со многими другими обычаями шимпанзе. Однако роль контролера заставляет самца отказаться от своих социальных пристрастий и тем самым реально работает на благо сообщества. Нам с Джессикой Флэк удалось показать, как полезно для группы такое поведение. Для этого мы временно удалили из вольера тех самцов, которые обычно исполняли в ссорах роль арбитров. В результате обезьянье сообщество буквально расползлось по швам. Заметно вырос уровень агрессии, а примирения, напротив, стали реже. Но стоило вернуть самцов в группу, и порядок сразу восстановился» [Вааль 2014, 70-71].
Важный механизм поддержания должного поведения – наказание виновных, иногда даже отсроченное, если немедленное невозможно. «Однажды теплым вечером мы позвали своих шимпанзе в здание, но из-за великолепной погоды две юные самочки отказались возвращаться. Они были рады получить весь остров в свое распоряжение. Но в зоопарке существует правило, согласно которому никто из обезьян не получит ужина, пока все не соберутся в помещении, поэтому выходка упрямых самочек вызвала в группе откровенное недовольство. Когда через несколько часов они все-таки соизволили прийти, им выделили на ночь отдельную комнату, чтобы уберечь от наказания. На следующее утро – мы все успели уже забыть о вчерашнем инциденте – шимпанзе показали, что они-то ничего не забыли. Оказавшись на острове, вся колония принялась вымещать раздражение за задержанную трапезу на двух нарушительницах; в конце концов их просто побили… В тот вечер две юные самочки явились к ужину первыми» [Вааль 2014, 269-270].
Еще одна составляющая обеспечения порядка во внутригрупповых взаимоотношениях высших обезьян – феномен обмена. В «Политике у шимпанзе» де Вааль рассказывает о том, что обезьяны научились при помощи больших веток, используя их в качестве лестниц, забираться за сладкими листьями на живые деревья, защищенные электрическим ограждением. Это технически сложное и довольно опасное дело, в котором обезьяны иногда помогают друг другу. «Однажды – пишет де Вааль, – когда Дэнди держал ветвь, чтобы Никки мог забраться на дерево, он потом получил половину собранных Никки листьев. Это было похоже на прямую оплату оказанных услуг» [Вааль 2014, 243]. «Групповая жизнь шимпанзе похожа на рынок власти, секса, любви, поддержки, нетерпимости и враждебности. Два его основных правила: «услуга за услугу» и «око за око, зуб за зуб» [Вааль 2014, 247].
Наконец, завершая разговор о новейших открытиях в области взаимного поведения высших обезьян, посвящу несколько абзацев феномену справедливости. При всей сложности последнего понятия и разнообразии соотносимых с ним явлений есть немало такого, что несомненно воспринимается именно в контексте темы справедливости. Явления, которые исследовал, обозначая их через понятие справедливости, де Вааль, как раз таковы.
«Несколько лет назад мы провели эксперимент: приматы с удовольствием выполняли задания ученых за кусочки огурца, пока не увидели, что другие получают виноград, который гораздо вкуснее. Обезьяны, получавшие в награду огурцы, пришли в возбуждение, побросали свои овощи и устроили забастовку. Очень приличная
82
еда стала для них негодной только потому, что кто-то из собратьев получал кое-что получше» [Вааль 2014, 30]. Капуцины – а эксперимент был проведен именно на этих обезьянах – демонстрируют здесь, в терминологии де Вааля, справедливость первого порядка, то есть «протест против получения меньшей доли» [Вааль 2014, 328]. Человеку же свойственна также и справедливость второго порядка, «которая представляет собой предпочтение справедливых решений в целом» [Вааль 2014, 328]. Наряду с человеком, справедливость второго порядка характерна и для высших человекообразных обезьян:
«Во-первых, высшие приматы нередко разрешают конфликты из-за еды, которая им не принадлежит. Однажды я видел, как молодая самка пресекла ссору между двумя подростками из-за ветки с листьями. Она отобрала у них ветку, разломила пополам и вручила каждому его часть. Хотела ли она просто прекратить драку или понимала что-то в том, как следует делить? Высокоранговые самцы тоже нередко пресекают драки – и не прикасаются при этом к пище, из-за которой вспыхнула ссора. Любопытны также наблюдения за Панбанишей, самкой бонобо, которую беспокоило собственное привилегированное положение. В лаборатории во время испытаний Панбаниша получала вдоволь молока и изюма, но чувствовала на себе завистливые взгляды подруг и родных. Через некоторое время она отказалась от всякого вознаграждения. Глядя на экспериментатора, она упорно показывала на остальных, пока тем тоже не дали вкусненького, и только после этого вновь начала есть. Человекообразные обезьяны умеют думать о будущем, и если бы Панбаниша на виду у всех наелась бы до отвала, то позже, по возвращении к остальным, у нее могли возникнуть неприятности.
Однако наиболее убедительные свидетельства существования справедливости второго порядка получены Сарой [Броснан] в ходе экспериментов с шимпанзе. После того как мы провели с ней все дополнительные тесты, которые затребовали критики и которые должны были окончательно доказать, что обезьян и правда тревожит неравенство, Сара начала новый крупномасштабный проект по изучению шимпанзе. Мы обнаружили, что чувствительность к справедливости возникает только в связи с какими-то усилиями. Если просто кормить приматов по-разному, никакой негативной реакции с их стороны не будет. Для этого нужно, чтобы пища была вознаграждением за сделанную работу. Помня об этом, Сара решила поощрять шимпанзе за выполнение простого задания виноградом и кусочками моркови; здесь тоже виноград ценился выше. Как и ожидалось, получатели морковки отказывались выполнять задания или выбрасывали свою пищу, если видели, что партнер получает виноград. До этого момента результаты по шимпанзе полностью совпадали с результатами по низшим приматам. Но никто не ожидал, что получатели винограда тоже будут расстроены. Сара написала в отчете: «Мы неожиданно обнаружили, что шимпанзе чаще отказываются от высоко ценимого приматами винограда, когда другим шимпанзе достается малоценная морковка, чем когда те тоже получают виноград» [Вааль 2014, 331].
2. Интерпретации
Феноменальные результаты, полученные приматологией за последние полстолетия, требуют глубокого осмысления.
Представители естественнонаучного знания, включая крупнейших мировых и отечественных приматологов и этологов, обычно (хотя и не всегда) тяготеют к максимальному сближению людей и высших нечеловеческих приматов.
Осмысление феноменальных когнитивных достижений отлилось в утверждения об «…отсутствии разрыва в познавательных способностях человека и человекообразных обезьян» [Зорина, Смирнова 2006, 303]. А вот, пожалуй, и еще более категоричные высказывания: «…Шимпанзе могут превзойти людей в решении когнитивных задач. Многие до сих пор сохраняют наивную веру, что люди превосходят других животных во всех интеллектуальных областях. Это неправда. Каждый вид разработал свой собственный уникальный способ адаптации к окружающей среде»
83
[Matsuzawa 2009, 311]. «Я рассматриваю человеческий разум как вариант животного разума» [Вааль 2017, 11].
Под влиянием исследования орудийной деятельности приматологи переопределили культуру, переведя ее из прерогативы человека в присущую также высшим животным систему негенетически транслируемого поведения. «Культура животных стала предметом эмпирических исследований. Биологи теперь изучают, как животные обучаются друг от друга, и какими способами образ жизни транслируется не генетически, а посредством культуры» [Savage-Rumbaugh, Fields, Segerdahl, Rumbaugh 2005, 312]. «Многое из того, что обнаружено сейчас у вольно живущих шимпанзе, это уже результат существования культурной традиции, навыки, которые усваиваются с детства путем подражания старшим, а также благодаря направленному обучению малышей взрослыми» [Зорина, Смирнова 2006, 69].
Для обозначения системы властных отношений, борьбы за власть де Вааль без всяких оговорок использует термин «политика» и даже специально обосновывает это словоупотребление: «Если придерживаться предложенной Гарольдом Ласвеллом знаменитой дефиниции политики как социального процесса, определяющего «кто, что, когда и как получает», вряд ли можно сомневаться в том, что шимпанзе занимаются ею. Поскольку и у нас, и у наших ближайших родственников этот процесс предполагает устрашение, создание коалиций и тактики изоляции, общая терминология вполне оправдана» [Вааль 2014, 9].
Поведение, основанное на эмпатии, де Вааль характеризует как межличностную мораль. «Такая мораль позволяет уживаться партнерам, обладающим несравнимыми способностями или силой; речь, к примеру, может идти о самцах и самках или о взрослых и детенышах. Мораль связывает их и помогает сформировать приемлемый для всех образ жизни» [Вааль 2014, 232]. Правда, де Вааль не считает «межличностную мораль» моралью в собственном смысле слова: «В то же время я бы поостерегся называть шимпанзе «моральным существом». Дело в том, что одних чувств недостаточно» [Вааль 2014, 31]. Мораль формируют нравственное размышление, понятия добра и зла, и она присуща лишь людям. Тем не менее, он выражается, например, следующим образом: «Природная этика помогает объяснить, как мы пришли к сегодняшнему состоянию…» [Вааль 2014, 334] – то есть использует по отношению к приматам понятие этики в том его значении, в котором в гуманитарной литературе оно синонимично морали.
Кроме этической и политической терминологии, де Вааль использует также и юридическую, в частности, «правовое принуждение» [law enforcement] и «предписывающие правила» [prescriptive rules] [Waal weba 2012, минуты 11-12]. Кроме того, едва ли можно оспорить сущностную связь с правом рассматриваемого де Ваалем феномена справедливости, которую многие представители юридической мысли рассматривают как самую сущность права. Право, мораль, политика – системообразующие основания развитого общества. В свете сказанного выше вполне логичным выглядит заявление: «Социальная организация шимпанзе настолько напоминает человеческую, что в это едва можно поверить» [Вааль 2014, 24].
Если действительно принять в качестве посылок, что гоминоиды обладают культурой, близкими к человеку когнитивными способностями и социальной организацией, включающей политику, элементы морали и права, то вполне логичными могут показаться следующие утверждения:
«Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами малоперспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка» [Бутовская 1998, 93].
«Совокупность полученных данных ставила под сомнение и весьма распространенное представление о пропасти, отделяющей человека от остального животного мира» [Зорина, Смирнова 2006, 96].
84
«Люди являются одним из видов в животном царстве» [Matsuzawa 2009, 311].
Вполне очевидно, что традиционные представления о человекообразных обезьянах, об уровне их психического развития, отношениях с предметной средой, механизмах регуляции индивидуального, межиндивидуального и группового поведения совершенно не соответствуют действительности. Высшие нечеловеческие приматы оказались несопоставимо ближе к людям, чем это еще недавно можно было даже помыслить, оставаясь в рамках науки. Открытия приматологии настолько революционны, что их вообще трудно с чем-либо сравнить в истории науки. При этом колоссально и их мировоззренческое значение. В свете этого, замечу попутно, остается только удивляться, сколь малый процент людей в курсе этих невероятных открытий. Это в значительной мере касается и мирового сознания, но в особенности – нашей страны. Ничего из рассказанного выше нет в содержании школьного образования, почти ничего нет и в вузах, в массовых вузовских учебниках. И все же я думаю и постараюсь далее эту позицию обосновать, что сверхрадикальные утверждения лидеров приматологического сообщества не соответствуют действительности. Начну, однако же, с того, в чем с ними, на мой взгляд, следует согласиться – с понятия культуры.
В гуманитарной литературе, в абсолютном большинстве энциклопедий и словарей культура настолько прочно связывается исключительно с человеком, что до сих пор зачастую само понятие человека включается в ее определение. Между тем, несостоятельность таких определений не вызывает сомнений. В самом деле, представим себе, что мы столкнулись с некоторыми существами на другой планете, которые имеют машинное производство, религиозные представления, искусство, систему политической организации и т.д. При этом у них нет ни головы, ни ног, а перемещаются они, перекатываясь наподобие Колобка. Если исходить из привычных определений, то мы будем вынуждены отрицать наличие у них культуры, что абсурдно. Отсюда очевидно, что определение культуры не может содержать в себе указание на тех или иных конкретных особей, выступающих ее носителями. Культура должна быть определена на базе ее собственных свойств без указания на обязательную связь с человеком. Иначе невозможна даже постановка вопроса о ее наличии у кого-либо еще.
Такое понимание культуры предложил еще в начале 1950-х годов японский приматолог Кинджи Иманиши (см. [Waal 1999]), трактуя ее как систему негенетически транслируемых поведенческих паттернов. Это понимание сегодня общепринято в приматологии и выглядит вполне корректным с общенаучной точки зрения. Дело в том, что всякий биологический вид представляет собой уникальную систему жизнедеятельности, которая зафиксирована генетически примерно так же, как физический облик особей. «Базовая единица животного мира – вид. Особи и группы существуют по генетически запечатленному видовому закону. В сущности, вид – это и есть закон, воплощающий себя в особях и группах» [Шалютин 2011, 15]. Даже у развитых животных, у которых каждая особь строит конкретную траекторию своего поведения индивидуально, зайцу на роду написано убегать от волка, а волку – бегать за зайцем. Отдельные поведенческие находки, даже если они неоднократно используются особью, которая их изобрела, исчезают вместе с ней, не получая никакого надындивидуального существования. Особи одного вида с точки зрения своего поведения остаются принципиально тождественны между собой.
Однако на некотором этапе развития начинает формироваться нечто качественно новое. Эффективные формы поведения, изобретенные отдельными особями, начинают восприниматься другими членами группы или сообщества, а также транслироваться негенетическим путем от поколения к поколению. Это означает, что более не существует биологического вида как единой системы жизнедеятельности, что на одной биологической основе формируются существенно отличные друг от друга способы существования. Это – начало онтологического скачка, прорыва на каче-
85
ственно новый уровень бытия, который и означает возникновение культуры. Но зародиться культура могла только внутри природы, развиться из эфемерного посредника между особями и средой в саму системообразующую среду, задающую новый вектор психической и физической эволюции. Именно такая трактовка культуры объясняет механизм преодоления природы, которое в ином случае пришлось бы признать чудом.
Нелишне заметить, что негенетическая трансляция поведения у высших обезьян чрезвычайно сложна. В качестве примера можно привести разбивание орехов камнями: «Людям, новичкам в этом деле, обычно не удается расколоть такие же орехи с твердой скорлупой не только потому, что они не обладают силой взрослых шимпанзе, но и из-за отсутствия необходимой координации движений. Требуются годы тренировок, чтобы установить орех на ровной поверхности, найти подходящий по размеру камень и нанести удар так, чтобы расколоть один из самых крепких орехов в мире, не повредив при этом пальцы. Японский приматолог Тецуро Мацузава следил за развитием этого навыка на «фабрике» – открытом пространстве, куда шимпанзе приносили свои орехи к каменным наковальням и наполняли джунгли равномерным ритмом ударов. Молодые шимпанзе теснились вокруг усердно работающих взрослых, периодически таская орехи у своих матерей. Таким образом они знакомились со вкусом орехов, а заодно и их взаимосвязью с камнями. Они производили множество бесполезных действий, пытаясь расколоть орехи руками и ногами или бесцельно пиная камни… Примерно в трехлетнем возрасте молодые шимпанзе приобретают достаточную сноровку, чтобы случайно расколоть свой первый орех, и только в шестьсемь лет достигают мастерства взрослых» [Вааль 2017, 67-68]. Отмечу, что сегодня сложилась самостоятельная научная дисциплина, изучающая культуру или, точнее, культурЫ обезьян. Она называется культурная приматология.
Таким образом, понятие культуры, сформировавшееся внутри системы социогуманитарного знания, вполне применимо к миру высших обезьян. Более того, этот мир нельзя адекватно описать без использования этого понятия. Если бы то же самое можно было сказать и относительно других базовых социокультурных понятий, это бы доказывало отсутствие качественного различия между обезьянами и человеком. Однако это совсем не так. Начну с наиболее простого в данном отношении понятия политики.
Понятие политики выработалось в системе социального знания и имеет свое сложившееся значение. То или иное определение лишь более или менее удачно выявляет это значение, складывающееся в реальном словоупотреблении, там, где соответствующее слово используется для описания некоторой реальности, для обсуждения некоторых проблем. Есть, например, очень важная для социальной, прежде всего, для политической мысли проблема политогенеза – возникновения политики. Существует огромное множество научных работ по этой проблематике, являющихся органичной и неотъемлемой частью социального знания. При этом эпоха политогенеза намечается едва ли раньше десяти тысяч лет назад. А общество существует, как минимум, несколько десятков тысяч лет, не говоря уже о биологически современном человеке, сформировавшемся около двухсот тысяч лет назад. Что же получается? Общество – десятки, а homo sapiens sapiens сотни тысяч лет существовали без политики, а у обезьян она есть? Мне представляется совершенно очевидным, что между тем явлением, за которым исторически закрепилось обозначение политики, с одной стороны, и тем, что решил обозначить этим термином де Вааль, с другой, есть кардинальные отличия. Есть ли между ними что-то общее? Да. Есть ли существенно общее? Да. Описание и открытие этого существенно общего – огромное достижение приматологов и, прежде всего, де Вааля. Но из того, что человек дышит, и дуб дышит, и дыхание существенно для обоих, не следует, что человек есть дуб. Между политикой как таковой и «политикой» шимпанзе есть не только существенное сходство, но и су-
86
щественное различие, а существенно различные вещи и называться должны по-разному. В чем это существенное различие?
Политика, как эта категория понимается в породившей ее социальной науке, есть выражение в системе институционально организованной централизованной власти интересов различных социальных групп. Политическая структура – это вовсе не структура межличностных отношений. Она тесно связана с социальной структурой общества.
Немногие исследователи оценивают возраст централизованной власти более чем в десять тысяч лет. Даже общества homo sapiens sapiens (а именно так сегодня антропологи обозначают наш биологический вид) десятки тысяч лет не знали политики. Что же касается шимпанзе, то у них нет не только политики, но и ее куда более ранней предпосылки – социальной структуры, поскольку все внутригрупповые отношения носят исключительно межиндивидуальный характер. Логика политических и стоящих за ними социальных отношений принципиально иная, чем межиндивидуальных. Последние играют в политике сугубо подчиненную роль.
Природа и происхождение нравственного размышления, без которого, по признанию самого де Вааля, подлинной морали нет, также неразрывно связаны с социальной структурой, с ее становлением. Рассмотрим пример. Женщина вышла замуж. Она идентифицирует себя как с новой семьей, так и с той, в которой она выросла. В нормальном случае она любит мужа (отсюда эмпатия, готовность бескорыстно действовать в его интересах) и любит мать (аналогично). Но если между ними возник конфликт, их интересы противоположны, то чью сторону она примет? На эмоционально-эмпатическом уровне этот конфликт неразрешим, здесь необходимо надстраивающееся над эмпатическим базисом рациональное нравственное размышление.
Приведенный пример не случаен. Как известно, общество возникает как базирующийся на экзогамии межгрупповой союз ранее эндогамных групп1. Женщина, выходя замуж, покидает свою группу, образуя семью с членом группы-контрагента. Она принадлежит и семье, и группе, в которой родилась, и эти принадлежности не субординируются. Уже в самых первых обществах каждый взрослый, имеющий собственную семью человек обретает такую двойную самоидентификацию, и в случае конфликта не имеет механизма его эмоционального разрешения на основе сопереживания. Атрибутивное обществу наличие у индивида нескольких социальных самоидентификаций неизбежно порождает ситуации конфликта сопереживаний, когда эмпатические механизмы действуют «на разрыв». Выводящее из тупика нравственное размышление, накапливающийся опыт которого со временем приводит к формированию понятийно и вербально оформленных норм, делает возможным рациональный моральный выбор.
«Синтез сопереживательного начала и свободного рационального выбора конституирует мораль как особый механизм социальной регуляции» [Шалютин 2016, 103].
«По образному выражению известного антрополога Э. Бейтс, «Берлинская стена пала, и это была стена, которая отделяет шимпанзе от человека» [Зорина, Смирнова, 304]. Метафора рухнувшей или продырявленной стены широко распространена среди авторов, отрицающих наличие принципиального разрыва человека и высших обезьян. Однако стена может быть лишь между соседними пространствами, тогда как люди и обезьяны вовсе не соседствуют. На лестнице эволюции между ними целый мир, ныне пустой, в котором некогда кипела жизнь конкурировавших между собой вышедших из животного мира приматов. Этот постприродный (еще не социальный) мир, существовавший, как можно заключить на основе данных современной антропологии, не менее семи
87
1 Эта гипотеза, сформулированная Клодом ЛевиСтроссом в 1949 году и без ссылки воспроизведенная в СССР Ю. Семеновым, встроившим ее в собственную концепцию, остается наиболее принятой в мировой литературе и представляется мне верной, хотя и в модифицированном виде. Подробнее см. [Шалютин 2011].
миллионов лет, имел собственную, кардинально отличную от природной, логику развития, в ходе которого как раз и сформировались предпосылки перехода к обществу. Причем если трансформация высшего уровня природы в постприродную реальность происходила столь постепенно, что о какой-либо жесткой границе говорить не приходится, то сравнительно недавний (вряд ли более 100 тысяч лет назад) скачок от постприродного мира к обществу хотя, разумеется, тоже был весьма не быстрым, но представлял собой вполне определенный переход от «атомарных» человеческих объединений, не имевших внутри себя каких-либо иных отношений, кроме межиндивидуальных, к «молекулярным» сообществам, обладающим уже социальной структурой, основой которой стали отношения между ранее автономными «атомарными» группами, теперь интегрированными в «молекулярную» систему. Именно в ходе эволюции постприродного мира формировалась совокупность предпосылок, уводивших наших предков все дальше от мира обезьян и создавших в конечном счете возможность скачка к социальности. Одной из важнейших предпосылок такого рода стало формирование совершенно новой когнитивной системы, наличие которой и составляет отрицаемое большинством приматологов кардинальное отличие человеческого мышления от интеллекта высших обезьян.
Выше в этой статье уже шла речь об эмпатии в контексте феномена «межличностной морали». Однако эмпатия имеет также и когнитивную составляющую, ставшую сравнительно недавно предметом специальных исследований [Шалютин 2005]. Именно развитие эмпатического познания, движимое эволюцией отношений в рамках постприродного мира, и привело к формированию новой когнитивной системы – это система понятийного познания.
Приведенное ранее мнение о наличии понятийного уровня познаний у высших обезьян базируется на отождествлении обобщения и понятия. Однако не всякое обобщение является понятием. Существует даже специальный и общепринятый термин – «обобщенное представление». Он означает определенную схему, включающую совокупность физических чувственно воспринимаемых (сенсорных) характеристик, общих всем предметам некоторого класса. Именно наличие такой схемы позволяет, например, идентифицировать предметы: субъект как бы примеряет имеющиеся у него схемы к актуальному восприятию, на основании чего и понимает, скажем, яблоко перед ним, которое можно съесть, или несъедобный ком глины. Обобщенное представление – не понятие. Понятие относится к уровню рационального познания, особенность которого как раз и состоит в том, что он не содержит в себе сенсорных характеристик.
Простые формы эмпатического познания присущи не только человеку, но и высшим животным, включая, разумеется, человекообразных обезьян. Эмпатия (сопереживание) состоит в том, что один индивид испытывает эмоциональное состояние другого. Но эмоция, как известно, направляет наше поведение (гнев толкает нападать, страх – убегать и т.п.). Следовательно, впуская в себя чужую эмоцию, индивид может предсказать поведение другого. Именно в этом и состоит когнитивное содержание эмпатического познания. Опыт эмпатического взаимодействия с каким-то конкретным субъектом позволяет прогнозировать его поведение в тех или иных ситуациях. Собственно говоря, утверждение, что я знаю какого-то человека, и означает мою способность предсказать, моделировать его поведение в различных обстоятельства. Другой как бы «водружается» (термин Фрейда) в психику индивида и «живет» там. Наличие такой способности, например, у шимпанзе и позволяет им выстраивать сложнейшие описанные выше системы внутригрупповых отношений.
Только человеку присуща наиболее сложная форма эмпатического познания –
«обобщенный водруженный другой». Она позволяет прогнозировать поведение надындивидуального субъекта или входящего в него индивида. Воспринимая во время войны кого-либо как врага, представителя нейтральной стороны или своего, человек строит разные поведенческие
88
прогнозы, никак не связанные с физическими свойствами другого. Становление этой формы означает появление качественно новой, понятийной (рациональной) когнитивной системы, свободной от сенсорного «обременения». Первые понятия и есть такие обобщенные модели поведения, соотнесенные с надындивидуальными субъектами, не имеющими роста, веса, цвета и прочих чувственно воспринимаемых свойств.
Освобождение от сенсорности – не результат автономного когнитивного развития, а плоть от плоти эволюции постприродного мира. Если в животном мире базовая модель поведения соответствует биологическому виду, и, соответственно, если я вижу волка, то и понимаю, что он будет вести себя по-волчьи, то в постприродном мире носителями базовых моделей поведения становятся группы, каждая из которых обладает уникальной культурой и выступает уникальным надындивидуальным субъектом. Соответственно, индивид, принадлежащий конкретной группе, ведет себя в соответствии с этой базовой моделью. Она не связана не только с его видовым обликом (лица одного биологического вида, принадлежащие разным группам, ведут себя существенно по-разному), но и с индивидуальным обликом, поскольку обобщенной присущей группе модели поведения следуют все члены группы, высокие и невысокие, толстые и тонкие, кареглазые и сероглазые и т.п. Соответственно, обобщенная модель поведения не может быть связана с неким естественным физическим телом, как это имеет место у высших животных. Эта модель психически фиксируется через связь с некоторым искусственным, т.н. конвенциональным знаком. Первые знаки такого рода тем или иным способом закреплялись на физическом теле входящих в определенную общность индивидов, например, в виде одежды, раскраски или искусственного шрамирования и т.п. Примерно это мы можем наблюдать и сегодня в среде молодежных и иных субкультур. Такие обобщенные модели поведения и были первыми несенсорными когнитивными единицами – понятиями, конвенционально связанными с искусственными знаками, система которых развилась в специфически человеческий язык.
Понятийное мышление и есть та абсолютно уникальная человеческая когнитивная система, которая составляет качественное отличие человеческого познания от когнитивных возможностей обезьян. Возникшая как инструмент моделирования поведения в системе постприродных и социальных отношений, она интегрирована и играет ключевую роль в системах социальной регуляции, в том числе, в морали, политике и праве. Соответственно, ни об одном из этих регуляторов у обезьян говорить не приходится, хотя там и есть регулятивные механизмы, обладающие с названными определенным сходством. Стоит отметить, что именно понятийная когнитивная система позволяет человеку, в отличие от животных, постигать не только социальную действительность, но и природу, мир в целом на более глубоком уровне, чем его физические проявления, открывать и фиксировать законы, сущностные связи и т.п., что принципиально недоступно животным в силу отсутствия у них несенсорных познавательных механизмов.
Таким образом, приматологическая революция показала, что высшие обезьяны несопоставимо ближе к человеку, чем это считалось ранее. Однако принципиальное отличие между ними и людьми существует. Мир людей не является эволюционно следующей за высшими животными ступенью бытия. Между нами – исчезнувший сейчас, но существовавший миллионы лет постприродный мир, развитие которого и привело к формированию качественных когнитивных, культурных и поведенческих отличий человека от обезьяны.
ЛИТЕРАТУРА
- Gardner, Gardner 1969 – Gardner, Allen, Gardner, Beatrix (1969). Teaching sign language to a chimpanzee. Science, 165, pp. 664-672.
2. Inoue, Matsuzawa 2007 – Inoue, S., Matsuzawa Tetsuro (2007). Working memory of numerals in chimpanzees. Current Biology, 17 (23), pp. 1004-1005.
3. NhRP (web) – Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State, from http://www.nonhumanrights.org/ content/uploads/2013/12/Memorandum-ofLaw-Tommy-Case.pdf.
4. Pruetz, Bertolani 2007 – Pruetz, Jill D., Bertolani, Paco (2007). Savanna Chimpanzees, Pan troglodytes verus, Hunt with Tools. Current Biology, 17 (5), pp. 412-417.
5. Savage-Rumbaugh, Fields, Segerdahl, Rumbaugh 2005 – Savage-Rumbaugh Sue, Fields William M., Segerdahl Par, Rumbaugh Duane (2005). Culture prefigures cognition in Pan/Homo Bonobos. Theoria, 54, pp. 311-328.
6. Savage-Rumbaugh & Fields 2011 – Savage-Rumbaugh Sue, Fields William M. (2011). The Evolution and the Rise of Human Lan guage: carry the baby, Christopher S. Heshilwood & Francesco d’Errico (Eds.,) Homo Symbolicus: the dawn of language, imagination, and spirituality, John Benjamins Publishing Company, Amsterdam/ Philadelphia, pp. 13-47.
7. Matsuzawa 2009 – Tetsuro Matsuzawa. Q & A. Current Biology, 19 (8), pp. 310312.
8. Mercader, Barton, Gillespie, Harris, Kuhn, Tyler, Boesch 2007 – Mercader, Julio, Barton, Huw, Gillespie, Jason, Harris, Jack, Kuhn, Steven, Tyler, Robert, Boesch, Christophe (2007). 4,300-Year-old chimpanzee sites and the origins of percussive stone technology. Proceedings of the National Academy of Sciences (USA), Vol. 104, pp. 3043-3048.
9. Waal (webа) 2012 – Dr. Frans de Waal. The Feelings of Animals, from https://www. youtube.com/watch?v=nXNjoJtZU6U, Published 22.09.2012. Date of appeal 17.06.2018.
10. Waal 1999 – Waal Franciscus Bernardus Maria de (1999). Cultural primatology comes of age. Nature, 399, pp. 635-636.
11. Бутовская 1998 – Бутовская, М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. – 1998. – № 9. – C. 87-99.
12. Бутовская 2004 – Бутовская, М. Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). – М.: Научный мир, 2004.
13. Вааль 2014 – Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.
14. Вааль Ф. 2014 – Вааль де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.
15. Вааль 2017 – Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017.
16. Зорина, Смирнова 2006 – Зорина, З. А., Смирнова, А. А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? – М.: Языки славянских культур, 2006.
17. Шалютин 2005 – Шалютин, Б. С. О сущности и формах эмпатического познания // Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. – С. 26-30.
18. Шалютин 2011 – Шалютин, Б. С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. – 2011. – № 11. – С. 14-26.
19. Шалютин 2016 – Шалютин, Б. С. Мораль, право и ложь // Этическая мысль. – 2016. – Т. 16. – № 1. – С. 93-111.
Добавить комментарий