Персональный сайт Бориса Шалютина — философа, профессора, автора научных и публицистических работ

Метка: эмпатическое познание

  • О сущности и формах эмпатического познания

    //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. 2005. №3 (03).  С. 26-30.

    Аннотация

    В статье обосновывается представление об эмпатическом познании как самостоятельном механизме познания, рядоположном сенсорному и понятийному. Вводится понятие субъектного репрезентанта — несенсорной, энергетической когнитивной единицы, представляющей другого субъекта как источник свободной активности. Анализируются непосредственное эмпатическое чувствование, индивидуальный и обобщенный субъектные репрезентанты как формы эмпатического познания. Выдвигается гипотеза об эмпатическом происхождении понятий: обобщенный субъектный репрезентант, первоначально связанный с представлением надындивидуального субъекта, в процессе когнитивной эволюции автономизируется от конкретной сенсорной оболочки и становится понятием. Это позволяет трактовать несенсорную основу понятия как энергетическую и связывать генезис рационального мышления с развитием эмпатического познания.

    Ключевые слова: эмпатическое познание; эмпатия; субъектный репрезентант; индивидуальный субъектный репрезентант; обобщенный субъектный репрезентант; понятие; понятийное мышление; когнитивная эволюция; сенсорное познание; рациональное познание.

    On the Essence and Forms of Empathic Cognition

    Abstract

    The article substantiates the concept of empathic cognition as an independent mechanism of cognition, alongside sensory and conceptual cognition. The notion of a subjective representant is introduced as a nonsensory, energetic cognitive unit representing another subject as a source of free activity. Immediate empathic sensing, individual and generalized subjective representants are analyzed as forms of empathic cognition. The article advances a hypothesis concerning the empathic origin of concepts: a generalized subjective representant, initially associated with the representation of a supra-individual subject, becomes autonomous from its specific sensory embodiment in the course of cognitive evolution and develops into a concept. This makes it possible to interpret the nonsensory basis of a concept as energetic and to link the genesis of rational thinking to the development of empathic cognition.

    Keywords: empathic cognition; empathy; subjective representant; individual subjective representant; generalized subjective representant; concept; conceptual thinking; cognitive evolution; sensory cognition; rational cognition.

    2005 Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познанияСкачать

    Текст:

    Словосочетание «эмпатическое познание» изредка встречается в психологии как синоним эмпатического понимания.  В философской литературе это выражение практически отсутствует. Эмпатическое познание эпистемологии неизвестно. Между тем, есть все основания считать, что оно представляет собой самостоятельный механизм познания, рядоположный сенсорному и понятийному. Без его осмысления неразрешим ряд фундаментальных проблем, в частности, генезиса

    27

    понятийного познания.

    Познавательное отношение к действительности направлено на фиксацию действительности как не зависящего от субъекта условия его существования. В окружающую человека действительность входят и другие индивиды. Более того, для подавляющего большинства людей различные другие составляют чрезвычайно важную, часто – самую важную, часть их жизненного мира.

    Что собой представляет формирующаяся в сознании индивида когнитивная единица, представляющая ему Другого? На первый взгляд, все ясно. Конкретный Другой дан сенсорно, обычно, прежде всего, зрительно. Однако хотя восковые фигуры в музее мадам Тюссо похожи на своих прототипов, может быть, более, чем последние сами на себя, репрезентанты фигур в сознании посетителей музея никак не тождественны репрезентантам соответствующих персонажей. Сенсорное содержание психики по своему происхождению и глубинной природе есть репрезентация мира как пассивного блокиратора локомоторной активности субъекта[1]. Сенсорный образ представляет косную материю и не содержит в себе возможностей представить субъектную, то есть свободную, природудругого человека. Сенсорный образ мертв. Он – слепок завершенного, окончательно определенного материального тела, интегрированного в пространственно-временной мир необходимых причинно-следственных связей.

    Субъект может относиться к Другому как к субъекту, только если в его психике этот Другой как-то представлен в своем субъектном качестве. Образ тела субъекта не есть репрезентант субъекта — он лишь образ тела среди тел (или образ тела среди образов тел), препятствия среди препятствий. В той мере, в которой Другой представлен как субъект, его репрезентант носит несенсорный характер.

    Несенсорность, выражаясь языком логики, есть отрицательный признак. А каковы положительные? Каково то нечто, которое, находясь в психике одного субъекта, репрезентирует Другого как субъекта? Репрезентировать Другого с его субъектностью можно именно и только с его субъектностью. Представлять субъектность может именно и только сама субъектность. Из материала, не несущего в себе субъектного, свободного, начала, построить репрезентант субъекта невозможно. Выражаясь несколько парадоксально, можно сказать, что адекватный репрезентант другого субъекта есть сам другой субъект. Свобода может быть представлена только свободой, иначе утрачивается именно то качество, которое и должно быть представлено.

    Сказанное может показаться неразрешимым противоречием. Между тем, некоторые соображения Фрейда, хотя и высказанные в совершенно ином контексте, подсказывают способ выхода из этого противоречия. Фрейд пишет:  «Если мы бываем обязаны или нам приходится отказаться от сексуального объекта [т.е., в используемой мной терминологии, другого субъекта — Б.Ш.], наступает нередко изменение Я, которое … следует описать как водружение объекта в Я»[4, 26] [выделено мной — Б.Ш.]. Идея, которую подсказывает нам Фрейд, состоит в том, что репрезентантом другого субъекта выступает он сам как водруженный.

    У Фрейда немало интересных идей относительно существования и метаморфоз «водруженного» субъекта в чужой психике, например, о преобразовании образов отца, учителей, авторитетов в совесть и др. Но он не занимался специальным исследованием этого вопроса. Насколько я знаю, пионером здесь является В.А. Петровский. Изучение проблемы, в том числе экспериментальное, позволило ему констатировать следующее: «Один индивид в своих психических состояниях и процессах, в проявлениях собственной субъектности воспроизводит причинно-следственные переходы и превращения, продуцируемые другим индивидом: … теперь эти определяющие субъектность другого человека переходы и превращения перенесены на новую почву — на «территорию Я» первого индивида, в его жизненный мир, и образуют то, что мы уже обозначили как «инобытие» одного индивида в другом. Сказанное вплотную подводит нас к мысли, что отраженная субъектность должна быть осмыслена как субъектность самого отражения, что идеальной представленности одного человека в другом присущ активный, незеркальный характер»[1, 187]. Переводя последнюю мысль В.А. Петровского в несколько иную терминологию, можно сказать, что репрезентант другого субъекта есть субъектный репрезентант.

    Субъектный репрезентант представляет собой иной, нежели собственное Я, конкретный внутренний источник активности, некую другую первичную определенность. Наглядной иллюстрацией работы субъектного репрезентанта может служить жанр пародии. Грубая эстрадная пародия ограничивается сознательной имитацией акустического рисунка речи, мимики и жестов персонажа. В принципе для этого не обязателен субъектный репрезентант. Однако более тонкий пародист может импровизировать за своего персонажа, говорить то, что персонаж, никогда не бывавший в той или иной конкретной ситуации, должен бы говорить в ней. Но такое возможно именно и только при наличии в психике пародиста субъектного репрезентанта персонажа, источника активности с иной, нежели у собственного Я, первичной определенностью, обретающей дальнейшую определенность в конкретной ситуации сообразно этому первичному контуру и в его рамках. Пародист, будучи мастером, профессионалом, может искусственно отодвинуть на периферию построения внешнего поведения собственное Я, заменив его репрезентантом Другого. Я остается наблюдателем. В отношении пародиста в это время нельзя сказать «Он себя ведет», так как «ведет» его как раз Другой. Что касается  публики, то ее способность оценить «попадание в точку» свидетельствует о наличии субъектных репрезентантов пародируемого персонажа и у зрителей.

    Основным механизмом, ответственным за формирование субъектных репрезентантов, как раз и выступает эмпатическое познание. Понятие эмпатии достаточно разработано в психологии и, особенно, в психотерапии, где, благодаря влиянию К. Роджерса и Х. Кохута, «эмпатия была признана большинством терапевтических школ в качестве основополагающего навыка терапевта, необходимого для создания терапевтического климата[7]». К. Роджерс сумел ярко и доходчиво описать суть этого процесса: «Эмпатический способ общения с другой личностью имеет несколько граней. Он подразумевает вхождение в личный мир другого и пребывание в нем «как дома». Он включает постоянную чувствительность к меняющимся переживаниям другого — к страху или гневу, или растроганности, или стеснению, одним словом, ко всему, что испытывает он или она. Это означает временную жизнь другой жизнью, деликатное пребывание в ней без оценивания и осуждения. Это означает улавливание того, что другой сам едва осознает… Быть с другим таким способом означает на некоторое время оставить в стороне

    28

    свои точки зрения и ценности, чтобы войти в мир другого без предвзятости. В некотором смысле это означает, что вы оставляете в стороне свое «я»[3, 237]». В то же время, принципиально важно, что эмпатия – не слияние в сопереживании с другим субъектом. Она предполагает и дистанцирование. Терапевт «впускает» в себя эмоциональное состояние пациента, но не тонет в нем, оставаясь собой. К. Роджерс специально подчеркивает это обстоятельство: «Как будто становишься этим другим, но без потери ощущения «как будто». Так, ощущаешь радость или боль другого, как он их ощущает, и воспринимаешь их причины, как он их воспринимает. Но обязательно должен оставаться оттенок «как будто»: как будто это я радуюсь или огорчаюсь. Если этот оттенок исчезает, то возникает состояние идентификации» [3, 235-236].

    Хотя в структуре эмпатии  познавательный компонент играет огромную роль, эмпатия не является чисто когнитивным процессом. Наряду с эмпатическим пониманием  говорят об эмпатических реакции, коммуникации, взаимодействии и т.п. Поэтому понятия эмпатии и эмпатического познания не тождественны. Нас в рамках данной статьи интересует именно эмпатическое познание, то есть познание посредством эмпатии.

    Простейшая форма эмпатического познания – непосредственное эмпатическое чувствование. Приведенное выше описание эмпатии напрямую относится  именно к нему. Хотя столь тонкая и точная рефлексия Роджерса, конечно, обусловлена его огромным психотерапевтическим опытом, непосредственное эмпатическое чувствование не просто имеет место вне психотерапии, а представляет собой имманентную составляющую всякой человеческой коммуникации. При этом, однако, значимость ее в одних случаях может быть почти нулевой, а в других выходить на первый план. Последнее имеет место, например, если вы впервые сталкиваетесь с человеком, с которым вам предстоит какое-то время тесно взаимодействовать. Простейшая иллюстрация: купе поезда, где вам придется провести со случайным попутчиком пару суток.  Едва вы его увидели, ваша психика непроизвольно пытается установить его место на шкале отношения к вам, размеченной значениями «агрессивно», «нейтрально», «доброжелательно» (разумеется, это огрубление: в действительности все гораздо сложнее, и место определяется не на одномерной шкале, а в многомерном пространстве). Вы улавливаете его эмоции в ответ на ваше появление, действия, слова и т.п. И пока этот познавательный процесс не придет к какой-то определенности (гипотетической, может быть – ложной, но определенности), он не остановится.

    Индивидуальный субъектный репрезентант[2], о котором речь шла ранее, — это уже следующая, более высокая форма эмпатического познания: репрезентант конкретного Другого, формирующийся как структурированное свертывание истории сопереживания с ним, его эмпатического чувствования. Это – Другой во мне. Словосочетание  «субъектный репрезентант» подчеркивает не только то обстоятельство, что это репрезентант субъекта, но и то, что этот репрезентант субъектен. Как уже отмечалось, адекватным репрезентантом субъекта может быть лишь когнитивная единица, несущая в себе субъектное (свободное) начало. По своей организации он сходен с собственным Я: энергетическое ядро, инициирующее поведение, система основных направленностей, способы оценки ситуаций и т.д. Индивидуальный субъектный репрезентант  – возникшая в ходе когнитивной эволюции априорная форма, пустая до опыта и наполняющаяся в процессе взаимодействия с Другим (Другими).

    Исторически, а также, в известной мере, и функционально, эмпатическое познание следует за сенсорным. Эмпатия опирается на сопереживание. Ни о каком сопереживании, например, у насекомых говорить не приходится. По-видимому, сопереживание эволюционно возникает с появлением сложных форм целенаправленного поведения. У высокоразвитых животных детеныш не рождается с готовым пакетом поведенческих программ. В рамках генетически заданных направленностей он должен научиться самостоятельно строить поведение применительно к конкретной ситуации. Пока не научится, он находится под родительской опекой, которая и обеспечивается сопереживанием. На этой основе в мире высших животных формируется и эмпатическое познание, причем не только на уровне непосредственного эмпатического чувствования, но доходящее до формирования индивидуальных субъектных репрезентантов. Последнее подтверждается давно известным этологии наличием сугубо индивидуализированных отношений, причем не только между родителями и детьми, а иногда даже и не только в пределах одного биологического вида. Что касается функционального следования, оно заключается в следующем:  страх или радость Другого проникают в сознание в форме сходного – не тождественного – эмоционального переживания, а импульсом к его возникновению выступает комплекс специфических сенсорных восприятий (особые мимика, тембр и т.п.).

    Обладателем субъектных репрезентантов не может быть камень или стол. Лишь та «ткань», которая обладает собственной субъектностью, может конституировать в себе инобытие других субъектов. Субъектный репрезентант существует за счет энергии «хозяина», частично «одалживающего» субъектным репрезентантам различных «других» собственный энергетический потенциал.

    Энергетический характер представленности кардинально отличен от сенсорного. Энергия – это не движение (действие), это начало, порождающее движение. Движение – уже вполне определенный процесс. Если речь – как в данном случае – идет о субъекте, то определенность действия формируется через наложение конкретной ситуации на общую направленность поведения субъекта. Но ситуация в общем случае есть нечто случайное по отношению к Другому и моему отношению с ним. Мое знание Другого, мое понимание его, носят более глубокий характер, чем то или иное случайное внешнее  окружение. Когнитивным содержанием репрезентанта Другого выступает ожидаемое поведение. Но это знание – не на уровне конкретных подлежащих сенсорному восприятию определенных движений, а на уровне принципиальных направленностей, которые могут поведенчески конкретизироваться по-разному, в зависимости от обстоятельств. Оперирование индивидуальными субъектными репрезентантами позволяет решать сложные административные, коммуникативные, иные  задачи, как ситуативного, так и надситуативного характера, связанные с участием различных конкретных субъектов. Разумеется, как и всякое иное, эмпатическое познание чревато ошибками.

    Хотя субъектный репрезентант Другого не несет сенсорных характеристик, он обычно жестко связан с конкретным сенсорным комплексом – образом внешнего облика Другого. Сенсорный комплекс выступает индуктором, инициируя актуализацию соответствующего не сенсорного, а энергетического образования.

    29

    Третьей, высшей, присущей только человеку, формой эмпатического познания является обобщенный субъектный репрезентант. Однако разговор о нем уместнее вести в контексте проблемы эволюционного возникновения такой формы познания как понятие.

    Проблема генезиса рационального познания, базовой единицей которого выступает понятие, пока не решена. Наиболее распространенной гипотезой возникновения понятий остается сенсуалистская, согласно которой понятия возникают на основе обобщения чувственных данных. Этот взгляд многократно подвергнут исчерпывающей критике. «Сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно… всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно наглядным…» [2,5]. Представьте три предмета. Первый: синий, круглый, сладкий; второй: синий, квадратный, горький;  третий: синий, треугольный, кислый. Общее у них – синий цвет, то есть сенсорная характеристика. Результатом обобщения сенсорного может быть только сенсорное, может быть обобщенное представление – высшая форма чувственного познания, часто совпадающая с понятием по логическому объему – но не понятие, которое потому и составляет фундамент иного типа познания, что не несет сенсорных характеристик, будучи именно несенсорным репрезентантом предмета. Сохранение сенсуалистской гипотезы – не просто недоразумение, а следствие отсутствия приемлемой вразумительной альтернативы. Попытаемся – эскизно – такую альтернативу наметить.

    Сопоставим по ряду пунктов обрисованную новую для гносеологии когнитивную единицу – индивидуальный субъектный репрезентант – с общепризнанной базовой единицей рационального познания – понятием.

    Первое. Как индивидуальный субъектный репрезентант, так и понятие, несенсорны. При этом про субъектный репрезентант мы знаем, что он является не сенсорным, а энергетическим, тогда как не сенсорная ткань понятия с точки зрения ее положительной характеристики нам пока неизвестна. То есть, в предложении «понятие является не сенсорным, а… когнитивным образованием» заменить многоточие пока нечем.

    Второе. В типичном случае для индивидуального субъектного репрезентанта существует устойчивая связь с конкретным сенсорным образом – соответствующим образом тела, выступающим индуктором субъектного репрезентанта. В то же время, зачастую существует и конвенциональная связь с другим сенсорным образованием – собственным именем Другого. Имя может индуцировать и сенсорный образ тела, и энергетический субъектный репрезентант.

    У понятий зачастую также существует неконвенциональная связь с конкретным сенсорным образом. Если речь идет о понятиях невысокого уровня общности (яблоко, камень, ложка и т.п.), то часто они устойчиво соединены с соответствующим обобщенным представлением. Однако для многих понятий существуют различные варианты обобщенных представлений, радикально различные в сенсорном отношении (лампа, часы и т.п.). Для понятий более высоких уровней общности такие устойчивые сенсорные корреляты вообще отсутствуют (организм, орудие, предмет и т.п.). Далее, у всех понятий существует конвенциональная связь со словами (словосочетаниями), индуцирующими и понятие и, если есть, соответствующее обобщенное представление.

    Третье. За индивидуальными субъектными репрезентантами стоит единичный предмет, тогда как за понятиями, за исключением сравнительно немногочисленных т.н. единичных понятий, стоят классы однородных единиц.

    Из проведенного сопоставления видно, что наряду с некоторым сходством рассматриваемые когнитивные единицы имеют и значительные различия. Однако столь ли они существенны, как это выглядит на первый взгляд?

    Рассмотрим связь субъектного репрезентанта с конкретным сенсорным образом соответствующего тела. Если некоему N перед карнавалом сообщили, что M будет в костюме медведя, то этот совершенно неожиданный сенсорный образ будет индуцировать у N тот же самый, что и обычно, субъектный репрезентант, представляющий M. Конечно, приведенный пример искусственный, но он ясно показывает, что хотя связь субъектного и соответствующего сенсорного репрезентантов и устойчива, она случайна, не сущностна и, значит, может быть разорвана и заменена на другую. В содержании энергетического комплекса, порождающего некоторые поведенческие интенции, нет ничего жестко связанного с той или иной конкретной сенсорикой. В то же время ничто не мешает установлению его устойчивой конвенциональной связи с некоторым словом или словосочетанием.

    Отсутствие жесткой связи с сенсорикой и делает возможным возникновение обобщенного субъектного репрезентанта. Сенсорная репрезентация по своему генезису и сущности связана с единичным, телесным, поверхностным. Даже обобщенное представление – всего лишь фиксация тождества внешних свойств, выявляемых во взаимодействии с человеческим телом. Но, как это ясно понял уже Спиноза, проникновение вглубь посредством сенсорики невозможно. Обобщенный субъектный репрезентант также имеет своим когнитивным содержанием ожидаемое поведение, но – надындивидуального субъекта. Например – этноса. Почтмейстер из гоголевского «Ревизора»: «Это все француз гадит». Ожидаемое поведение распространяется и на отдельного человека, но не в связи с его сенсорно воспринимаемой уникальностью, а как на представителя надындивидуального субъекта. Обобщенный субъектный репрезентант обладает всеми характеристиками понятия: несенсорный образ множества однородных предметов, лишь конвенционально связанный с телом знака – словом, специфической одеждой и т.п. К нему применимы все логические законы оперирования понятиями. Иными словами, обобщенный субъектный репрезентант – это уже понятие. На этапе филогенеза человеческого сознания, возможно, первая когнитивная единица  такого типа репрезентировала соседний род. Кажется логичным высказать гипотезу о том, что вероятности, необходимость представления в сознании межродового взаимодействия и стала социально-историческим стимулом формирования понятийного сознания.

    Сегодня обобщенный субъектный репрезентант часто репрезентирует не реального надындивидуального субъекта, а класс однородных индивидуальных субъектов. «Врач», «генерал», «приятель», «пьянчужка» – за любым из этих слов стоит когнитивная единица, имеющая  энергетическую природу и представляющая по своему содержанию комплекс ожидаемого поведения. Поскольку никто и никогда не ставил под сомнение, что подобного рода слова выражают понятия, оказывается, что по крайней мере некоторые понятия – не столь уж малочисленные – есть субъектные репрезентанты, обособившиеся от конкретной сенсорной оболочки и что они, соответственно, представляют собой энергетические когнитивные единицы.

    Однако как быть с понятиями, не входящими в обозначенный класс, которых все же подавляющее большинство? Для ответа на этот вопрос достаточно вспомнить,

    30

    что человеческое сознание прошло через эпоху анимизма. Все, что окружало человека, субъективизировалось им: реки и звезды, деревья и тучи и т.д. Поэтому внутри анимистичного сознания за каждым обобщенным представлением – идентификационным шаблоном – стоял субъект, то есть энергетическая единица, порождающая поведение, так же как для современного сознания такой субъект стоит за словом «врач» или «директор». Случайный, не сущностный, характер связи между энергетическим  и сенсорным содержанием соответствовавших друг другу когнитивных единиц позволил энергетическим единицам относительно автономизироваться. Их индукторами смогли стать, во-первых, не единственно возможные, а различные обобщенные представления, во-вторых – чисто конвенциональные звуковые комплексы, то есть слова. Таким образом, каждое понятие по своему генезису есть не что иное, как субъект, точнее говоря – субъектный репрезентант, и, следовательно, его несенсорная ткань есть ткань не сенсорная, а энергетическая.

    Следует обратить внимание на то обстоятельство, что в языке сохранились свидетельства субъектного характера генезиса понятий. Мы говорим, например, «стакан стоит», «дождь идет», «книга лежит». Но стоять, идти, лежать на самом деле может только субъект. Причем эта форма выражения мысли существует отнюдь не только в обыденном языке, но и, скажем, в языке математическом, где, как принято считать, понятия предельно абстрактны. «Прямая, которая проходит через…», «диагонали делят друг друга пополам» и т.п.

    Актуализация понятия в сознании человека есть актуализация некоторого «живущего» в его сознании специфического субъекта, который может «вести себя» определенным образом, совместно с другими подобными субъектами, вовлекая их в свое поведение, передавая им эстафету своей свободной активности. В этом поведении они могут следовать более или менее устойчивым образцам, а могут действовать сугубо оригинальным образом. Такое внутри психики развертывающееся свободное поведение свободных взаимодействующих субъектов есть не что иное, как понятийное, то есть рациональное, мышление.

    Разумеется, эмпатическое основание трансформируется в рамках рационального познания – содержание этой трансформации ждет своего исследования. Однако оно сохраняется в снятом виде. Понимание по преимуществу эмпатического генезиса понятийного знания неизбежно приведет к модификации наших представлений о сущности последнего, а также сулит много нового в плане прикладном: в психологии и психотерапии, в общей и коррекционной педагогике, в моделировании мышления и создании искусственного интеллекта. 

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1. Петровский В.А. Личность в психологии. Ростов-на-Дону, 1996.
    2. Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск, 1986.
    3. Роджеpс К. Эмпатия // Психология эмоций. Сбоpник, М., МГУ, 1984, с. 237.
    4. Фрейд З. Я и Оно. М.,1990, с. 26.
    5. Шалютин Б.С. Душа и тело. Курган, 1997.
    6. Шалютин Б.С. Субъективность. Свобода. Пространство // Полигнозис. М., 1998, № 1, с.87-99.
    7. Ягнюк К.В. — Природа эмпатии и ее роль в психотерапии // http://www.yagniuk.ru/page.php?id=80.

    [1] Подробное рассмотрение генезиса простейших когнитивных структур – образов препятствий –
    см. в [5, 121-168; 6].

    [2] Смысл определения «индивидуальный», включенного в обозначение, станет ясен далее.

  • Даниил Пивоваров и конец сенсуализма.

    К истокам идеи эмпатического познания.

    // Интеллект. Инновации. Инвестиции. 2016. № 10. С. 11-13.

    Аннотация

    Статья посвящена памяти философа Даниила Валентиновича Пивоварова и его влиянию на формирование философских и научных взглядов автора. На основе личных воспоминаний и анализа теоретического наследия Д. В. Пивоварова рассматривается его роль в становлении исследовательской позиции автора, в частности в разработке проблем природы ментального, познания и личности. Особое внимание уделяется идее качественной специфики чувственного представления, которая позволила критически переосмыслить сенсуалистскую трактовку происхождения понятий. Обосновывается тезис о том, что обобщение чувственных данных может приводить лишь к формированию обобщенного чувственного представления, но не понятия как несенсорного репрезентанта предмета. Показано, что осмысление этой проблемы стимулировало разработку концепции эмпатического познания как особой, рядоположной сенсорному и рациональному формам познания. Рассматривается эволюция форм эмпатического познания, завершающаяся формированием обобщенного субъектного репрезентанта, тождественного понятию. Статья также раскрывает значение научного и человеческого влияния Д. В. Пивоварова на автора и последующее развитие данного исследовательского направления.

    Ключевые слова: Даниил Пивоваров, философия, гносеология, сенсуализм, рациональное познание, сенсорное познание, эмпатическое познание, понятие, природа ментального, субъектный репрезентант, философская антропология.

    Daniil Pivovarov and the End of Sensualism: Towards the Origins of the Idea of Empathic Cognition

    Abstract

    The article is devoted to the memory of the philosopher Daniil Valentinovich Pivovarov and his influence on the formation of the author’s philosophical and scholarly views. Drawing on personal recollections and an analysis of D. V. Pivovarov’s theoretical legacy, the article examines his role in shaping the author’s research position, particularly in the study of the nature of the mental, cognition, and personality. Special attention is paid to the idea of the qualitative specificity of sensory representation, which made it possible to critically reconsider the sensationalist account of the origin of concepts. The author argues that the generalization of sensory data can lead only to the formation of a generalized sensory representation, but not to a concept understood as a non-sensory representation of an object. The article shows that reflection on this problem stimulated the development of a conception of empathic cognition as a distinct form of cognition coexisting alongside sensory and rational cognition. The evolution of the forms of empathic cognition is examined, culminating in the formation of a generalized subjective representant identified with the concept. The article also reveals the significance of D. V. Pivovarov’s intellectual and personal influence on the author and on the subsequent development of this line of research.

    Keywords: Daniil Pivovarov, philosophy, epistemology, sensationalism, rational cognition, sensory cognition, empathic cognition, concept, nature of the mental, subjective representant, philosophical anthropology.

    2016 Шалютин Б.С. Даниил Пивоваров и конец сенсуализма…Скачать

    Текст:

    Мне не довелось быть в близком кругу Даниила Валентиновича. Но для портрета крупной личности важно увидеть ее влияния не только в ядре, но и на периферии общения. Полный пазл, конечно, не собрать, но из фрагментов складывается тот контур, который формирует образ.

    Кажется, в 1978 году вместо заболевшего постоянного преподавателя, который вел семинары по «диамату», появился у нас в группе недавно вернувшийся после стажировки в Англии Даниил Валентинович. От нескольких занятий сложилось общее очень сильное впечатление абсолютной нестандартности, невероятной эрудиции и непрекращающегося фонтана идей. Отдельно в памяти остался эпизод, когда, в связи с какой-то ситуативной ассоциацией, Д.В. вдруг начал рассуждать на социально-философские темы. И говорил он, по моему восприятию той поры, полную ахинею. Для себя я решил, что в диамате Д.В., конечно, могуч, но по поводу общества ничего не понимает и зря высказывается. Только через несколько лет я осознал, что сказанное Даном, как мы его между собой звали,  не только перспективно и опирается на совершенно непривычные теоретические основания, но и абсолютно крамольно. В 78-м году  в силу некоторых совсем недавних на тот момент факультетских событий внимание к философам со стороны «специальных товарищей», всегда трепетное, было просто неотрывным. Конечно, он прекрасно понимал, что в составе сидевшей перед ним группы, как любой другой, были глаза и уши. Зачем и почему он счел возможным и важным высказаться? У меня есть интерпретация, но не буду ее навязывать. Во всяком случае, на мой будущий стиль преподавательского поведения этот эпизод повлиял существенно, недаром спустя почти сорок лет я его прекрасно помню.

    Мой отец, Соломон Михайлович Шалютин, в числе первых в СССР выступил в защиту третировавшейся кибернетики и в 60-е – 80-е годы был одним из ведущих и наиболее известных в стране специалистов в области искусственного интеллекта, философских проблем математики и ряда близких, преимущественно гносеологических, тем.  На рубеже 60-х – 70-х он читал в Ургу по приглашению М.Н. Руткевича спецкурс по философским проблемам информационной техники. Как-то, приехав домой, в Курган, я стал рассказывать отцу о ярком молодом доценте, который провел у нас несколько семинаров. Когда я назвал фамилию, отец сказал, что прекрасно его запомнил еще в качестве слушателя спецкурса, который постоянно задавал очень точные вопросы, свидетельствовавшие о действительном понимании этой специфической и, увы, на самом деле, недоступной большинству философов проблематики. Впоследствии у Даниила Валентиновича и Соломона Михайловича сложилось довольно тесное взаимодействие по широкому кругу философских тем, пересечение интересов было значительным, и я, часто курсируя между Свердловском-Екатеринбургом и Курганом, постоянно слышал взаимные очень лестные эпитеты.

    В 1988 году я поступил в аспирантуру одного из свердловских вузов. Отношения с научным руководителем не очень сложились. У меня была готовая тема, «Устойчивость и изменчивость личности», навеянная наблюдениями в период срочной службы в армии за удивительными метаморфозми, которые в этой специфической среде происходят с людьми, и фактически сложившаяся схема диссертации. Но господствовавшие тогда в нашей философии «материалистические» трактовки личности не давали инструментария для описания и объяснения этих метаморфоз. Пытаясь вырваться из методологического тупика, я пришел к трактовке личности как системы, относящейся к пространству не «материального», а «идеального». Но все тексты, которые я приносил руководителю, включая представленный к концу первого года черновик диссертации, перечеркивались красным, возле сложных слов типа «эпифеноменализм» стояли заметки в духе «Ух как мы можем», ну и, в довершение всего, мне было предъявлено обвинение в идеализме. Один из коллег, видя меня после очередного разноса в крайне грустном и гнусном настроении, посоветовал сходить к Пивоварову, у которого как раз недавно вышла монография «Проблема носителя идеального образа», что я и сделал. Д.В. взял мои писания, буквально назавтра мы встретились снова, беседа продолжалась недолго и закончилась словами: «Все нормально. Работа получается. Пиши дальше». Надо сказать, что даже весьма уверенные в себе люди, к каковым я себя отношу, бывают сильно обуреваемы экзистенциальными сомнениями. И если бы не поддержка в тот момент со стороны Д.В., который потом стал у меня первым оппонентом, не знаю, как бы сложилась моя судьба.

    В чем-то похожей была и ситуация с докторской, которую я заканчивал в 1988 году, и которая во многом продолжала кандидатскую. Трижды (!) я докладывал предполагавшийся мною окончательным вариант на знаменитом докторантском семинаре И.Я. Лойфмана. Надо сказать, на прорву замечаний, высказанных на первых двух обсуждениях, я отреагировал довольно формально, поскольку теперь уже, после десяти лет целенаправленной работы, в своей позиции был уверен. Но если бы снова не выпустили, я намеревался менять диссертационный совет. Выступление Д.В. помню практически дословно: «Автор упрям, и ничего по сути не меняет. Я с его позицией не согласен, но внутри себя она логична, концы с концами сходятся. Работу надо выпускать».  Хотя на сей раз и другие корифеи, прежде всего, сам Исаак Яковлевич, аргументировавший в своей незабываемой обстоятельной манере, были настроены выпускать работу на защиту, выступление Д.В. было первым в мою пользу и поменяло саму атмосферу обсуждения.

    В моих работах, относящихся к проблематике, которую в англоязычной литературе давно обозначают как mind-body problem, а по-русски, наверное, лучше всего обозначать словосочетанием «природа ментального», довольно много ссылок на Д.В. Но, пожалуй, самое теоретически значительное влияние связано с одним его коротким и относящимся к несколько иной тематике предложением из уже упомянутой монографии: «Сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно… всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно-наглядным»[1].

    Как известно, в гносеологии традиционно выделяются и противопоставляются друг другу сенсорное и рациональное познание. Последнее нередко и правомерно обозначается также как понятийное, поскольку своего рода кирпичиками,  из которых здесь складывается все остальное, действительно выступают понятия.

    Что касается истоков сенсорного познания,  то в контексте моих исследований природы ментального они, в общем виде, представлялись мне достаточно понятными. Сенсорное познание представляет собой способ систематизации опыта взаимодействия субъекта с окружающим материальным миром, то есть, миром пространственно организованных единичных сущностей.  Исходный сенсорный образ есть образ препятствия. Скажем, в темноте, когда я «общупываю» рукой некий преградивший путь предмет, его образ складывается у меня как как интеграция в единое целое точек блокировки моего дальнейшего движения, получаемых через соприкосновение руки с предметом.

    Что же касается природы рационального познания, никакой ясности у меня не было. Сенсуализм, заявляющий, что в разуме нет ничего, чего не было бы в чувствах, и трактующий понятия как результат обобщения чувственных данных, как известно, критикуется столько, сколько существует. Однако приведенная формула Пивоварова просто закрывает тему, ставя на сенсуалистской гипотезе жирный крест. Действительно, если взять, например, три предмета — синий, круглый, сладкий; синий, квадратный, горький;  синий, треугольный, кислый, то общим у них окажется синий цвет, то есть сенсорная характеристика. Результатом обобщения сенсорного может быть только сенсорное Это может быть обобщенное представление – высшая форма чувственного познания, часто совпадающая с понятием по логическому объему – но не понятие, которое потому и составляет фундамент иного типа познания, что не несет сенсорных характеристик, будучи именно несенсорным репрезентантом предмета. В свете этого рассуждения сенсуалистская гипотеза оказывается просто недоразумением.

    Осознание, благодаря Д. В., этого обстоятельства, а также невнятность имевшихся в литературе иных вариантов объяснения генезиса понятий, стимулировали поиск альтернативы, из которого выросла концепция рядоположного сенсорному и рациональному эмпатического познания. Исследование эмпатического познания позволило выявить в нем ряд форм, эволюционно надстраивающихся друг над другом. При этом последняя – обобщенный субъектный репрезентант – оказывается тождественной понятию. Эта концепция впервые сравнительно развернуто была изложена мной в 2005 году[2], развита в работах уже моих учеников, в т.ч. в монографии С. В. Бочкаревой[3] «Размышления об эмпатическом познании». Исследования в этом направлении продолжаются, хорошо сопрягаются с открытым недавно специфическим нейрофизиологическим субстратом эмпатического познания, т.н. зеркальными нейронами, и, думаю, принесут новые гносеологически значимые результаты.

    Яркая, мощная личность Даниила Валентиновича Пивоварова, его неординарные тексты, насыщенные энергетикой поиска, оказали огромное воздействие на творчество сотен людей, и будут оказывать еще много десятков, а, может быть, и сотни, лет. Я благодарен судьбе, давшей мне возможность общаться с этим удивительным человеком, учиться у него.

    [1] Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа.  Свердловск, 1986. С.5.

    [2] О сущности и формах эмпатического познания //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. С. 26-30.

    [3] Бочкарёва, С. В. Размышления об эмпатическом познании [Текст]: монография / С. В. Бочкарева: под ред. докт. филос. наук. Б. С. Шалютина. — Челябинск: Цицеро, 2011.

  • «Но, увы, еще не человек»

    //Троицкий вариант. № 17 (261). 28.08.2018.С.8-9.

    Аннотация:
    В статье рассматривается революция в приматологии последних полувека, показавшая, что когнитивные способности, орудийная деятельность, элементы культуры, эмпатия и даже зачатки политического поведения у шимпанзе и бонобо гораздо ближе к человеческим, чем считалось ранее. Автор признаёт огромную значимость этих открытий, но решительно возражает против тезиса об отсутствии качественных различий между человеком и высшими обезьянами. Он доказывает, что такие категории, как политика, право и мораль, будучи перенесёнными на обезьяньи сообщества, теряют своё сущностное содержание, поскольку они неразрывно связаны с надындивидуальной социальной структурой и понятийным (несенсорным) познанием. Именно эта когнитивная система, сформировавшаяся в ходе эволюции постприродного мира, является уникальной для человека и обеспечивает принципиально иные механизмы социальной регуляции.
    Ключевые слова: приматология, когнитивные способности, высшие обезьяны, шимпанзе, бонобо, эмпатия, культура, мораль, постприродный мир, понятийное познание, эволюция интеллекта, социальная организация, человек и животное.

    «But, Alas, Not Yet a Human»

    Abstract:

    The article examines the revolution in primatology over the past half‑century, which has revealed that the cognitive abilities, tool use, elements of culture, empathy, and even rudiments of political behaviour in chimpanzees and bonobos are much closer to humans than previously believed. The author acknowledges the enormous significance of these discoveries but strongly challenges the thesis that there is no qualitative gap between humans and great apes. He argues that categories such as politics, law, and morality, when applied to ape communities, lose their essential meaning, because they are inseparably linked to supra‑individual social structure and conceptual (non‑sensory) cognition. It is precisely this cognitive system, formed during the evolution of the post‑natural world, that is unique to humans and underlies fundamentally different mechanisms of social regulation.

    Keywords: primatology, cognitive abilities, great apes, chimpanzees, bonobos, empathy, culture, morality, post-natural world, conceptual cognition, evolution of intelligence, social organization, human and animal.

    2018 Шалютин Б.С. Но увы еще не человекСкачать

    Текст:

    «Но, увы, еще не человек»

    Троицкий вариант.  28.08.2018 / № 261 / с. 8–9 / 

    «Но, увы, еще не человек»

    Перепечатка: https://elementy.ru/nauchno-populyarnaya_biblioteka/434292/No_uvy_eshche_ne_chelovek

    1. Рене, ты не прав

    Ясно, что этого не может быть,
    но это есть, существует, это факт!
    Леонид Андреев

    В XVII веке великий математик Рене Декарт представил весь физический мир проявлением простых математических функциональных зависимостей. Всё сущее, в том числе растения и даже животные, оказалось всего лишь механическими телами, процессами и системами. Только души человеческие, мыслящие и свободные, оставались вне этого протяженного, лишенного мышления автоматического царства. Строгая красота и фантастическая эффективность формул математики поспособствовали тому, что в мире науки эта странная философия оказалась всеобщей верой, которая начала подтачиваться лишь спустя пару веков. Постепенно чувствительных ударов накопилось немало, особенно применительно к высшим животным, и к 1960-м она, в общем, осталась в прошлом. Но никому еще и в голову не могло прийти, насколько ошибался Декарт. Сумей современный приматолог инкогнито рассказать коллегам из той поры о возможностях человекообразных обезьян, его бы подняли на смех. В последние полвека в приматологии произошла грандиозная революция, мало с чем сравнимая во всей истории науки. Краткий обзор некоторых из ее важнейших достижений начну с когнитивных (познавательных) способностей.

    В эксперименте Франса де Вааля перед шимпанзе Лизой установлена узкая вертикальная труба, частично наполненная водой. На поверхности — арахис, который она не может достать. Убедившись в этом, Лиза бежит в соседнюю комнату, набирает в поилке в рот воды и, вернувшись, выливает в трубу. Несколько повторов — и арахис у нее. Из восьмилетних детей эту задачу решили только 58%.

    Шимпанзе Аюму, питомец Тецуро Мацудзавы, касается экрана. Перед ним вспыхивают хаотично расположенные цифры от одного до девяти, на которые он, выполняя задание, быстро и точно нажимает в порядке возрастания. В следующий раз после нескольких прикосновений цифры закрываются белыми квадратиками, однако Аюму безошибочно доводит дело до конца. Раз от раза время предъявления цифр сокращается, вплоть до 0,21 секунды. Просматривая видеозапись эксперимента, я едва успеваю разобрать, что на экране цифры. Но Аюму опять блестяще справляется с заданием. Этого не смог сделать ни один человек.

    В декабре 2013 года некоммерческая организация Non Human Right Project подала в суд Нью-Йорка иск от имени шимпанзе Томми в защиту его права на телесную свободу. В этом иске, который данными под присягой письменными показаниями поддержали звезды приматологии Джейн Гудолл, Сью Сэведж-Рамбо, Тецуро Мацудзава и многие другие, утверждается, что шимпанзе обладают автобиографическим «я», способностью к ментальному перемещению во времени, самосознанием и самопознанием, пониманием причинно-следственных связей и т. д.

    Понятно, что когнитивные способности нужны обезьянам не для защиты диссертаций, а для построения поведения. В природе они нагляднее всего проявляются в орудийной деятельности. С тех уже давних пор, когда Дж. Гудолл открыла, что обезьяны изготавливают «удочки» для ловли термитов, удалось установить, что все до одного обитающие сегодня на Земле сообщества шимпанзе практикуют уникальную для каждого из них систему многообразной орудийной деятельности, настолько масштабной, что без нее они не способны обеспечить выживание. Несколько примеров. В Сенегале шимпанзе изготавливают копья, чтобы охотиться на маленьких приматов галаго. В Габоне для добывания меда они пользуются комплектом из пяти (!) типов орудий: пестика (толстой палки для взлома входа в улей), бура (им протыкают улей, чтобы добраться до отделения с медом), расширителя (для расширения прохода), коллектора (палки с расщепленным концом, чтобы доставать мед) и щетки (кусочка коры, чтобы его счищать). Как видно из исследования недавно обнаруженных в Кот-д’Ивуаре каменных орудий для раскалывания орехов, так называемый «каменный век шимпанзе» начался по меньшей мере 4300 лет назад и соответствующая технология негенетически транслировалась в течение жизни более 200 поколений.

    Многочисленные эксперименты показывают, что высшим обезьянам доступны символизация и весьма сложные и разнообразные обобщения, обычно рассматриваемые как основа языка. В 1969 году Аллен и Беатрикс Гарднеры потрясли профессиональное сообщество, рассказав об освоении шимпанзе Уошо основ амслена (американского языка глухонемых). Сегодня подопечные С. Сэведж-Рамбо бонобо Канзи и Панбаниша владеют сотнями (как минимум, возможно, несколькими тысячами) слов, помимо амслена используют специально созданный язык лексиграмм (некий аналог иероглифов) йеркиш, понимают устную английскую речь, сложные синтаксические конструкции, под силу им и овладение элементарным письмом.

    Не менее впечатляющи исследования взаимного поведения гоминоидов. В книге Ф. де Вааля «Политика у шимпанзе: власть и секс у приматов» (1982) проанализирована история борьбы за власть в сообществе шимпанзе, живущем на острове в зоопарке Арнема  в Нидерландах. Оказалось, главную роль здесь играет не физическая сила, а умение вербовать сторонников. При этом самцы формируют и разрывают как общие союзы, так и «договоры» по отдельным аспектам взаимоотношений, могут месяцами совместно подрывать авторитет конкурентов, способны посредством взяток создавать «агентов влияния», годами сохраняя власть. Такие стратегии вырабатываются лидерами самостоятельно и существенно различны в разных группах. Конец сюжета — убийство альфа-самца объединившимися бета- и гамма-самцами, образовавшими после этого дуумвират.

    Сегодня установлено, что альфа-самец у шимпанзе не просто получает выгоды от своего положения, но обеспечивает соблюдение норм взаимного поведения. Само выявление существования норм в сообществах высших обезьян — крупнейшее открытие, поскольку нормы — это устойчивые формы поведения, которые, однако, биологически не предопределены, соответственно, могут быть нарушены особью, откуда и проистекает необходимость специальных механизмов их поддержания. Наличие столь сложных способов построения поведения ранее связывалось исключительно с человеком. Функционирующие в сообществах шимпанзе нормы еще ждут своей классификации, но значительная часть их обеспечивает снижение уровня агрессии в группе. При этом важно, что нормы не устанавливаются «властью», и если сам альфа-самец пытается их нарушить, то встречает агрессивный солидарный отпор группы.

    В работах последних лет де Вааль показал, что в групповой жизни шимпанзе и особенно бонобо громадную роль играет эмпатия (в приматологии этот термин практически синонимичен сопереживанию). Вот один из массы примеров: «Лоди во­обще покровительствовал очень многим, в том числе самке по имени Китти. Она ослепла и оглохла от старости и легко могла заблудиться в здании, полном дверей и туннелей. Утром Лоди осторожно выводил ее на любимое солнечное местечко на травке, а к концу дня будил, чтобы за руку проводить об­ратно в дом». Мирный порядок жизни поддерживается, помимо эмпатии, разрешением конфликтов высокоранговыми особями, наказаниями виновных (иногда спустя время, если сразу невозможно), «социальной экономикой взаимообменов» всего на всё: пищи, секса, груминга, поддержки в драке. Несомненно, важную роль играет и экспериментально выявленное чувство справедливости, вплоть до отказа от вознаграждения, если другие его не получают.

    2. Гоминид — это звучит гордо, или Перчатка от де Вааля

    И в пятый раз… Так я ли всех прекрасней?
    Наталья Резник

    Не думай, что ты особенный.
    Закон Янте 

    Всякая научная революция серьезно влияет на мировоззрение, что уж говорить о фантастических открытиях относительно наших ближайших животных родичей. Приматологи и работающие с ними в связке (так, что часто границ не различить) этологи, психологи, лингвисты и др. сформировали хотя и не абсолютно, но почти всеобщую для своего научного сообщества позицию.

    Осмысление феноменальных когнитивных достижений отлилось в утверждения об «…отсутствии разрыва в познавательных способностях человека и человекообразных обезьян» (Зоя Зорина, Анна Смирнова). «…Шимпанзе могут превзойти людей в решении когнитивных задач. Многие до сих пор сохраняют наивную веру, что люди превосходят других животных во всех интеллектуальных областях. Это неправда. Каждый вид разработал свой собственный уникальный способ адаптации к окружающей среде» (Мацудзава). «Я рассматриваю человеческий разум как вариант животного разума» (де Вааль).

    Под влиянием исследования орудийной деятельности приматологи переопределили культуру, переведя ее из прерогативы человека в присущую также высшим животным систему негенетически транслируемого поведения.

    Борьба за власть у шимпанзе характеризуется как политика; основанное на эмпатии поведение — как межличностная мораль. «Мораль связывает их и помогает сформировать приемлемый для всех образ жизни», — говорит де Вааль, употребляющий помимо политической и этической еще и юридическую терминологию: например, предписывающие правила, правовое принуждение. Поскольку право, мораль и политика — системообразующие регуляторы развитого общества, не удивляет и его резюме: «Социальная организация шимпанзе настолько напоминает человеческую, что в это едва можно поверить».

    Итак. Гоминоиды обладают культурой, близкими к человеку когнитивными способностями и социальной организацией, включающей политику, элементы морали и права. Принимая это как посылки, в заключении получаем: несостоятельны традиционные представления «о качественной уникальности человека» (Марина Бутовская), «о пропасти, отделяющей человека от остального животного мира» (Зорина, Смирнова); в общем, «люди являются одним из видов в животном царстве» (Мацудзава).

    В ноябре 2017 года Джон Ричардсон, исполнительный директор Blackstone Ranch Institute, сформулировал в интервью с де Ваалем отличный вопрос: «Вы в течение многих лет проделали огромную работу, чтобы установить и объяснить общность нашего поведения с другими видами, прежде всего приматами. Каково ваше самое большое послание [message] человеческой аудитории?» Ответ несомненно выдающегося ученого, возможно, сегодня приматолога номер один и при этом знаменосца «приматологической философии» откровенен: «Я полагаю, основное послание адресовано тем, кто работает в области гуманитарных наук, психологии, социальных наук, бизнеса, философии и т. д., потому что они очень часто исходят из предположения, что человек является особым и несравнимым с другими видом, тогда как я думаю, что люди — это животные и во многих отношениях мы действуем, как животные. Даже в том, что нас больше всего впечатляет относительно нас самих, подобно морали и культуре, мы можем проводить параллели с другими видами. Мы все имеем общий эволюционный бэкграунд, и я хочу встряхнуть гуманитарные науки и антропологию, которые живут в этом иллюзорном, додарвиновском мире, который, на мой взгляд, более религиозный, чем научный. Я хочу, чтобы они поняли, что мы по существу [basically] животные».

    3. Аннексия словаря?

    Важнейшей характеристикой научных революций является изменение знания о природе, включенного в язык…
    Искажение или ломка ранее принятого научного языка является важнейшим показателем научной революции.
    Томас Кун

    — Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу, не больше и не меньше, — сказал Шалтай презрительно.
    — Вопрос в том, подчинится ли оно вам, — сказала Алиса.
    Льюис Кэрролл

    Приматологическая революция подталкивает скорее не к тому, что люди — животные, а к тому, что некоторые животные — люди, ибо речь идет не об объяснении мира людей посредством естественнонаучного инструментария, а о противоположном процессе. Когда Гудолл сообщила своему наставнику Луису Лики об открытии орудий у шимпанзе, он заявил: «Теперь мы должны пересмотреть либо понятие „орудие“, либо понятие „человек“, либо считать шимпанзе людьми». Логика последнего варианта стоит за влиятельным движением за предоставление гоминоидам некоторых прав человека, а Сэведж-Рамбо считает позицию, в рамках которой мы называем бонобо и шимпанзе животными, а себя людьми, предвзятым способом мышления.

    Приматологическая революция частично интегрировала инструментарий гуманитарной науки: собственные имена вместо номеров особей, внимание к неповторимым событиям, принципиальный и прежде запрещенный антропоморфизм. В рамки этой трудно пробивавшей дорогу методологической диффузии, позволившей адекватно описывать мир высших обезьян, укладывается и вызванная недостаточностью привычного словаря попытка «рейдерского захвата» ряда важнейших гуманитарных категорий. Граница человеческого спускается «вниз», включая по крайней мере шимпанзе и бонобо. И если бы весь гуманитарный словарь здесь не утрачивал существенного содержания, это бы подтверждало отсутствие качественных различий между человеком и высшими гоминоидами. Однако дело обстоит иначе. Анализ того, почему, например, для понятия культуры такое расширение правомерно, а для политики, права и морали нет, позволит увидеть качественную, в том числе когнитивную, специфику человека в сравнении даже с бонобо и шимпанзе, для которых мы ближайшие родственники.

    Если продолжать в гуманитарной традиции цепляться за определение культуры через человека, то и вопрос поставить нельзя о ее наличии у иных существ. Без культуры оказались бы даже более развитые, но непохожие на нас инопланетяне, что абсурдно.

    В неживой природе на уровне макромира базовыми единицами бытия выступают отдельные тела: этот камень, кусок глины и т. п. В мире живого иначе: тело особи — лишь «флешка», на которой записана и многоступенчато защищена программа жизнедеятельности (у животных — в том числе поведения). Задублированная во множестве сосуществующих «флешек» и передаваемая новым, пока старые не начнут сыпаться, она уникальна для каждого биологического вида. Иначе говоря, здесь базовая единица — вид, то есть уникальная, генетически записанная программа (закон) поведения.

    Протагор впервые понял, что человек живет «не по природе». Киндзи Иманиси, автор нового понимания культуры, перевел Протагора на современный язык. Культура размывает природный видовой генетически записанный закон как базовую единицу бытия и тем самым выводит бытие за рамки природы. Но возникнуть культура могла только внутри природы — из эфемерного посредника между особями и средой она развилась в саму системообразующую среду, задающую новый вектор психической и физической эволюции. Именно такая трактовка культуры объясняет механизм преодоления природы, которое в ином случае пришлось бы признать чудом.

    Что касается политики, то в социальной науке она понимается как выражение в системе институционально организованной централизованной власти интересов различных социальных групп. Политическая структура надындивидуальна и коррелирует с социальной структурой общества. Централизованной власти мало кто дает больше десяти тысяч лет от роду, так что даже общества Homo sapiens sapiens десятки тысяч лет не знали политики. У шимпанзе же нет не только политики, но и ее куда более ранней предпосылки — социальной структуры, поскольку все внутригрупповые отношения носят исключительно межиндивидуальный характер. Логика политических и стоящих за ними социальных отношений принципиально иная, чем межиндивидуальных. Последние играют в политике сугубо подчиненную роль.

    Общества изначально социально структурированы, поскольку возникают как дуальные союзы групп, ранее считавших друг друга подлежащей уничтожению нелюдью. Конфликт индивидов из разных половин решается не примирением (как внутри каждой, где, как и в группах шимпанзе, примирение восстанавливает нарушенную эмоциональную связь), а заменившей силовое столкновение рациональной процедурой установления виновных и определения наказания. Становление этой судебной процедуры, протекающей по определенным процессуальным нормам, то есть становление права, есть условие возникновения самого союза. Конфликт неизбежно оказывается не межиндивидуальным, а социальным, поскольку каждый из его участников оказывается не просто индивидом, а персонификацией своей половины.

    Что касается морали, то и де Вааль, хотя и использует этическую терминологию, полагает, что из эмпатии она лишь вырастает (упомяну, что эту идею в XIX веке блестяще аргументировал Шопенгауэр), а до подлинных моральных субъектов обезьянам не хватает нравственного размышления. Между тем генезис последнего опять-таки связан с социальной структурой. Поскольку эмпатия возникает прежде всего по отношению к «своим», то двойственная самоидентификация (а она есть уже в первых обществах, поскольку половины экзогамны) неизбежно порождает ситуации, когда эмпатия действует «на разрыв». Внутренне раздираемые индивиды не имеют механизма разрешения такого рода ситуаций на эмоционально-эмпатическом уровне, вследствие чего и формируется рациональный моральный выбор.

    4. О постприродном необществе и эмпатическом познании

    Ты иглой орудовала рьяно,
    Не сводя с меня мохнатых век.
    Ты была уже не обезьяна,
    Но, увы, еще не человек.
    Александр Мень

    Это всё француз гадит.
    Почтмейстер (Гоголь, «Ревизор»)

    «Стена рухнула», — торжественно звучит многоголосая приматологическая оратория. Так вот, никакой стены между человеком и высшими обезьянами и не было, ибо стена невозможна, если нет соседства. Между ними — гигантское пространство, сегодня усилиями уничтожившего конкурентов Homo sapiens sapiens пустое, а некогда насыщенное живым движением, обусловившим, наряду с антропологической, колоссальную культурную и когнитивную эволюцию.

    Постприродный мир, эмбриональную фазу которого можно представить благодаря современным шимпанзе, формируясь долго и постепенно, обрел собственную, принципиально отличную от природной логику развития и за миллионы лет подготовил предпосылки для сравнительно недавнего качественного скачка к способу существования, характерному для всех живущих сегодня на Земле людей, — к обществу.

    Сегодня широко признана концепция социального интеллекта, считающая главным фактором интеллектуальной эволюции внутригрупповое межиндивидуальное взаимодействие, породившее способности обманывать, распознавать обман, строить связи, способствующие «карьере» и т. п. При этом почти вне поля глубокого исследования приматологов осталась связь социального интеллекта и эмпатии. А зря.

    Эмоция, как известно, не просто энергетический выброс в его внутреннем восприятии субъектом. Это сила, направляющая к действию (гнев — к нападению, страх — к бегству, и т. п.), поэтому эмпатическое вчувствование позволяет прогнозировать поведение, что и составляет когнитивное содержание этой простейшей формы эмпатического познания. Более сложная форма позволяет прогнозировать и моделировать уже внеситуативное поведение: в психику субъекта как бы водружается (термин Фрейда) другой индивид, с которым есть опыт эмпатического взаимодействия. Обе эти формы, доступные высшим обезьянам, и позволяют строить сложнейшее внутригрупповое поведение.

    Третья, сегодня присущая только человеку форма — обобщенный водруженный другой — позволяет прогнозировать поведение надындивидуального субъекта или входящего в него индивида. Воспринимая во время войны кого-либо как врага, представителя нейтральной стороны или своего, человек строит разные поведенческие прогнозы, никак не связанные с физическими свойствами другого.

    Становление этой третьей формы означает появление качественно новой, понятийной (рациональной) когнитивной системы, свободной от сенсорного «обременения». Первые понятия и есть такие обобщенные модели поведения, соотнесенные с надындивидуальными  субъектами, не имеющими роста, веса, цвета и прочих чувственно воспринимаемых свойств. Изюминка новой когнитивной системы не в самом по себе обобщении, вполне доступном на сенсорном уровне, к которому и относятся все эксперименты на обобщение, как и на символизацию, у животных. Понятийное познание несенсорно, и эта базовая оппозиция абсолютно четко была осознана еще в Античности.

     Освобождение от сенсорности не результат автономного когнитивного развития, а плоть от плоти эволюции постприродного мира. В постприродном мире носителями уникальных развивающихся систем предметной деятельности, коммуникации и взаимного поведения (базовыми единицами бытия) становятся не виды, а сообщества, каждое из которых — надындивидуальный субъект. Именно их фиксация и требует появления новых когнитивных единиц, создающих чистое рациональное познание. Последнее, впрочем, тоже функционирует в тесной связи с некими сенсорными комплексами, однако уже искусственными — конвенциональными знаками, первыми из которых, видимо, были специфические для каждого сообщества раскраска, нюансы одежды и т. п., аналогично современным субкультурам. Связь эта сложна и исследуется в рамках совсем другой, вполне классической, проблемы соотношения языка и мышления.

    Подведем итоги. Великая приматологическая революция показала, что высшие обезьяны несопоставимо ближе к нам, чем это представлялось ранее. Но тезис об отсутствии качественных различий — психологически понятное, но ошибочное порождение эйфории успеха. Эволюционная теория познания, одним из основоположников которой был переоткрывший Канта подлинный знаток истории когнитивной мысли нобелевский лауреат Конрад Лоренц, исходит из того, что априорное для индивида является апостериорным для вида. Наряду с общим с высшими обезьянами эволюционным бэкграундом мы имеем и специфический — миллионы лет постприродного мира. В рамках последнего сформировались принципиально новые единицы бытия — не воспринимаемые сенсорно надындивидуальные субъекты. Их когнитивная фиксация потребовала формирования несенсорной познавательной системы. Человек рождается, не имея готовых понятий. Но он имеет их априорные формы, образовавшиеся в ходе постприродной эволюции и отсутствующие у обезьян. Сенсорный и первичный эмпатический интеллект обезьян могут качественно не уступать нашему. Но когнитивные системы, возникшие для обеспечения физического поведения, не могут обеспечить поведение в мире нефизических сущностей, составляющем нашу специфику. Мы можем восхищаться эйдетической памятью Аюму, но не спросим его мнения, например, о перспективах борьбы государства с наукой. Наша уникальная когнитивная система интегрирована в социальное поведение человека, во все основные механизмы социальной регуляции, которые, таким образом, кардинально отличаются от регуляторов взаимного поведения высших обезьян.

    P. S. Гносеологически самое интересное здесь, пожалуй, состоит в том, что когнитивный инструментарий, сформировавшийся для того, чтобы обслуживать жизнь в постприродном и социальном мире, будучи обращенным и на саму природу, оказался ключом к ее подлинному познанию, позволил заглянуть под ее сенсорную рубашку, обнаружив и там фундаментальные сенсорно не фиксируемые, а лишь умопостигаемые сущности и отношения между ними (в том числе выражаемые законами науки), проявлением которых, как это понял еще Платон, выступает пространственно организованный и сенсорно воспринимаемый мир. Впрочем, это уже совсем другая тема.

  • О сходстве и различиях между людьми и другими приматами

    // Непрерывное педагогическое образование. 2018, № 1. C. 75-89.

    Аннотация

    Статья информирует о содержании так называемой приматологической революции – радикальных изменений научных взглядов на возможности высших обезьян, а также подвергает    критическому    анализу    обусловленное    новыми    данными    утверждение об отсутствии качественного отличия между обезьянами и людьми, доминирующее сегодня в мировой и отечественной приматологии и примыкающих к ней конкретно-научных дисциплинах.   Автор   показывает,   что   антропоиды   и   люди   не   являются   соседями на эволюционной лестнице, их разделяет исчезнувший ныне постприродный мир, развитие которого, продолжавшееся несколько миллионов лет, привело к формированию совокупности отсутствующих у животных принципиально новых характеристик, сделавших возможным переход к социальному миру людей. Последний, таким образом, принципиально отличен от природы, даже на высших ступенях ее развития, хотя система этих отличий существенно иная, чем это представлялось ранее.

    Ключевые слова. Приматология, постприродный мир, культура, политика, мораль, эмпатическое познание, понятие, рациональное познание.

    About the similarities and differences between humans and other primates

    Abstract

    The article informs about the content of the so-called primatological revolution – radical changes in scientific views on the capabilities of higher monkeys, and also critically analyzes the claim that there are no qualitative differences between monkeys and people, which dominate today in the world and national primatology and concrete scientific disciplines adjacent to it. The author shows that anthropoids and people are not neighbors on the evolutionary ladder, they are separated by the post-natural world that has disappeared, whose development, which lasted several million years, led to the formation of a set of fundamentally new characteristics absent from animals that made the transition to the social world of people possible. The latter, therefore, is fundamentally different from nature, even at the higher stages of its development, although the system of these differences is substantially different than it was previously thought.

    Key words. Primatology, post-natural world, culture, politics, moral, empathic knowledge, concept, rational cognition.

    2018 Шалютин. О сходстве и различиях между людьми и другими приматамиСкачать

    Текст:

    1.  Факты

    В последние 50 лет произошла революция в наших представлениях о возможностях высших человекообразных обезьян. Эта революция привела к тому, что ведущие представители мировой приматологии заявляют, что не существует качественных

    76

    отличий       между высшими                   обезьянами, прежде всего, шимпанзе и бонобо, и человеком, причем касается это не только сопоставления на уровне отдельных особей, но и сравнения сообществ обезьян с человеческими                         обществами.              Такого   рода утверждения характерны и для зарубежных, и для многих отечественных приматологов и специалистов смежных областей. Если говорить о представителях социального и гуманитарного знания, то в своем подавляющем большинстве они продолжают                настаивать     на        существовании кардинальных отличий между мирами людей и обезьян. В то же время, к сожалению, нельзя не признать, что гуманитарии часто не утруждают себя серьезным погружением в исследования приматологов и вместо скрупулезного анализа новых результатов попросту их игнорируют.

    В предлагаемой статье я постараюсь, во-первых, просто рассказать учителям, прежде всего, биологии и обществознания, о некоторых наиболее значительных достижениях науки в рассматриваемой области, во-вторых, дать им определенную интерпретацию с точки зрения уточнения дистанции между человеком и обезьяной. При этом следует иметь в виду, что предлагаемая далее точка зрения располагается в дискуссионном пространстве, в котором общепринятой в науке позиции не существует, а напротив, как видно из сказанного выше, имеются существенные расхождения, прежде всего, между представителями естественнонаучного и социогуманитарного знания.

    Новейший накопленный приматологами материал разнообразен. Задача его систематизации достаточно сложна, особенно с учетом того, что различные аспекты исследований переплетены между собой. Понятно, например, что если речь идет об орудийной деятельности, то она предполагает решение интеллектуальных задач, а, скажем, способность к волевому контролю,   видимо, наиболее ярко проявляется в сфере взаимного поведения. Тем не менее, некоторая   рабочая   систематизация, в любом случае, необходима в качестве условия связного изложения. Я начну с когнитивной сферы, затем расскажу о предметной деятельности, далее о символической деятельности и, наконец, о взаимном поведении обезьян в группе.

    В эксперименте одного из крупнейших современных приматологов Франса де Вааля самке шимпанзе, которую зовут Лиза, предложили следующую задачу. Ее подвели к вертикально установленной трубе, частично заполненной водой, на поверхности которой плавал арахисовый орех. После неудачной попытки достать орех обычным способом, Лиза побежала в соседнюю комнату, где находилась поилка. Набрав в рот воды, Лиза вернулась обратно и вылила ее в трубу. После нескольких повторений этой операции уровень воды поднялся достаточно для того, чтобы Лиза смогла дотянуться до ореха. Каждый может поставить себя на место этой обезьяны и задуматься над тем, а смог ли бы он решить предложенную ей задачу. Я, например, в этом не уверен. Во всяком случае, из детей восьми лет эту задачу смогли решить только 58% [Вааль де Ф. 2017, 77].

    Эксперимент японского приматолога Тецуро Мацузавы демонстрирует не сам по себе интеллект, то есть способность к решению задач, а память, точнее, так называемую оперативную память, также относящуюся к числу важнейших когнитивных способностей. Самец шимпанзе по имени Аюму дотрагивается рукой до большого тактильного экрана, на котором после этого вспыхивают расположенные случайным образом цифры от одного до девяти. Аюму касается этих цифр в порядке возрастания. Уже сам этот факт не может не вызывать изумления. Однако самое удивительное начинается дальше. В следующий раз, когда Аюму только начинает касаться цифр, оставшиеся вдруг исчезают, а на их месте оказываются белые квадраты. Но Аюму, как ни в чем не бывало, выполняет задание до конца, как будто видит сквозь квадраты спрятавшиеся за ними цифры. В каждом следующем эксперименте время предъявления цифр становится все меньше, и в конце концов доходит до 0,21 секунды. Тем не менее, Аюму, как правило, безошибочно справляется с заданием. Такого результата не смог показать ни один человек [Inoue, Matsuzawa 2007].

    77

    Есть очень интересный документ – петиция «Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State». Это исковое заявление американской некоммерческой организации «Non Human Rights   Project»,   поданное   02.12.2013   г. в суд Нью-Йорка от имени шимпанзе Томми о предоставлении ему физической свободы (habeas corpus). Этот иск поддержан письменными показаниями, которые под присягой дали такие крупнейшие современные приматологи, как Джейн Гудолл, Сью Сэведж-Рамбо, Тецуро Мацузава и целый ряд других. В этой петиции в сводной форме собран значительный объем   новейшей   научной    информации о высших обезьянах, и там, в частности, утверждается, что шимпанзе имеют так называемое автобиографическое «Я», способны    к    мысленному     перемещению во   времени,    обладают    самосознанием и самопознанием, пониманием причинноследственных связей и т.д. [NhRP web].

    Предметная деятельность – то, в чем когнитивные способности обезьян проявляются, пожалуй, нагляднее всего. 50 лет назад Джейн Гудолл впервые показала, как шимпанзе, очищая ветки от листьев и побегов, изготавливают своего рода удочки, при помощи которых добывают термитов. Сегодня это наблюдение стало общеизвестным. Однако с тех пор мы узнали много нового. Так, например, на территории Сенегала шимпанзе научились делать копья из веток, которые они отламывают, очищают от побегов и заостряют зубами. С этими копьями они охотятся на других приматов – галаго [Pruetz, Bertolani 2007]. В Габоне шимпанзе добывают мед при помощи комплекта из орудий пяти типов: пестик – толстая палка, которой взламывают вход в улей; бур, которым протыкают улей, чтобы добраться до отделения с медом; расширитель – им увеличивают диаметр прохода; коллектор – палка с расщепленным концом, позволяющая «цеплять» больше меда; щетка – кусочек коры, которым счищают мед. А недавно в обиход вошло понятие «каменный век шимпанзе». Оно связано с тем, что в Котд’Ивуаре были обнаружены каменные орудия возрастом более 4300 лет. Технология работы с ними, сохраняющаяся по сей день, передавалась негенетическим путем более двухсот поколений [Mercader, Barton, Gillespie, Harris, Kuhn, Tyler, Boesch 2007, 3048].

    Американские исследователи   Аллен и Беатрикс Гарднеры в 1969 году опубликовали сенсационную статью, в которой рассказали об освоении шимпанзе Уошо основ амслена (американского языка глухонемых) [Gardner, Gardner 1969]. Резко негативное отношение значительной части научного сообщества к представленным ими результатам, нежелание верить вполне объяснимы. Однако длительная весьма жесткая дискуссия по вопросу о языковых возможностях обезьян привела, в частности, к гораздо большей строгости последующих экспериментов, которые не только подтвердили, но и значительно превзошли достижения Гарднеров. Сегодня, прежде всего, благодаря исследованиям С. Сэвидж-Рамбо и ее коллег, уже не вызывает сомнения, что шимпанзе и, особенно, бонобо (самостоятельный вид рода шимпанзе, еще более близкий, по мнению ряда специалистов, к человеку, чем шимпанзе обыкновенный)   могут   осваивать   сотни, а возможно, и тысячи слов, понимать устную речь, владеют сотнями так называемых лексиграмм (своего рода иероглифов), усваивают азы синтаксиса и даже по собственной инициативе прибегают к элементарной письменной речи [Бутовская 2004, 152; Зорина, Смирнова 2006, 236; SavageRumbaugh & Fields 2011, 29].

    Поразительные достижения в области овладения началами языка стимулировали исследование и осмысление проблемы возможности освоения обезьянами понятий, всегда считавшихся специфически человеческими формами мышления. Значительный экспериментальный и теоретический материал по этой теме приводят и интерпретируют Зоя Зорина и Анна Смирнова, идя при этом в трактовке понятия вслед за Л. Выготским: «Значение слова, с психологической стороны… есть не что иное, как обобщение, или понятие. Обобщение и значение слова суть синонимы» [Зорина, Смирнова 2006, 54]. Опираясь на работы

    78

    Л.   Орбели,   О.   Кёлера,    Л.    Фирсова, А. и   Б.   Гарднеров,   С.   Сэвидж-Рамбо и на собственные эксперименты, Зорина и Смирнова показывают, что и символизация, и весьма сложные и разнообразные обобщения, т.н. «протопонятия» или «довербальные понятия», доступны высокоразвитым животным. В таком теоретическом и эмпирическом контексте они приходят к следующему выводу об экспериментах с использованием амслена и йоркиша: «Уже у первых обезьян усвоение знаков происходило на основе обобщения и сопровождалось образованием понятий того уровня, который в обычных экспериментах характеризовался как протопонятийный, или уровень довербального понятия – с переносом обобщения на стимулы других категорий и другой модальности» [Зорина, Смирнова 2006, 162]. Таким образом, когнитивная сфера высших обезьян оказывается, по мнению авторов, способной включить в себя и понятийный уровень.

    Не менее потрясающие и разрывающие шаблон наших традиционных представлений открытия сделаны в исследованиях взаимного поведения высших обезьян. Замечу сразу, что этологи и приматологи, не колеблясь, используют понятие социального поведения, что, как мне представляется, уже на уровне самого термина неправомерно сближает животных и людей. Термин   «взаимное» представляется в этом контексте более уместным.

    В 1982 году Ф. де Вааль выпустил книгу «Политика у шимпанзе», которая представляет собой описание истории властных отношений в крупной колонии обезьян, живущих на выделенном им большом острове в   зоопарке города Арнема в Нидерландах. В   этом   повествовании де Вааль показывает, что самцы шимпанзе обладают мощнейшим стремлением к повышению своего статуса в группе и всеми силами борются за власть. При этом «физическая сила – лишь один из факторов выяснения    отношений     доминирования и почти всегда не самый критический» [Вааль 2014, 116-117]. Ключевой является способность обеспечивать себе поддержку других животных и лишать такой поддержки конкурентов.

    На опыте своих наблюдений и обобщая опыт коллег, де Вааль показывает, что самцы    шимпанзе    могут    образовывать и разрывать союзы, причем действующие в одних сферах и не действующие в других, что невозможно отличить от заключения   и   расторжения   договоров,    могут на протяжении многих месяцев целенаправленно совместными действиями дискредитировать конкурентов перед «электоратом» и даже формировать и поддерживать команды агентов влияния. «Тошисада Нишида описал случай альфасамца шимпанзе из Махали-Маунтинс, который поддерживал свой ранг в течение чрезвычайно большого срока (более десятилетия) за счет сложной системы «взяток». Он выборочно распределял мясо среди тех особей, чью поддержку он мог использовать против потенциальных соперников» [Вааль 2014, 222]. Основной сюжет повествования в книге де Вааля заканчивается трагически: бетаи гамма-самцы ночью, в клетке, из которой не убежишь, нападают на альфа-самца и наносят ему увечья, после которых спасти его уже не удается. Убийцы возглавляют группу, образовав дуумвират.

    Один из наиболее интересных результатов исследований   де   Вааля   состоит в том, что позиция альфа-самца не только дает ему преимущества, но и налагает определенные обязанности. К числу последних относится обеспечение соблюдения существующих в сообществе норм.

    Нормы – это стандарты поведения, которые, в отличие от инстинктивных, генетически заданных, в принципе, могут быть нарушены особью. Сам факт наличия норм поведения в животных сообществах совершенно не укладывается в традиционные представления, связывавшие нормативную регуляцию только с человеком. Именно то обстоятельство, что особи способны нарушать нормы, и порождает необходимость негенетических механизмов их контроля и обеспечения.

    Совокупность    норм,     действующих в сообществах высших обезьян, ждет своего описания и классификации, эта работа еще практически не начата, но ясно, что одна из важнейших групп таких норм слу-

    79

    жит уменьшению   уровня   агрессивности в группе. Альфа-самец выступает защитником слабых, в том числе самок, когда на них агрессивно нападают самцы (поэтому самки оказываются важнейшей частью   «социальной    базы»    альфа-самца и активно поддерживают его при появлении конкурента), пресекает чрезмерно жесткие столкновения, угрожающие увечьями членам группы и т.д. При этом альфа-самец не является источником норм, не устанавливает, а лишь поддерживает их. Если же он сам оказывается нарушителем – а такое тоже случается, – то его ждет общая резко агрессивная реакция членов группы.

    Борьба за власть, за повышение статуса – не единственный фактор порождения агрессии. Однако было бы глубокой ошибкой рассматривать взаимное поведение высших обезьян в группе только в контексте агрессивности. Напротив, агрессивные проявления не столь уж и часты. В основном обезьяны сосуществуют вполне мирно, и громадную роль во взаимоотношениях шимпанзе и, особенно, бонобо играет прямо противоположный агрессивности феномен – эмпатия.

    Эмпатия, как ее понимают приматологи, по сути дела совпадает с сопереживанием. В XIX веке великий философ Артур Шопенгауэр впервые развернуто представил и обосновал концепцию, согласно которой мораль вырастает из сострадания. В моральном действии человек помогает другому не из корысти, не рассчитывая на награду, а потому, что не может иначе. Боль другого становится его собственной. Он стремится сделать все, чтобы избавить другого от его боли, как стремился бы избавить себя, будь она его собственной. Сострадание – базовая разновидность сопереживания.

    Сострадание, сопереживание – вовсе не мистика. Эволюционно возникновение сопереживания связано с усложнением поведения, точнее говоря, с развитием такого поведения,   которое   особь    выстраивает в    значительной     мере    самостоятельно с   учетом   изменяющихся   обстоятельств и среды. При этом изначально эмпатия возникает в отношениях между родительскими особями и детенышами. У насекомых, например, нет эмпатии. Сформировавшаяся из куколки бабочка обладает полным набором практически готовых базовых поведенческих программ. Не случайно в языке нет слов «бабочёнок», «кузнечонок», «мушонок» и т.п. Зато есть слова «волчонок», «лисёнок», «котёнок». Появившиеся на свет высокоразвитые животные, прежде всего, млекопитающие и птицы изначально не умеют жить, не могут самостоятельно обеспечить свое выживание, и чем выше уровень развития, тем беспомощнее новорожденное существо. Соответственно, пока особь не повзрослеет, ее жизнь должна обеспечиваться кем-то другим. Отсюда возникает родительский инстинкт, а основным механизмом, обеспечивающим его работу, как раз и оказывается формирующаяся эмпатия. Сегодня установлена и нейрофизиологическая основа эмпатии – это так называемые зеркальные нейроны. Впоследствии у ведущих групповой образ жизни животных эмпатия распространяется и на других членов сообщества, обеспечивая взаимопомощь и поддержку в самых разных ситуациях,    от   дележа    пищи    до    единения в столкновении с представителями чужого сообщества. Приведу несколько примеров проявления   эмпатии   и   базирующегося на ней поведения.

    «Несколько десятилетий назад, живя в штате Висконсин, я много раз навещал тамошних бонобо. У всех них, и особенно у альфа-самца Лоди, эмпатия проявлялась самыми разными способами. Лоди вообще покровительствовал очень многим, в том числе самке по имени Китти. Она ослепла и оглохла от старости и легко могла заблудиться в здании, полном дверей и туннелей. Утром Лоди осторожно выводил ее на любимое солнечное   местечко   на   травке, а к концу дня будил, чтобы за руку проводить обратно в дом. Когда у Китти случался эпилептический припадок, он отказывался уходить и сидел рядом» [Вааль 2014, 268].

    У шимпанзе эмпатия тоже весьма сильна и играет огромную роль в межиндивидуальных отношениях и жизни сообщества. «Для шимпанзе помощь сородичам, не связанным с ними кровным род-

    80

    ством, достаточно обычное дело. В качестве примера можно привести Уошо – первого в мире шимпанзе, обученного американскому языку жестов. Услышав однажды крик едва знакомой ему самки и увидев, как она упала в воду, Уошо преодолел две   электрические   изгороди,   добрался до нее и вытащил на безопасное место. Другой случай произошел в Фонголи (Сенегал) с дикой самкой по имени Тиа, у которой браконьеры унесли маленького детеныша. К счастью, ученые сумели отнять малыша и решили вернуть его в группу. Джилл Пруэтц описывает, как подросток Майк, не   состоящий   с   Тиа   в   родстве и слишком молодой, чтобы быть отцом малыша, взял младенца с того места, где его оставили исследователи, и отнес прямо к матери. Очевидно, он знал, чей это малыш, и к тому же заметил, вероятно, как трудно Тиа двигаться после того, как ее порвали собаки браконьеров. В течение двух дней Майк носил малыша во время всех групповых переходов, а Тиа потихоньку хромала следом» [Вааль 2014, 72]. Де Вааль описывает также, как смертельно больной самец шимпанзе «отказался выходить из клетки… Остальные шимпанзе, однако, то и дело заглядывали внутрь, чтобы проведать его, и мы оставили дверь, за которой сидел Амос, приоткрытой, чтобы не прерывать контакт, а одна из самок по имени Дейзи осторожно взяла его голову и стала почесывать чувствительные места за ушами. Затем она принялась таскать ему целыми охапками мягкую древесную стружку, из которой шимпанзе обожают строить гнезда…, Дейзи несколько раз залезала поглубже и сама напихивала стружки между его спиной и стенкой…» [Вааль 2014, 52] – точно так же мы поправляем подушки в постели больного.

    Помимо эмпатии существует и еще целый ряд механизмов поддержания мирного порядка жизни в сообществах высших обезьян. К их числу относится система разрешения конфликтов.

    «Жарким днем две матери – Джимми и Тепел – сидят в тени дуба, а двое их детенышей играют в песке у их ног (заметны игровые лица, они борются, кидаются песком). Между двумя матерями спит самая старая самка Мама. Внезапно детеныши начинают кричать, бить друг друга и дергать за волосы. Джимми пытается приструнить их мягким угрожающим ворчанием, а Тепел тревожно передвигается. Детеныши продолжают ссориться, и через какое-то время Тепел будит Маму, толкая ее несколько раз под ребра. Когда Мама поднимается, Тепел указывает на двух ссорящихся детенышей. Ссора прекращается, стоит Маме сделать угрожающий шаг вперед, поднять руку в воздух и громко гавкнуть. После этого Мама снова укладывается и продолжает свою сиесту.

    ИНТЕРПРЕТАЦИЯ. Чтобы в полной мере понять эту интерпретацию, важно знать две вещи: во-первых, Мама – это крайне уважаемая самка с самым высоким рангом; во-вторых, эти конфликты детенышей регулярно порождают такое напряжение между матерями, что они тоже ввязываются в драку. Вероятно, напряжение вызвано тем фактом, что каждая мать стремится помочь своему ребенку и не дать вмешаться в потасовку   другой   матери. В вышеприведенном примере, когда игра детенышей оборачивается дракой, обе матери оказываются в затруднительном положении. Тепел решила эту проблему, задействовав доминирующую третью сторону, Маму, и указав на затруднение. Мама, очевидно, поняла с первого взгляда, что должна выступить арбитром» [Вааль 2014, 58].

    Разрешение конфликтов среди высших обезьян – не отдельные уникальные случаи, которые просто свидетельствовали бы об их способности к этой сложнейшей форме поведения, а система, важная составляющая самой организации сообщества. Она предполагает не только инициативное вмешательство вышестоящих индивидов в конфликты нижестоящих,   но и обращение к вышестоящим с информацией о конфликте и просьбой о его разрешении, которое может предполагать не только прекращение насилия, но и восстановление нарушенного порядка (например, возвращение украденного детеныша) или решение спорного вопроса по существу (например, справедливое деление пищи). Поддержание феномена разрешения конфликтов как системы обеспечивается,

    81

    в частности, формированием определенной специализации в группе. Вот весьма показательный пример:

    «В молодости Финеас был альфасамцом, но ближе к 40 годам стал относиться к лидерству спокойнее. Он обожал играть с подростками, заниматься грумингом с самками и следить за порядком. Едва заслышав шум ссоры,   Финеас   спешил на место событий и принимал угрожающую позу – да так, что вся шерсть у него вставала дыбом, – чтобы прекратить скандал. Он готов был стоять между спорщиками до тех пор, пока не прекращались вопли и визг. Такая «контролирующая функция» хорошо известна и у диких шимпанзе.   Примечательно,    что    самцы в этой роли никогда не принимают чьей бы то ни было стороны: они защищают более слабого участника ссоры, даже если вторая сторона – их лучший приятель. Я часто удивлялся подобной беспристрастности, ведь она идет вразрез со многими другими обычаями шимпанзе. Однако роль контролера заставляет самца отказаться от своих социальных пристрастий и тем самым реально работает на благо сообщества. Нам с Джессикой Флэк удалось показать, как полезно для группы такое поведение. Для этого мы временно удалили из вольера тех самцов, которые обычно исполняли в ссорах роль арбитров. В результате обезьянье сообщество буквально расползлось по швам. Заметно вырос уровень агрессии, а примирения, напротив, стали реже. Но стоило вернуть самцов в группу, и порядок сразу восстановился» [Вааль 2014, 70-71].

    Важный механизм поддержания должного поведения – наказание виновных, иногда даже отсроченное, если немедленное невозможно. «Однажды теплым вечером мы позвали своих шимпанзе в здание, но из-за великолепной погоды две юные самочки отказались возвращаться. Они были рады получить весь остров в свое распоряжение. Но в зоопарке существует правило, согласно которому никто из обезьян не получит ужина, пока все не соберутся в помещении, поэтому выходка упрямых самочек вызвала в группе откровенное недовольство. Когда через несколько часов они все-таки соизволили прийти, им выделили на ночь отдельную комнату, чтобы уберечь   от   наказания. На следующее утро – мы все успели уже забыть о вчерашнем инциденте – шимпанзе показали, что они-то ничего не забыли. Оказавшись на острове, вся колония принялась вымещать раздражение за задержанную трапезу на двух нарушительницах; в конце концов их просто побили… В тот вечер две юные самочки явились к ужину первыми» [Вааль 2014, 269-270].

    Еще одна составляющая обеспечения порядка во внутригрупповых взаимоотношениях высших обезьян – феномен обмена. В «Политике у шимпанзе» де Вааль рассказывает о том, что обезьяны научились при помощи больших веток, используя их в качестве   лестниц,   забираться за сладкими листьями на живые деревья, защищенные электрическим ограждением. Это технически сложное и довольно опасное дело, в котором обезьяны иногда помогают друг другу. «Однажды – пишет де Вааль, – когда Дэнди держал ветвь, чтобы Никки мог забраться на дерево, он потом получил половину собранных Никки листьев. Это было похоже на прямую оплату оказанных услуг» [Вааль 2014, 243]. «Групповая жизнь шимпанзе похожа на рынок власти, секса, любви, поддержки, нетерпимости и враждебности. Два его основных правила: «услуга за услугу» и «око за око, зуб за зуб» [Вааль 2014, 247].

    Наконец, завершая разговор о новейших открытиях в области взаимного поведения высших обезьян, посвящу несколько абзацев феномену справедливости. При всей сложности последнего понятия и разнообразии соотносимых с ним явлений есть немало такого, что несомненно воспринимается именно в контексте темы справедливости. Явления, которые исследовал, обозначая их через понятие справедливости, де Вааль, как раз таковы.

    «Несколько лет назад мы провели эксперимент: приматы с удовольствием выполняли задания ученых за кусочки огурца, пока не увидели, что другие получают виноград, который гораздо вкуснее. Обезьяны, получавшие в награду огурцы, пришли в возбуждение, побросали свои овощи и устроили забастовку. Очень приличная

    82

    еда стала для них негодной только потому, что кто-то из собратьев получал кое-что получше» [Вааль 2014, 30]. Капуцины – а   эксперимент   был   проведен   именно на этих обезьянах – демонстрируют здесь, в терминологии де Вааля, справедливость первого порядка, то есть «протест против получения меньшей доли» [Вааль 2014, 328].    Человеку   же   свойственна   также и справедливость второго порядка, «которая представляет собой предпочтение справедливых решений в целом» [Вааль 2014, 328]. Наряду с человеком, справедливость второго порядка характерна и для высших человекообразных обезьян:

    «Во-первых, высшие приматы нередко разрешают конфликты из-за еды, которая им не принадлежит. Однажды я видел, как молодая самка пресекла ссору между двумя подростками из-за ветки с листьями. Она отобрала у них ветку, разломила пополам и вручила каждому его часть. Хотела ли она просто прекратить драку или понимала что-то в том, как следует делить? Высокоранговые самцы тоже нередко пресекают драки – и не прикасаются при этом к пище, из-за которой вспыхнула ссора. Любопытны также наблюдения за Панбанишей, самкой бонобо, которую беспокоило собственное привилегированное положение. В лаборатории во время испытаний Панбаниша получала вдоволь молока и изюма, но чувствовала на себе завистливые взгляды подруг и родных. Через некоторое время она отказалась от всякого вознаграждения. Глядя на экспериментатора, она упорно показывала на остальных, пока тем тоже не дали вкусненького, и только после этого вновь начала есть. Человекообразные обезьяны умеют думать о будущем, и если бы Панбаниша на виду у всех наелась бы до отвала, то позже, по возвращении к остальным, у нее могли возникнуть неприятности.

    Однако наиболее убедительные свидетельства существования справедливости второго порядка получены Сарой [Броснан] в ходе экспериментов с шимпанзе. После того как мы провели с ней все дополнительные тесты, которые затребовали критики и которые должны были окончательно доказать, что обезьян и правда тревожит неравенство, Сара начала новый крупномасштабный проект по изучению шимпанзе. Мы обнаружили, что чувствительность к справедливости возникает только в связи с какими-то усилиями. Если просто кормить приматов по-разному, никакой негативной реакции с их стороны не будет. Для этого нужно, чтобы пища была вознаграждением за сделанную работу. Помня об этом, Сара решила поощрять шимпанзе за выполнение простого задания виноградом и кусочками моркови; здесь тоже виноград ценился выше. Как и ожидалось, получатели морковки отказывались выполнять задания или выбрасывали свою пищу, если видели, что партнер получает виноград. До этого момента результаты по шимпанзе полностью совпадали с результатами по   низшим   приматам. Но никто не ожидал, что получатели винограда тоже будут расстроены. Сара написала в отчете: «Мы неожиданно обнаружили, что   шимпанзе   чаще   отказываются от высоко ценимого приматами винограда, когда другим шимпанзе достается малоценная морковка, чем когда те тоже получают виноград» [Вааль 2014, 331].

    2.  Интерпретации

    Феноменальные результаты, полученные приматологией за последние полстолетия, требуют глубокого осмысления.

    Представители естественнонаучного знания,   включая   крупнейших   мировых и отечественных приматологов и этологов, обычно (хотя и не всегда) тяготеют к максимальному сближению людей и высших нечеловеческих приматов.

    Осмысление феноменальных когнитивных достижений отлилось в утверждения об «…отсутствии разрыва в познавательных способностях человека и человекообразных обезьян» [Зорина, Смирнова 2006, 303]. А вот, пожалуй, и еще более категоричные высказывания: «…Шимпанзе могут превзойти людей в решении когнитивных задач. Многие до сих пор сохраняют наивную веру, что люди превосходят других животных во всех интеллектуальных областях. Это неправда. Каждый вид разработал свой собственный уникальный способ адаптации к окружающей среде»

    83

    [Matsuzawa 2009, 311]. «Я рассматриваю человеческий разум как вариант животного разума» [Вааль 2017, 11].

    Под влиянием исследования орудийной деятельности приматологи переопределили культуру, переведя ее из прерогативы человека в присущую также высшим животным систему негенетически транслируемого поведения. «Культура животных стала предметом эмпирических исследований. Биологи теперь изучают, как животные обучаются друг от друга, и какими способами образ жизни транслируется не генетически, а посредством культуры» [Savage-Rumbaugh, Fields, Segerdahl, Rumbaugh 2005, 312]. «Многое из того, что обнаружено сейчас у вольно живущих шимпанзе, это уже результат существования культурной традиции, навыки, которые усваиваются с детства путем подражания старшим, а также благодаря направленному обучению малышей взрослыми» [Зорина, Смирнова 2006, 69].

    Для обозначения системы властных отношений, борьбы за власть де Вааль без всяких оговорок использует термин «политика» и даже специально обосновывает это словоупотребление: «Если придерживаться предложенной Гарольдом Ласвеллом знаменитой дефиниции политики как социального процесса, определяющего «кто, что, когда и как получает», вряд ли можно сомневаться в том, что шимпанзе занимаются ею. Поскольку и у нас, и у наших ближайших родственников этот процесс предполагает устрашение, создание коалиций и тактики изоляции, общая терминология вполне оправдана» [Вааль 2014, 9].

    Поведение, основанное на эмпатии, де Вааль характеризует как межличностную мораль. «Такая мораль позволяет уживаться партнерам, обладающим несравнимыми способностями или силой; речь, к примеру, может идти о самцах и самках или о взрослых и детенышах. Мораль связывает их и помогает сформировать приемлемый для всех образ жизни» [Вааль 2014, 232]. Правда, де Вааль не считает «межличностную мораль» моралью в собственном смысле слова: «В то же время я бы поостерегся называть шимпанзе «моральным существом». Дело  в том, что одних чувств недостаточно» [Вааль 2014, 31]. Мораль формируют нравственное размышление, понятия добра и зла, и она присуща лишь людям. Тем не менее, он выражается, например, следующим образом: «Природная этика помогает объяснить, как мы пришли к сегодняшнему состоянию…» [Вааль 2014, 334] – то есть использует по отношению к приматам понятие этики в том его значении, в котором в гуманитарной литературе оно синонимично морали.

    Кроме этической и политической терминологии, де Вааль   использует   также и юридическую, в частности, «правовое принуждение» [law enforcement] и «предписывающие правила» [prescriptive rules] [Waal weba 2012, минуты 11-12]. Кроме того, едва ли можно оспорить сущностную связь с правом рассматриваемого де Ваалем феномена справедливости, которую многие представители юридической мысли рассматривают как самую сущность права. Право, мораль, политика – системообразующие основания развитого общества. В свете сказанного выше вполне логичным выглядит заявление: «Социальная организация шимпанзе настолько напоминает человеческую, что в это едва можно поверить» [Вааль 2014, 24].

    Если действительно принять в качестве посылок, что гоминоиды обладают культурой, близкими к человеку когнитивными способностями и социальной организацией, включающей политику, элементы морали и права, то вполне логичными могут показаться следующие утверждения:

    «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами малоперспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка» [Бутовская 1998, 93].

    «Совокупность полученных данных ставила под сомнение и весьма распространенное представление о пропасти, отделяющей человека от остального животного мира» [Зорина, Смирнова 2006, 96].

    84

    «Люди являются одним из видов в животном царстве» [Matsuzawa 2009, 311].

    Вполне очевидно, что традиционные представления о человекообразных обезьянах, об уровне их психического развития, отношениях с предметной средой, механизмах регуляции индивидуального, межиндивидуального и группового поведения совершенно не соответствуют действительности. Высшие нечеловеческие приматы оказались несопоставимо ближе к людям, чем это еще недавно можно было даже помыслить, оставаясь в рамках науки. Открытия приматологии настолько революционны,   что   их   вообще   трудно с чем-либо сравнить в истории науки. При этом колоссально и их мировоззренческое значение. В свете этого, замечу попутно, остается только удивляться, сколь малый процент людей в курсе этих невероятных открытий. Это в значительной мере касается и мирового сознания, но в особенности – нашей страны. Ничего из рассказанного выше нет в содержании школьного образования, почти ничего нет и в вузах, в массовых вузовских учебниках. И все же я думаю и постараюсь далее эту позицию обосновать, что сверхрадикальные утверждения лидеров приматологического сообщества не соответствуют действительности. Начну, однако   же, с того, в чем с ними, на мой взгляд, следует согласиться – с понятия культуры.

    В гуманитарной литературе, в абсолютном большинстве энциклопедий и словарей культура настолько прочно связывается исключительно   с   человеком,   что до сих пор зачастую само понятие человека включается в ее определение. Между тем, несостоятельность таких определений не вызывает сомнений. В самом деле, представим себе, что мы столкнулись с некоторыми существами на другой планете, которые имеют машинное производство, религиозные представления, искусство, систему политической организации и т.д. При этом у них нет ни головы, ни ног, а перемещаются они, перекатываясь наподобие Колобка. Если исходить из привычных определений, то мы будем вынуждены отрицать наличие у них культуры, что абсурдно. Отсюда очевидно, что определение культуры не может содержать в себе указание на тех или иных конкретных особей, выступающих ее носителями. Культура должна быть определена на базе ее собственных свойств без указания на обязательную связь с человеком. Иначе невозможна даже постановка вопроса о ее наличии у кого-либо еще.

    Такое понимание культуры предложил еще в начале 1950-х годов японский приматолог Кинджи Иманиши (см. [Waal 1999]), трактуя ее как систему негенетически транслируемых поведенческих паттернов. Это понимание сегодня общепринято в приматологии и выглядит вполне корректным с общенаучной точки зрения. Дело в том, что всякий биологический вид представляет собой уникальную систему жизнедеятельности, которая зафиксирована генетически примерно так же, как физический облик особей. «Базовая единица животного мира – вид. Особи и группы существуют по генетически запечатленному видовому закону. В сущности, вид – это и есть закон, воплощающий себя в особях и группах» [Шалютин   2011,   15].   Даже у развитых животных, у которых каждая особь строит конкретную траекторию своего   поведения    индивидуально,    зайцу на роду написано убегать от волка, а волку – бегать за зайцем. Отдельные поведенческие находки, даже если они неоднократно используются особью, которая их изобрела, исчезают вместе с ней, не получая никакого надындивидуального существования. Особи одного вида с точки зрения своего поведения остаются принципиально тождественны между собой.

    Однако на некотором этапе развития начинает формироваться нечто качественно новое. Эффективные формы поведения, изобретенные отдельными особями, начинают восприниматься другими членами группы или сообщества, а также транслироваться негенетическим путем от поколения к поколению. Это означает, что более не существует биологического вида как единой системы жизнедеятельности, что на одной биологической основе формируются существенно отличные друг от друга способы существования. Это – начало онтологического скачка, прорыва на каче-

    85

    ственно   новый уровень бытия, который и означает возникновение культуры. Но зародиться культура могла только внутри природы, развиться из эфемерного посредника между особями и средой в саму системообразующую среду, задающую новый вектор психической и физической эволюции. Именно такая трактовка культуры объясняет механизм преодоления природы, которое в ином случае пришлось бы признать чудом.

    Нелишне заметить, что негенетическая трансляция поведения у высших обезьян чрезвычайно сложна. В качестве примера можно привести разбивание орехов камнями: «Людям, новичкам в этом деле, обычно не удается расколоть такие же орехи с твердой скорлупой не только потому, что они не обладают силой взрослых шимпанзе, но и из-за отсутствия необходимой координации движений. Требуются годы тренировок, чтобы установить орех на ровной поверхности, найти подходящий по размеру камень и нанести удар так, чтобы расколоть один из самых крепких орехов в мире, не повредив при этом пальцы. Японский приматолог Тецуро Мацузава следил   за   развитием   этого   навыка на «фабрике» – открытом пространстве, куда   шимпанзе   приносили   свои   орехи к каменным наковальням и наполняли джунгли равномерным ритмом ударов. Молодые шимпанзе теснились вокруг усердно работающих взрослых, периодически таская орехи у своих матерей. Таким образом они знакомились со вкусом орехов, а заодно и их взаимосвязью с камнями. Они производили множество бесполезных действий, пытаясь расколоть орехи руками и ногами или бесцельно пиная камни… Примерно в трехлетнем возрасте молодые шимпанзе приобретают достаточную сноровку, чтобы случайно расколоть свой первый орех, и только в шестьсемь лет достигают мастерства взрослых» [Вааль 2017, 67-68]. Отмечу, что сегодня сложилась самостоятельная научная дисциплина, изучающая культуру или, точнее, культурЫ обезьян. Она называется культурная приматология.

    Таким образом, понятие культуры, сформировавшееся внутри системы социогуманитарного знания, вполне применимо к миру высших обезьян. Более того, этот мир нельзя адекватно описать без использования этого понятия. Если бы то же самое можно было сказать и относительно других базовых социокультурных понятий, это бы доказывало отсутствие качественного различия между обезьянами и человеком. Однако это совсем не так. Начну с наиболее простого в данном отношении понятия политики.

    Понятие политики выработалось в системе социального знания и имеет свое сложившееся значение. То или иное определение лишь более или менее удачно выявляет   это    значение,    складывающееся в реальном словоупотреблении, там, где соответствующее слово используется для описания некоторой реальности, для обсуждения некоторых проблем. Есть, например, очень важная для социальной, прежде всего, для политической мысли проблема политогенеза – возникновения политики. Существует огромное множество научных работ по этой проблематике, являющихся органичной и неотъемлемой частью социального знания. При этом эпоха политогенеза намечается едва ли раньше десяти тысяч лет назад. А общество существует, как минимум, несколько десятков тысяч лет, не говоря уже о биологически современном человеке, сформировавшемся около двухсот тысяч лет назад. Что же получается? Общество – десятки, а homo sapiens sapiens сотни тысяч лет существовали без политики, а у обезьян она есть? Мне представляется совершенно очевидным,   что   между   тем   явлением, за которым исторически закрепилось обозначение политики,   с   одной   стороны, и тем, что решил обозначить этим термином де Вааль, с другой, есть кардинальные отличия. Есть ли между ними что-то общее? Да. Есть ли существенно общее? Да. Описание и открытие этого существенно общего – огромное достижение приматологов и, прежде всего, де Вааля. Но из того, что человек дышит, и дуб дышит, и дыхание существенно для обоих, не следует, что человек есть дуб. Между политикой как таковой и «политикой» шимпанзе есть не только существенное сходство, но и су-

    86

    щественное различие, а существенно различные вещи и называться должны по-разному. В чем это существенное различие?

    Политика, как эта категория понимается в породившей ее социальной науке, есть выражение в системе институционально организованной централизованной власти интересов различных социальных групп. Политическая структура – это вовсе не структура межличностных отношений. Она тесно связана с социальной структурой общества.

    Немногие исследователи оценивают возраст централизованной власти более чем в десять тысяч лет. Даже общества homo sapiens sapiens (а именно так сегодня антропологи обозначают наш биологический вид) десятки тысяч лет не знали политики. Что же касается шимпанзе, то у них нет не только политики, но и ее куда более ранней предпосылки – социальной структуры, поскольку все внутригрупповые отношения носят исключительно межиндивидуальный характер. Логика политических и стоящих за ними социальных отношений принципиально иная, чем межиндивидуальных. Последние   играют в политике сугубо подчиненную роль.

    Природа и происхождение нравственного размышления, без которого, по признанию самого де Вааля, подлинной морали нет, также неразрывно связаны с социальной структурой, с ее становлением. Рассмотрим пример. Женщина вышла замуж. Она идентифицирует себя как с новой семьей, так и с той, в которой она выросла. В нормальном случае она любит мужа (отсюда эмпатия, готовность бескорыстно действовать в его интересах) и любит мать (аналогично). Но если между ними возник конфликт, их интересы противоположны, то чью сторону она примет? На эмоционально-эмпатическом уровне этот конфликт неразрешим, здесь необходимо надстраивающееся над эмпатическим базисом рациональное нравственное размышление.

    Приведенный пример не случаен. Как известно, общество возникает как базирующийся на экзогамии межгрупповой союз ранее эндогамных групп1. Женщина, выходя замуж, покидает свою группу, образуя семью с членом группы-контрагента. Она принадлежит и семье, и группе, в которой родилась, и эти принадлежности не субординируются. Уже в самых первых обществах каждый взрослый, имеющий собственную семью человек обретает такую двойную самоидентификацию, и в случае конфликта не имеет механизма его эмоционального разрешения на основе сопереживания. Атрибутивное обществу наличие у индивида нескольких социальных самоидентификаций неизбежно порождает ситуации конфликта сопереживаний, когда эмпатические механизмы действуют «на разрыв». Выводящее из тупика нравственное размышление, накапливающийся опыт которого со временем приводит к формированию понятийно и вербально оформленных норм, делает возможным рациональный моральный выбор.

    «Синтез сопереживательного начала и свободного рационального выбора конституирует мораль как особый механизм социальной регуляции» [Шалютин 2016, 103].

    «По образному выражению известного антрополога Э. Бейтс, «Берлинская стена пала, и это была стена, которая отделяет шимпанзе от человека» [Зорина, Смирнова, 304]. Метафора рухнувшей или продырявленной стены широко распространена среди авторов, отрицающих наличие принципиального разрыва человека и высших обезьян. Однако стена может быть лишь между соседними пространствами, тогда как люди и обезьяны вовсе не соседствуют. На лестнице эволюции между ними целый мир, ныне пустой, в котором некогда кипела жизнь конкурировавших между собой вышедших из животного мира приматов. Этот постприродный (еще не социальный) мир, существовавший, как можно заключить на основе данных современной антропологии, не менее семи

    87

    1 Эта гипотеза, сформулированная Клодом ЛевиСтроссом в 1949 году и без ссылки воспроизведенная в СССР Ю. Семеновым, встроившим ее в собственную концепцию, остается наиболее принятой в мировой литературе и представляется мне верной, хотя и в модифицированном виде. Подробнее см. [Шалютин 2011].

    миллионов лет, имел собственную, кардинально отличную от природной, логику развития, в ходе которого как раз и сформировались предпосылки перехода к обществу. Причем если трансформация высшего уровня природы в постприродную реальность происходила столь постепенно, что о какой-либо жесткой границе говорить не приходится, то сравнительно недавний (вряд ли более 100 тысяч лет назад) скачок от постприродного мира к обществу хотя, разумеется, тоже был весьма не быстрым, но представлял собой вполне определенный переход от «атомарных» человеческих объединений, не имевших внутри себя каких-либо иных отношений, кроме межиндивидуальных, к «молекулярным» сообществам, обладающим уже социальной структурой, основой которой стали отношения между ранее автономными «атомарными» группами, теперь интегрированными в «молекулярную» систему. Именно в ходе эволюции постприродного мира формировалась совокупность предпосылок, уводивших наших предков все дальше от мира обезьян и создавших в конечном счете возможность скачка к социальности. Одной из важнейших предпосылок такого рода стало формирование совершенно новой когнитивной системы, наличие которой и составляет отрицаемое большинством приматологов кардинальное   отличие   человеческого   мышления от интеллекта высших обезьян.

    Выше в этой статье уже шла речь об эмпатии в контексте феномена «межличностной морали». Однако эмпатия имеет также и когнитивную составляющую, ставшую сравнительно недавно предметом специальных исследований [Шалютин 2005]. Именно развитие эмпатического познания, движимое эволюцией отношений в рамках постприродного мира, и привело к формированию новой когнитивной системы – это система понятийного познания.

    Приведенное ранее мнение о наличии понятийного уровня познаний у высших обезьян базируется на отождествлении обобщения и понятия. Однако не всякое обобщение является понятием. Существует даже специальный и общепринятый термин – «обобщенное представление». Он означает определенную схему, включающую совокупность физических чувственно воспринимаемых (сенсорных) характеристик, общих всем предметам некоторого класса. Именно наличие такой схемы позволяет, например, идентифицировать предметы: субъект как бы примеряет имеющиеся у него схемы к актуальному восприятию, на основании чего и понимает, скажем, яблоко перед ним, которое можно съесть, или несъедобный ком глины. Обобщенное представление – не понятие. Понятие относится к уровню рационального познания, особенность которого как раз и состоит в том, что он не содержит в себе сенсорных характеристик.

    Простые формы эмпатического познания присущи не только человеку, но и высшим животным, включая, разумеется, человекообразных обезьян. Эмпатия (сопереживание) состоит в том, что один индивид испытывает эмоциональное состояние другого. Но эмоция, как известно, направляет наше поведение (гнев толкает нападать, страх – убегать и т.п.). Следовательно, впуская в себя чужую эмоцию, индивид может предсказать поведение другого. Именно в этом и состоит когнитивное содержание эмпатического познания. Опыт эмпатического взаимодействия с каким-то конкретным субъектом позволяет прогнозировать его поведение в тех или иных ситуациях. Собственно говоря, утверждение, что я знаю какого-то человека, и означает мою способность предсказать, моделировать его поведение в различных обстоятельства. Другой как бы «водружается» (термин Фрейда)   в   психику   индивида и «живет» там. Наличие такой способности, например, у шимпанзе и позволяет им выстраивать сложнейшие описанные выше системы внутригрупповых отношений.

    Только человеку присуща наиболее сложная форма эмпатического познания –

    «обобщенный водруженный другой». Она позволяет прогнозировать поведение надындивидуального субъекта или входящего в него индивида.   Воспринимая во время войны кого-либо как врага, представителя нейтральной стороны или своего, человек строит разные поведенческие

    88

    прогнозы, никак не связанные с физическими свойствами другого. Становление этой формы означает появление качественно новой, понятийной (рациональной) когнитивной   системы,   свободной от сенсорного «обременения». Первые понятия и есть такие обобщенные модели поведения, соотнесенные с надындивидуальными субъектами, не имеющими роста, веса, цвета и прочих чувственно воспринимаемых свойств.

    Освобождение от сенсорности – не результат автономного когнитивного развития, а плоть от плоти эволюции постприродного мира. Если в животном мире базовая модель поведения соответствует биологическому виду, и, соответственно, если я вижу волка, то и понимаю, что он будет вести себя по-волчьи, то в постприродном мире носителями базовых моделей поведения   становятся   группы,   каждая из которых обладает уникальной культурой и выступает уникальным надындивидуальным субъектом. Соответственно, индивид, принадлежащий конкретной группе, ведет себя в соответствии с этой базовой моделью. Она не связана не только с его видовым обликом (лица одного биологического вида, принадлежащие разным группам, ведут себя существенно по-разному), но и с индивидуальным обликом, поскольку обобщенной присущей группе модели поведения следуют все члены группы, высокие и невысокие, толстые и тонкие, кареглазые и сероглазые и т.п. Соответственно, обобщенная модель поведения не может быть связана с неким естественным физическим телом, как это имеет место у высших животных. Эта модель психически фиксируется через связь с некоторым искусственным, т.н. конвенциональным знаком. Первые знаки такого рода тем или иным способом закреплялись на физическом теле входящих в определенную общность   индивидов, например, в виде одежды, раскраски или искусственного шрамирования и т.п. Примерно это мы можем наблюдать и сегодня в среде молодежных и иных субкультур. Такие обобщенные модели поведения и были первыми несенсорными когнитивными единицами – понятиями, конвенционально связанными с искусственными знаками, система которых развилась в специфически человеческий язык.

    Понятийное мышление и есть та абсолютно уникальная человеческая когнитивная система, которая составляет качественное отличие человеческого познания от когнитивных возможностей обезьян. Возникшая как инструмент моделирования поведения в системе постприродных и социальных отношений, она интегрирована и играет ключевую роль в системах социальной регуляции, в том числе, в морали, политике и праве.   Соответственно,   ни об одном из этих регуляторов у обезьян говорить не приходится, хотя там и есть регулятивные    механизмы,    обладающие с названными определенным сходством. Стоит отметить, что именно понятийная когнитивная система позволяет человеку, в отличие от животных, постигать не только социальную действительность, но и природу, мир в целом на более глубоком уровне, чем его физические проявления, открывать и фиксировать законы, сущностные связи и т.п., что принципиально недоступно животным в силу отсутствия у них несенсорных познавательных механизмов.

    Таким образом, приматологическая революция показала, что высшие обезьяны несопоставимо ближе к человеку, чем это считалось ранее. Однако принципиальное отличие между ними и людьми существует. Мир людей не является эволюционно следующей за высшими животными ступенью бытия. Между нами – исчезнувший сейчас, но существовавший миллионы лет постприродный мир,   развитие   которого и привело к формированию качественных когнитивных, культурных и поведенческих отличий человека от обезьяны.

    ЛИТЕРАТУРА

    1. Gardner, Gardner 1969 – Gardner, Allen, Gardner, Beatrix (1969). Teaching sign language to a chimpanzee. Science, 165, pp. 664-672.

    2. Inoue, Matsuzawa 2007 – Inoue, S., Matsuzawa Tetsuro (2007). Working memory of numerals in chimpanzees. Current Biology, 17 (23), pp. 1004-1005.

    3. NhRP (web) – Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State, from http://www.nonhumanrights.org/ content/uploads/2013/12/Memorandum-ofLaw-Tommy-Case.pdf.

    4. Pruetz, Bertolani 2007 – Pruetz, Jill D., Bertolani, Paco (2007). Savanna Chimpanzees, Pan troglodytes verus, Hunt with Tools. Current Biology, 17 (5), pp. 412-417.

    5. Savage-Rumbaugh, Fields, Segerdahl, Rumbaugh 2005 – Savage-Rumbaugh Sue, Fields William M., Segerdahl Par, Rumbaugh Duane (2005). Culture prefigures cognition in Pan/Homo Bonobos. Theoria, 54, pp. 311-328.

    6. Savage-Rumbaugh & Fields 2011 – Savage-Rumbaugh Sue, Fields William M. (2011). The Evolution and the Rise of Human Lan guage: carry the baby, Christopher S. Heshilwood & Francesco d’Errico (Eds.,) Homo Symbolicus: the dawn of language, imagination, and spirituality, John Benjamins Publishing Company, Amsterdam/ Philadelphia, pp. 13-47.

    7. Matsuzawa 2009 – Tetsuro Matsuzawa. Q & A. Current Biology, 19 (8), pp. 310312.

    8. Mercader, Barton, Gillespie, Harris, Kuhn, Tyler, Boesch 2007 – Mercader, Julio, Barton, Huw, Gillespie, Jason, Harris, Jack, Kuhn, Steven, Tyler, Robert, Boesch, Christophe (2007). 4,300-Year-old chimpanzee sites and the origins of percussive stone technology. Proceedings of the National Academy of Sciences (USA), Vol. 104, pp. 3043-3048.

    9. Waal (webа) 2012 – Dr. Frans de Waal. The Feelings of Animals, from https://www. youtube.com/watch?v=nXNjoJtZU6U, Published 22.09.2012. Date of appeal 17.06.2018.

    10. Waal 1999 – Waal Franciscus Bernardus Maria de (1999). Cultural primatology comes of age. Nature, 399, pp. 635-636.

    11. Бутовская 1998 – Бутовская, М. Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. – 1998. – № 9. – C. 87-99.

    12. Бутовская 2004 – Бутовская, М. Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). – М.: Научный мир, 2004.

    13. Вааль 2014 – Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

    14. Вааль Ф. 2014 – Вааль де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. – М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

    15. Вааль 2017 – Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

    16. Зорина, Смирнова 2006 – Зорина, З. А., Смирнова, А. А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? – М.: Языки славянских культур, 2006.

    17. Шалютин 2005 – Шалютин, Б. С. О сущности и формах эмпатического познания // Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. – С. 26-30.

    18. Шалютин 2011 – Шалютин, Б. С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. – 2011. – № 11. – С. 14-26.

    19. Шалютин 2016 – Шалютин, Б. С. Мораль, право и ложь // Этическая мысль. – 2016. – Т. 16. – № 1. – С. 93-111.

  • О вызовах приматологической революции, эмпатическом познании и природе когнитивного отрыва человека от обезьяны

    // Философский журнал / Philosophy Journal. 2019. Т. 12. № 4. С. 15‒31.

    Аннотация

     В статье рассматриваются недавние выдающиеся достижения в изучении антропоидов,  но при этом подвергаются критическому анализу утверждения лидеров мировой приматологии об отсутствии качественного отличия между обезьянами и человеком в когнитивной сфере, способах организации сообществ и механизмах регуляции поведения. Согласно представленной позиции, природу от общества отделяет самостоятельная онтологическая ступень – исчезнувший после миллионов лет существования постприродный мир, в рамках эволюции которого возникли базовые единицы бытия нового типа — не фиксируемые сенсорно постприродные общности, выступавшие в качестве надындивидуальных субъектов. Система их когнитивной репрезентации формировалась на базе эмпатического познания, развитие которого привело к становлению несенсорной понятийной когнитивной системы, тогда как интеллект животных остался в рамках сенсорного познания и неразрывно связанных с ним простых форм эмпатического познания. Возникшая изначально в контексте обеспечения нового типа субъект-субъектных отношений качественно новая понятийная когнитивная система позволила обнаружить не фиксируемые сенсорно сущности и отношения не только в социальном, но и во всяком другом, в том числе природном, бытии.

    Ключевые слова: социальная философия, эпистемология, приматология, постприродный мир, культура, политика, мораль, эмпатическое познание, понятие, рациональное познание.

    On the Challenges of the Primatological Revolution, Empathic Cognition

    and the Nature of Cognitive Gap between a Man and an Ape.

    Abstract

    The article examines recent distinguished achievements in study of anthropoids, but at the same time  critically analyzes  the assertions of leaders of the world primatology about absence of a qualitative difference between apes and man in a cognitive sphere, methods of organizing of communities and the mechanisms for regulating behavior. According to the presented position, a special ontological stage, namely, a post-natural world that existed for millions of years, and then disappeared, evolutionally dissociates nature from society. During the development of the post-natural world, the basic units of being of a new type arose that can not be detected sensory and which acted as supra-individual subjects. The system of their cognitive representation was formed on the basis of empathic cognition, the development of which resulted in formation of a non-sensory conceptual cognitive system, while the intellect of animals remained within the framework of sensory cognition and simple forms of empathic cognition indissolubly related it. Qualitatively new cognitive system based on concepts and arose initially in the context of providing a new type of subject-subject interaction, allowed to discover not only in the social life but also in any other one, including natural, such entities and relations, which cannot be detected by means of sensory cognition in principle.

    Keywords: social philosophy, epistemology, primatology, post-natural world, culture, politics, moral, empathic knowledge, concept, rational cognition.

    2019 О вызовах приматологической революции, эмпатическом познании и природе когнитивного отрыва человека от обезьяныСкачать

    Текст:

    1. О приматологической революции и «приматологической философии». Месседж де Вааля.

      В последние десятилетия представления о возможностях высших обезьян претерпели революцию, масштаб которой имеет немного аналогов в истории науки вообще. Вызванные ею мировоззренческие вопросы обсуждают при

      16

      матологи и этологи, психологи и лингвисты, но гораздо реже — философы. Между тем, адекватное осмысление принципиально новых знаний возможно лишь через диалог философии и науки. Свое участие в этом диалоге начну здесь с того, что, не претендуя на системное резюме, приведу некоторые знаковые, в т.ч. непосредственно эмпирические, результаты исследований приматологов, разделив их для удобства изложения на четыре в действительности часто переплетающихся блока: индивидуальная психика (затрону лишь когнитивные процессы), предметное, символическое и взаимное внутригрупповое поведение.

      Когнитивная сфера. Шимпанзе Лизе предложили вертикальную трубу, наполненную водой, на поверхности которой плавал арахис.  Дотянуться до него было невозможно. После ряда тщетных попыток Лиза добежала до поилки, набрала в рот воды и, вернувшись, вылила в трубу. После нескольких повторений вода поднялась до уровня, позволившего достать арахис.  Только 58 % восьмилетних и 8 % четырехлетних детей решили эту же задачу[1].

      Шимпанзе Аюму прикасался к экрану, на котором после этого в беспорядке появлялась серия цифр от 1 до 9. Аюму дотрагивался до них в порядке возрастания, даже когда цифры, едва мелькнув (время предъявления 0,21 секунды), заменялись на белые квадраты. Точность – 80 %. Ни один человек не смог достичь такого результата[2].

      В знаменитой петиции «Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State»[3], поддержанной данными под присягой показаниями крупнейших современных приматологов (в т.ч. J. Goodall, S. Savage-Rumbaugh,   T. Matsuzawa, W. McGrew и других) к числу доказанных когнитивных характеристик и способностей обезьян отнесены наличие автобиографического «Я», эпизодическая память, самоопределение, самосознание, самопознание, рабочая память, ментальное перемещение во времени, понимание причинно-следственных связей и многое другое[4].

      Орудийная деятельность. Анри Бергсон однажды заметил: «Представляется … маловероятным, чтобы природа… поставила… сознанию чисто научную задачу осведомлять нас…»[5]. Когнитивные способности обезьян, прежде всего, обеспечивают их поведение, проявляясь наиболее наглядно в орудийной деятельности, исследования которой далеко продвинулись после обнаружения общеизвестного теперь изготовления шимпанзе «удочек» для ловли термитов.

      В Сенегале шимпанзе изготавливают деревянные копья, отламывая, очищая от листьев и побегов и затачивая зубами ветки, и охотятся с ними на небольших приматов галаго[6].

      17

      В Габоне шимпанзе добывают мед комплектом из пяти орудий: пестик (толстая палка для взлома входа в улей), бур (им протыкают улей, чтобы добраться до отделения с медом), расширитель (для расширения прохода), коллектор (палку с расщепленным концом, чтобы погружать в мед и доставать его) и щетку (кусочек коры, чтобы счищать мед)»[7]. «Каменный век шимпанзе», как видно из исследования недавно обнаруженных на территории Кот-д’Ивуара каменных орудий для раскалывания орехов, начался, по меньшей мере, 4300 лет назад; соответствующая технология негенетически транслировалась «в течение более 200 поколений»[8].

       Установлено, что каждое современное сообщество шимпанзе использует уникальный комплект из 15-25 типов орудий, которые «совершенно необходимы шимпанзе для выживания»[9].

      К языку и понятиям. Дискуссия, последовавшая за сенсационной статьей Гарднеров[10] об освоении шимпанзе Уошо основ амслена (языка глухонемых), способствовала значительному повышению строгости экспериментов в этой сфере, особенно в группе С. Сэвидж-Рамбо. Здесь помимо амслена использовался т. н. йеркиш – специально разработанный язык из лексиграмм, то есть соответствующих словам условных знаков, организованных в виде компьютерной клавиатуры. Бонобо Канзи и Панбаниша не только освоили амслен и йоркиш, но еще и сами научились понимать звучащую английскую речь. «По данным С. Сэвидж-Рамбо, исключительных лексических успехов достигла в настоящее время Панбаниша. Она понимает около 3000 слов английской речи (Канзи понимает около 2500 слов)»[11]. Помимо лексики высшим обезьянам доступен не только простейший синтаксис, но и, например, понимание условных предложений[12], они способны обсуждать с людьми то, что не относится к настоящему времени[13], есть основания предполагать обмен информацией между самими говорящими обезьянами на внеситуативные темы, не связанные с непосредственным действием[14], под силу им и овладение элементарным письмом[15].  Даже если, как считают некоторые авторы, приведенные цифры объема осваиваемой лексики несколько завышены[16], «…можно с полной уверенностью утвер

      18

      ждать, что в некоторых аспектах владения языком шимпанзе приближаются к детям двух или даже трех лет»[17].

      Успехи языковых экспериментов стимулировали исследования формирования у животных понятий. При этом, по крайней мере, ряд авторов отождествлял их, вслед за Л. Выготским, с обобщением: «Значение слова, с психологической стороны… есть не что иное, как обобщение, или понятие. Обобщение и значение слова суть синонимы»[18]. Опираясь на работы Л. Орбели, О. Кёлера, Л. Фирсова, А. и Б. Гарднеров, С. Сэвидж-Рамбо и на собственные эксперименты, Зорина и Смирнова показывают, что и символизация, и весьма сложные и разнообразные обобщения, так называемые «протопонятия» или «довербальные понятия», доступны высокоразвитым животным. В таком теоретическом и эмпирическом контексте они приходят к следующему выводу об экспериментах с использованием амслена и йоркиша: «Уже у первых обезьян усвоение знаков происходило на основе обобщения и сопровождалось образованием понятий того уровня, который в обычных экспериментах характеризовался как протопонятийный, или уровень довербального понятия — с переносом обобщения на стимулы других категорий и другой модальности»[19]. Таким образом, согласно этим исследователям, когнитивная сфера высших обезьян оказывается способной включить в себя и понятийный уровень.

      Взаимное поведение[20]. В 1982 Ф. де Вааль выпустил книгу[21], посвященную истории борьбы за власть в сообществе шимпанзе на острове в зоопарке г. Арнема. Он установил, что ключевым моментом в этой борьбе  выступает не «физическая сила – лишь один из факторов выяснения отношений доминирования»[22], а способность обеспечивать поддержку членов группы. Самцы могут образовывать и разрывать как общие союзы, так и «договоры» по конкретным аспектам поведения[23], могут в течение месяцев совместными действиями дискредитировать конкурентов перед «электоратом» и даже многие годы удерживать власть, создавая за счет «системы взяток» команды агентов влияния[24]. Такие стратегии вырабатываются лидерами самостоятельно и существенно различны в разных группах. Сюжет заканчивается трагической страницей – ночным убийством альфа самца объединившимися против него бета и гамма самцами, которые затем возглавили группу, образовав дуумвират.

      Де Вааль обнаружил, что позиция альфа-самца налагает на него обязанности, прежде всего, по поддержанию правил, то есть поведенческих паттернов, которые, в отличие от инстинктивных, особь в состоянии нарушить, и потому требующих негенетических

      19

      механизмов их контроля и обеспечения. «Контролирующая роль альфа-самца является не столько милостью с его стороны, сколько обязанностью: от нее зависит само его положение»[25]; «вожак получает помощь и уважение группы в обмен на поддержание порядка»[26].  Часть этих правил, кодификация которых впереди, ограничивает внутреннюю агрессивность в группе[27]. Альфа-самец пресекает угрожающие чрезмерной жестокостью столкновения, защищает слабых, в т.ч. самок от агрессии самцов. Существенно, что он не является источником правил, а если сам их нарушает, то встречает яростное сопротивление[28] и сталкивается с направленной против него солидарной агрессией других шимпанзе.

      В более поздних исследованиях де Вааль в значительной мере сосредоточивается на феномене эмпатии[29], наиболее развитой у бонобо: «Стоит одной особи  хотя бы слегка пораниться, и его тут же окружают сородичи, готовые осмотреть и вылизать рану или хотя бы разобрать шерсть и утешить бедняжку грумингом»[30]. Альтруизм, полагает он, «…вырастает из эмпатии к тем, кто нуждается в помощи, а весь смысл эмпатии состоит в стирании границы между собой и другим существом»[31]. «Наш мозг устроен так, что легко размывает грань между самим человеком («Я») и окружающими»[32]. Де Вааль приводит множество иллюстраций из жизни бонобо и шимпанзе, демонстрирующих силу и огромную роль сопереживания во взаимном поведении антропоидов, в том числе не родственных. Вот одна из них: «Лоди во­обще покровительствовал очень многим, в том числе самке по имени Китти. Она ослепла и оглохла от старости и легко могла заблудиться в здании, полном дверей и туннелей. Утром Лоди осторожно выводил ее на любимое солнечное местечко на травке, а к концу дня будил, чтобы за руку проводить об­ратно в дом»[33]. Исследования де Вааля и его коллег рушат миф «зоологического индивидуализма», еще недавно воспроизводившийся как нечто самоочевидное[34].

      Здесь нет возможности остановиться подробнее на других механизмах поддержания мирной жизни в сообществе, но необходимо хотя бы упомянуть о системе разрешения конфликтов высокоранговыми особями, удаление которых влечет эскалацию агрессии[35], о наказании виновных (даже отстроченном, если немедленное невозможно)[36], о своего рода действенном чувстве справедливости, вплоть до отказа от качественного вознаграждения за выпол

      20

      ненную работу, когда другие особи такого вознаграждения не получают[37], а также о системе взаимных обменов: «Групповая жизнь шимпанзе похожа на рынок власти, секса, любви, поддержки, нетерпимости и враждебности. Два его основных правила: «услуга за услугу» и «око за око, зуб за зуб»[38]; «Эти человекообразные обезьяны строят на этом настоящую социальную экономику; в обмен идет все, от пищи до секса и от груминга до поддержки в драке. Создается впечатление, что каждый шимпанзе аккуратно подсчитывает и регистри­рует все оказанные ему услуги и формирует по ним ожидания и даже обязательства; отсюда такая резкая негативная реакция на обманутое доверие»[39].

      Фантастические достижения закономерно стимулировали мировоззренческие и методологические размышления приматологов, сформировавшие достаточно определенную позицию, доминирующую в приматологическом, а, возможно, и этологическом сообществе.

      Относительно когнитивных процессов провозглашается «отсутствие разрыва в познавательных способностях человека и человекообразных обезьян»[40]. Согласно Т. Мацузава, «… шимпанзе могут превзойти людей в решении когнитивных задач. Многие до сих пор сохраняют наивную веру, что люди превосходят других животных во всех интеллектуальных областях. Это неправда. Каждый вид разработал свой собственный уникальный способ адаптации к окружающей среде»[41]. Де Вааль: «Я рассматриваю человеческий разум как вариант животного разума»[42].

      Рефлексия над предметной (изначально) деятельностью высших обезьян привела к  определению понятия культуры как системы негенетически транслируемого поведения и его распространению на высокоразвитых животных[43]. «Культура животных стала предметом эмпирических исследований. Биологи теперь изучают, как животные обучаются друг от друга, и какими способами образ жизни транслируется не генетически, а посредством культуры»[44]. «Многое из того, что обнаружено сейчас у вольно живущих шимпанзе, это уже результат существования культурной традиции, навыки, которые усваиваются с детства путем подражания старшим, а также благодаря направленному обучению малышей взрослыми»[45].

      Борьбу за власть у шимпанзе де Вааль называет политикой: «Если придерживаться предложенной Гарольдом Ласвеллом знаменитой дефиниции политики как социального процесса, определяющего «кто, что, когда и как получает», вряд ли можно сомневаться в том, что шимпанзе занимаются ею. Поскольку и у нас, и у наших ближайших родственников этот процесс предполагает устрашение, создание коалиций и тактики изоля

      21

      ции, общая терминология вполне оправданна» [46].   Анализируя эмпатию, он говорит: «[У приматов формируется] внутренний набор правил и ограничений, который я называю межличностной моралью… Мораль связывает их и помогает сформировать приемлемый для всех образ жизни»[47]. Хотя де Вааль все же не считает «межличностною мораль» моралью в собственном смысле слова (к этому я вернусь позже), он выражается, например, следующим образом: «Природная этика помогает объяснить, как мы пришли к сегодняшнему состоянию…»[48], — то есть использует по отношению к приматам понятие этики в том его значении, в котором в гуманитарной литературе оно синонимично морали. Помимо политической и этической, де Вааль использует также и юридическую терминологию, говоря о правовом принуждении [law enforcement] и предписывающих правилах [prescriptive rules][49].   Политика, мораль, право относятся к числу системообразующих регуляторов развитой социальности, соответственно, закономерным выглядит и обобщающее утверждение де Вааля: «Социальная организация шимпанзе настолько напоминает человеческую, что в это едва можно поверить»[50].

      Граничащие с человеческими когнитивные способности, наличие культуры, близкая к человеческой социальная организация – если все это принять в качестве посылок, то не будут удивительными в качестве заключения следующие высказывания:

      Мацузава: «Люди являются одним из видов в животном царстве»[51].

      Де Вааль: «Сегодня нам известны факты, которые показывают, что разрыв между человеком и животными не так уж велик»[52]; «Люди – это говорящие приматы, однако в действительности их поведение не особенно отличается от поведения шимпанзе»[53].

      Зорина, Смирнова: «Совокупность полученных данных ставила под сомнение и весьма распространенное представление о пропасти, отделяющей человека от остального животного мира»[54].

      Бутовская: «Данные из области приматологии, накопленные к настоящему времени, существенно подрывают традиционные представления о качественной уникальности человека и делают поиски пресловутой грани между ним и человекообразными обезьянами малоперспективными. Конечно, различия существуют, но они по большей части количественного порядка»[55].

      Правда, почти никто не оспаривает уникальность человеческого языка, поскольку даже самые знаменитые из «говорящих обезьян» едва ли достигают в овладении им уровня трехлетнего ребенка. «Язык — это особая, сложная способность, которую люди имеют, и она затрагивает все вокруг нас, включая наши когнитивные структуры. С самого раннего возраста слова начинают влиять на то, как мы думаем»[56], говорит де Вааль. Однако при отсутствии конкретизации тезис о влиянии языка на когнитивные структуры малосодержателен и тонет в потоке утверждений об отсутствии качественного различия между миром высших обезьян и миром людей.

      22

      Характеризуя в ноябре 2017 года в интервью с Дж. Ричардсоном, исполнительным директором Blackstone Ranch Institute, свой основной message аудитории, де Вааль сказал: «Я полагаю, основное послание адресовано тем, кто работает в области гуманитарных наук, психологии, социальных наук, бизнеса, философии и т. д., потому что они очень часто исходят из предположения, что человек является особым и несравнимым с другими видом, тогда как я думаю, что люди – это животные, и во многих отношениях мы действуем как животные. Даже в том, что нас больше всего впечатляет относительно нас самих, подобно морали и культуре, мы можем проводить параллели с другими видами. Мы все имеем общий эволюционный бэкграунд, и я хочу встряхнуть гуманитарные науки и антропологию, которые живут в этом иллюзорном, додарвиновском мире, который, на мой взгляд, более религиозный, чем научный. Я хочу, чтобы они поняли, что мы по существу [basically] животные»[57].

      Думаю, было бы крайне невежливо проигнорировать послание выдающегося ученого.

      • Не стена, а пустыня

      «По образному выражению известного антрополога Э. Бейтс, «Берлинская стена пала, и это была стена, которая отделяет шимпанзе от человека»[58]. Метафора стены, отделяющей человека от обезьяны, широко распространена. Если стена – она может пасть или, например, по де Ваалю, быть продырявленной. Однако эта метафора ложна. Впрочем, начну с того, в чем с приматологами надо согласиться – с переосмысления понятия культуры.

      Удивляет живучесть очевидно несостоятельного неразрывного «сцепления» культуры с человеком. Достаточно сказать, что такое сцепление требует трактовать любую не людьми созданную развитую цивилизацию как лишенную культуры, абсурдность чего очевидна. Культура в своей сущности не связана с физическими свойствами носителей и должна определяться на собственной основе. Иначе невозможна даже постановка вопроса о ее наличии у кого-либо еще.

      На уровне неживых тел макромира онтологическими единицами выступают сами тела[59]: этот камень, кусок льда, ком земли и т.п. В живом, в том числе животном, мире ситуация другая: «Базовая единица животного мира – вид. Особи и группы существуют по генетически запечатленному видовому закону. В сущности, вид – это и есть закон, воплощающий себя в особях и группах»[60]. Тело особи – «флешка», на которой записан видовой закон жизнедеятельности, в т.ч. поведения. Хотя поведение, в отличие от физиологических процессов, предполагает лишь «рамочную» детерминацию, поведенческие находки умирают вместе с той особью, которая их изобрела. Но когда изобретения начинают негенетически передаваться и даже накапливаться от поколения к поколению, это означает, что вид как единая система

      23

      жизнедеятельности размывается, и на одной и той же биологической основе формируются различные способы существования. Это нельзя трактовать иначе, чем онтологический прорыв и, соответственно, выход за пределы животного, а тем самым и вообще природного, бытия.

      Осмысленная Протагором специфика человека как живущего «не по природе, а по установлению» сегодня находит выражение в понимании культуры как негенетической трансляции поведения, и обнаружение ее у животных не противоречит этому. Культура могла родиться только в природе и развиться там из призрачного посредника между биологической адаптацией и средой в системообразующий закон поведения, в саму среду, становящуюся фактором физической эволюции. Именно таким и был механизм преодоления границ природы, которое иначе следовало бы признать чудом.

      Сложившийся словарь естествознания в принципе не позволяет описать разрывающие парадигму открытия, что провоцирует захват гуманитарного тезауруса, размывающий его и несущий угрозу самому гуманитарному знанию. Если переопределение культуры оказалось продуктивно и стимулировало экспликацию сущностного содержания этого понятия, то для других категорий ситуация оказалась совсем иной. Наиболее очевидно это для политики.

      В политике индивид выступает не сам по себе, а как представитель социальной группы или иной социальной подсистемы. Политика – одна из сфер жизни общества, прорастание социальной структуры, интересов различных социальных групп и иных подсистем в систему институционально организованной централизованной власти. Последней мало кто дает больше десяти тысяч лет от роду, так что политики не было не только у обезьян, но и на протяжении десятков тысячелетий у обществ homo sapiens sapiens. Политика обладает устойчивой надындивидуальной структурой, коррелирующей с социальной. В группах обезьян нет не только политики, но и ее базовой и несопоставимо более ранней предпосылки —  социальной структуры, предполагающей комплекс устойчивых надындивидуальных отношений институционально воспроизводящихся подсистем. Внутригрупповые объединения обезьян не обладают этими характеристиками. А обусловлены исключительно природными характеристиками и межиндивидуальными отношениями особей.

      В сравнении со своими высказываниями о политике, о морали де Вааль говорит более корректно. Рассматривая эмпатию как ее основу (игнорируемый большинством этиков взгляд, блестяще аргументированный в свое время Шопенгауэром, о чем, видимо, де Ваалю неизвестно), он, однако, замечает: «В то же время я бы поостерегся называть шимпанзе «мо­ральным существом». Дело в том, что одних чувств недоста­точно»[61]. Мораль в этой логике конституируют нравственное размышление, понятия добра и зла, и она присуща лишь людям. Между тем, сам генезис нравственного размышления (не обсуждаемый де Ваалем) обусловлен становлением «зачинающей» социальное бытие социально структурированной системы[62]: поскольку эмпа

      24

      тия возникает, прежде всего, по отношению к «своим»[63], то атрибутивное обществу наличие у индивида нескольких социальных самоидентификаций неизбежно порождает ситуации конфликта сопереживаний[64], когда эмпатические механизмы действуют «на разрыв». В рамках эмоциональной детерминации поведения такие проблемы неразрешимы. Выход из тупика и открывает становление нравственного размышления, обусловливающего моральный выбор. «Синтез сопереживательного начала и свободного рационального выбора конституирует мораль как особый механизм социальной регуляции»[65].

      Даже предпосылки социально структурированных систем формируются не в природе, а в эволюционно следующем за ней постприродном мире. Постприродный мир – самостоятельная не сохранившаяся сегодня ступень с качественно отличными от природы законами функционирования и логикой развития. Общество не соседствует с природой. Между нами не стена, а огромное пространство постприродного мира, превращенное в пустыню, в мертвую зону усилиями ставшего социальным и уничтожившего конкурентов homo sapiens sapiens. Движение там происходило на протяжении не менее (скорее, заметно более) семи миллионов лет, и тогда оно было наполненным интенсивной жизнью, которая и обеспечивала это движение. Конструкт иудео-европейской культуры — воображаемая стена вдоль границы природы, — будь она реальной, отделяла бы последнюю не от общества, а от постприродного мира. Однако вместо стены здесь оказалась зона перехода, которая непрерывно трансформировалась в постприродное пространство, постепенно становившееся кардинально иным в сравнении с природой. По де Ваалю, гуманитарии живут в додарвиновском мире. На самом деле, именно идея нашего соседства с природой, некоей стены, да еще и рухнувшей, напрочь противоречит эволюционизму, выбрасывая миллионы лет эволюционного процесса, когда как раз и происходила мощнейшая когнитивная эволюция, эволюция предметной и символической культуры, форм взаимного поведения и организации сообществ. Эволюция постприродного мира, перспектива исследования которой готовит массу открытий, и привела к формированию комплекса предпосылок, сделавших возможным переход к обществу. Чтобы предварительно зафиксировать некоторые из них, вернемся к явлению эмпатии, но рассмотрим его под новым углом зрения.

      25

      Де Вааль солидаризируется с концепцией социального интеллекта[66], но, как ни странно, не проводит отчетливой линии его связи с эмпатией, рассматриваемой обычно вне когнитивного контекста. Между тем, сопереживание или эмпатия не только лежит в основе морали, но и образует важнейшую ступень когнитивной эволюции[67]. Эмпатическое познание представляет собой когнитивный механизм, который, с одной стороны, рядоположен сенсорному и рациональному, а с другой, именно его развитие и приводит к становлению понятий, то есть «кирпичиков» рационального познания.

      Эмоция – начало, которое порождает действие, поведение, не только энергетически обеспечивая его, но и задавая направленность. Боль не просто энергизирует организм, но и направляет энергию на действия, уводящие от болепорождающего фактора или позволяющие его заблокировать, гнев толкает нападать, страх – убегать и т.д. Поэтому эмпатическое вчувствование позволяет прогнозировать поведение. Прогноз ситуативного поведения другого на основе непосредственного переживания его эмоционального состояния – когнитивная функция первой, простейшей формы эмпатического познания. Более сложная его форма, индивидуальный субъектный репрезентант, — это интериоризованный Другой, как бы живущий в моем сознании[68]. Чем ближе он к реальному Другому, тем точнее я могу прогнозировать его поведение, в том числе надситуативное, моделировать через оперирование таким репрезентантом (репрезентантами) разные варианты взаимного поведения, решая задачи, связанные с взаимодействием других со мной и между собой.

      Обе эти формы эмпатического познания присущи высшим обезьянам, что и позволяет им выстраивать и реализовывать, например, описанные выше сложнейшие стратегии борьбы за власть. Однако есть недоступная животным форма, по своему генезису связанная со становлением предпосылок социальной дифференцированности на стадии постприродного мира, — обобщенный субъектный репрезентант. Я прогнозирую поведение другого на основе не знания его лично, а известной мне его принадлежности к некоторой категории людей. Например, в ситуации войны, идентифицируя кого-либо как врага, как своего, как союзника или как представителя нейтральной стороны, я выстрою разные поведенческие прогнозы, причем на основе категоризации, а не индивидуальных характеристик. Такой обобщенный субъектный репрезентант обладает всеми признаками понятия, иначе говоря, это уже понятие.

      26

      Возникновение понятий происходит на базе и в рамках сформировавшейся автономной системы эмпатического, а вовсе не сенсорного, как все еще многие думают, познания. Приведенный ранее вывод З.Зориной и А.Смирновой о возникновении понятий у животных посредством синтеза операций символизации и обобщения ошибочен в силу смешения обобщения и понятия. Специфика понятия состоит не в его обобщенном характере. Способность к обобщениям на уровне сенсорного познания общеизвестна, термин «обобщенное представление», обозначающий комплекс сенсорных характеристик, общих предметам некоторого класса, традиционно присутствует в философских словарях и учебниках. Понятие же принадлежит уровню рационального познания, противоположность которого сенсорному осознана еще в античности. Между тем, все примеры обобщений в работе З.Зориной и А.Смирновой остаются внутри сенсорного познания, а «сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно… всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно наглядным…»[69].

      Сенсорное познание – когнитивная система, представляющая субъекту мир в контексте возможностей телесного взаимодействия с ним. Эмпатическое познание — в контексте возможностей субъект-субъектных взаимодействий. Возникновение обобщенных субъектных репрезентантов – качественный скачок в развитии когнитивной системы эмпатического познания. Доступные животным формы последнего коррелируют с индивидуальными субъектами, субъектность каждого из которых неразрывно и естественным образом связана с конкретной сенсорно фиксируемой телесностью. Образ тела выступает репрезентирующей оболочкой скрывающегося за телом субъекта. Однако обобщенный субъектный репрезентант не связан естественным образом с какой-либо телесной оболочкой. И этот скачок обусловлен вовсе не автономной когнитивной эволюцией, а становлением таких онтологических единиц, которые не только сами не обладают сенсорными характеристиками, но и, в отличие, например, от биологического вида или человеческой личности, не связаны естественным образом с какой-либо определенной телесностью. Такие единицы сформировались на стадии постприродного мира, они выступали в качестве надындивидуальных субъектов, и именно их представленность сознанию изначально обеспечивали обобщенные субъектные  репрезентанты.

      В постприродном мире биологический вид утрачивает статус базовой онтологической единицы, поскольку теперь системообразующее поведение фиксируется не генетически, а культурно, и в рамках одного вида возникает сущностное поведенческое разнообразие. Соответственно, здесь формируются онтологические единицы нового типа – постприродные сообщества, в рамках каждого из которых воспроизводятся и развиваются сложнейшие уникальные культурные комплексы. Такие сообщества — надындивидуальные субъекты. Прогноз их целостного поведения, как и поведения индивидов, через которых они персонифицируются, не связан ни с какой естественной телесностью, поскольку надындивидуальный субъект как таковой сенсорно не фиксируем, а телесность входящих в него индивидов может не отличаться от индивидов из других сообществ и не коррелирует определенным образом с поведением. Соответственно, когнитивная репрезентация постприродных надындивидуальных субъектов возможна только на базе

      27

      искусственных физических сущностей – тел конвенциональных знаков, в качестве которых исходно могут выступать фиксируемые на теле индивида символы (известное антропологам искусственное шрамирование, более простые раскраска, одежда и т.п.), ровно так же, как это имеет место, скажем, у футбольных болельщиков, представителей молодежных или иных субкультур.

      Коренное когнитивное отличие человека от животных состоит не в способностях к обобщению или символизации, вполне доступным животным в рамках сенсорного интеллекта и даже эмпатического познания на том его уровне, который неразрывно связан с естественной телесностью индивидуального субъекта. Интеллект животного может не очень уступать или даже превосходить наш там, где речь идет о решении задач телесно оформленного мира. Это может быть орудийная деятельность, сенсорная память, счет, сложная борьба за власть в построенных на межиндивидуальных связях сообществах и т.д. Но психика животных не может сформировать системы оперирования когнитивными единицами, не несущими в себе сенсорного качества. Понятия, изначально возникающие как обобщенные субъектные репрезентанты (и в трансформированном виде сохраняющие эту основу, даже если они являются неодушевленными и весьма абстрактными[70]), недоступны обезьянам. Они не обладают априорными формами понятий. Одна из основополагающих формул эволюционной эпистемологии — «априорное для индивида, апостериорно для вида». Животные не прошли той эволюции, которая конституировала эти формы у нас и, видимо, у некоторых вытесненных нами вариаций homo, с которыми мы некогда конкурировали. Миллионы лет ход нашей когнитивной эволюции детерминировался все более усложнявшейся и все более несенсорно насыщенной культурой. Не имеющие этой эволюции в своем «бэкграунде» животные не обладают даже предпосылками когнитивного освоения социального мира современных людей.

      Конечно, потрясает эйдетическая память Аюму. Да, есть классы задач, в которых другие приматы нам могут и фору дать.  Но никому из приматологов не приходит в голову предложить Канзи или Аюму проанализировать причины, например, кровавых маршей пролетарского, национального и прочих социализмов по истории XX века, ответить на вопрос, добьют ли окончательно реформы РАН Российскую науку, или всё же здоровым силам удастся консолидироваться и не дать окончательно выкинуть Россию на обочину истории, ну или хотя бы просто посоветовать, за кого из кандидатов проголосовать на муниципальных выборах.  Постприродный и социальный миры – миры образуемых в ходе эволюции культуры нефизических сущностей, первыми из которых стали сами постприродные сообщества. Жизнь в таком мире требует когнитивной фиксации этих сущностей, без чего построение адекватного поведения невозможно. Само это поведение – прежде всего, поведение относительно нефизического мира и, следовательно, нефизическое поведение. Соответственно, оно не может обслуживаться когнитивной системой, предназначенной для построения физического поведения в физи

      28

      ческом мире. Для мира, в котором физическая телесность есть, по преимуществу, всего лишь символизация нетелесного содержания, необходима принципиально другая когнитивная система, чем та, в которой физические тела есть только сами эти тела или даже знаки других тел.

      Гносеологически самое интересное здесь, пожалуй, состоит в том, что когнитивный инструментарий, сформировавшийся для того, чтобы обслуживать жизнь в постприродном и социальном мире, будучи обращенным и на саму природу, позволил заглянуть под ее сенсорную рубашку, обнаружив и там фундаментальные сенсорно нефиксируемые, а лишь умопостигаемые сущности и отношения между ними (в т.ч. выражаемые законами науки), проявлением которых выступает пространственно организованный мир. Впрочем, это уже совсем другая тема.

      Подведу итоги. Приматологическая революция представляет собой грандиозный прорыв в наших представлениях о высших антропоидах. В целом ряде отношений они оказались несопоставимо ближе к нам, чем это считалось ранее. В некоторых аспектах когнитивной деятельности, относящихся к сенсорному и простым формам эмпатического познания, они нам почти или совсем не уступают. Однако утверждения об отсутствии качественного различия между поведением, мышлением, регулятивными системами обезьян и человека ошибочны. В эволюционно отделяющем нас от животных постприродном мире сформировались надындивидуальные, нефизические, сенсорно не фиксируемые онтологические единицы; на базе эмпатического познания начала складываться когнитивная система, обеспечивающая представленность сознанию мира нефизических сущностей и построение адекватного поведения в нем. Эта когнитивная система, в развитом виде оформившаяся как понятийная, интегрирована в специфически социальное поведение человека, во все основные механизмы его социальной регуляции, которые, таким образом, кардинально отличаются от регуляторов взаимного поведения высших обезьян.     

      Список литературы

      Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания // Соч. в 4-х т. Т.1. М.: Издательство Московского клуба, 1992.

      Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. 1998. № 9. C. 87-99.

      Бутовская М.Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). М.: Научный мир, 2004.

      Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов.  М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.

      Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

      Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных? М.: Альпина нон-фикшн, 2017.

      Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? М.: Языки славянских культур, 2006.

      Пивоваров Д. В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск: Изд-во УрГУ, 1986.

      Шалютин, Б.С. Со-субъектность как основание морального, понятийного и религиозного сознания // Религия, человек, общество: Тезисы сообщений Международного

      29

      научного религиоведческого Конгресса (Курган, 22-24 сентября 1998 г.) Ч.2. Курган, 1998. С. 115-117.

      Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познания //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. С. 26-30.

      Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11.С. 14 — 26.

      Шалютин Б.С. Мораль, право и ложь // Этическая мысль. 2016. Т.16.  № 1. С. 93-111.

      Gardner A., Gardner B. Teaching sign language to a chimpanzee // Science. 1969. Vol. 165, No. 3894. P. 664-672.

      Inoue S., Matsuzawa T. Working memory of numerals in chimpanzees // Current Biology. 2007. Vol 17. No. 23. P. 1004 – 1005.

      Matsuzawa T. Q & A // Current Biology. 2007. Vol. 19. No. 8. P. 310-312.

      Mercader J., Barton H., Gillespie J., Harris J., Kuhn S., Tyler R., Boesch C. 4,300-Year-old chimpanzee sites and the origins of percussive stone technology //  Proceedings of the National Academy of Sciences (USA). 2007. Vol. 104. No. 9. P. 3043—3048.

      Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State.   URL: http://www.nonhumanrights.org/content/uploads/2013/12/Memorandum-of-Law-Tommy-Case.pdf  (дата обращения: 04.02.2019).

      Pruetz J.D., Bertolani P. Savanna Chimpanzees, Pan troglodytes verus, Hunt with Tools //Current Biology. 2007. Vol. 17, No. 5. P. 412-417.

      Richardson J. An Interview with Frans de Waal //https://voicesforbiodiversity.org/articles/an-interview-with-frans-de-waal (дата  обращения 03.02.2019).

      Savage-Rumbaugh S., Fields W. M., Segerdahl P., Rumbaugh D. 2005. Culture prefigures cognition in Pan/Homo Bonobos // Theoria. 2005. No. 54. P. 311-328.

      Savage-Rumbaugh S., Fields W.M.  The Evolution and the Rise of Human Language: carry the baby // Christopher S. Heshilwood & Francesco d’Errico (Eds.,) Homo Symbolicus: the dawn of language, imagination, and spirituality. John Benjamins Publishing Company, Amsterdam/Philadelphia. 2011.P. 13-47.

      Waal  F. Cultural primatology comes of age // Nature. 1999. Vol. 399. P. 635-636.

      Waal F. Dr. Frans de Waal — The Feelings of Animals. https://www.youtube.com/watch?v=nXNjoJtZU6U (дата обращения 03.02.2019).

      [1] Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных? М.: Альпина нон-фикшн, 2017. С. 77.

      [2] Inoue S., Matsuzawa T. Working memory of numerals in chimpanzees // Current Biology. 2007. Vol 17. No. 23. P. 1004 – 1005.

      [3] Исковое заявление американской некоммерческой организации «Non Human Rights Project», поданное 2.12.2013 в суд Нью-Йорка от имени шимпанзе Томми о предоставлении ему физической свободы (habeas corpus).

      [4] Non Human Rights Project on behalf of Tommy v. Patrick Lavery. Petitioners Memorandum of Law. New York State.   URL: http://www.nonhumanrights.org/content/uploads/2013/12/Memorandum-of-Law-Tommy-Case.pdf  (дата обращения: 04.02.2019).

      [5] Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания // Соч. в 4-х т. Т.1. М.: Издательство Московского клуба, 1992. С. 65.

      [6] Pruetz J.D., Bertolani P. Savanna Chimpanzees, Pan troglodytes verus, Hunt with Tools //Current Biology. 2007. Vol. 17, No. 5. P. 412-417.

      [7] Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных? С. 67.

      [8] Mercader J., Barton H., Gillespie J., Harris J., Kuhn S., Tyler R., Boesch C. 4,300-Year-old chimpanzee sites and the origins of percussive stone technology //  Proceedings of the National Academy of Sciences (USA). 2007. Vol. 104. No. 9. P. 3043—3048.

      [9] Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных. С. 67.

      [10] Gardner A., Gardner B. Teaching sign language to a chimpanzee // Science. 1969. Vol. 165, No. 3894. P. 664-672.

      [11] Бутовская М.Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). М.: Научный мир, 2004. С. 152.

      [12] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? М.: Языки славянских культур, 2006. С. 236.

      [13] Там же, с. 267-268.

      [14] Бутовская М.Л. Язык тела: природа и культура (эволюционные и кросс-культурные основы невербальной коммуникации человека). С. 152.

      [15] Savage-Rumbaugh S., Fields W.M.  The Evolution and the Rise of Human Language: carry the baby // Christopher S. Heshilwood & Francesco d’Errico (Eds.,) Homo Symbolicus: the dawn of language, imagination, and spirituality. John Benjamins Publishing Company, Amsterdam/Philadelphia. P. 29.

      [16] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? С. 156.

      [17] Там же. С. 30.

      [18] Там же. С. 54.

      [19] Там же. С. 162.

      [20] Этологи и приматологи, не колеблясь, используют понятие социального поведения, что, как мне представляется, уже на уровне самого термина неправомерно сближает животных и людей. Термин «взаимное» представляется в этом контексте более уместным.

      [21] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов.  М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014. (В русском переводе этой книги фамилия автора, в отличие от чаще встречающегося варианта «Де Вааль», пишется «Де Валь».)

      [22] Там же. С.116-117.

      [23] Там же. С.210-211.

      [24] Там же. С.222.

      [25] Там же. С.152.

      [26] Там же. С.180.

      [27] Там же. С.151.

      [28] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. М.: Альпина нон-фикшн, 2014. С.233.

      [29] В приматологии понятие эмпатии несколько отличается от других областей знания, смыкаясь с сопереживанием и базирующимся на нем поведением.

      [30] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С. 121.

      [31] Там же. С.52.

      [32] Там же. С.81-82.

      [33] Там же. С.268.

      [34] Замечу попутно, что «зоологический индивидуализм» — глубоко ошибочное понятие даже независимо от феномена эмпатии. Поведенческая программа животной особи имеет своей миссией сохранение вида, а не особи, поэтому особь в норме ведет себя в собственных интересах, лишь если они совпадают с видовыми. В иных ситуациях особь может действовать совершенно иначе, вплоть до самоубийства.

      [35] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С.70-71.

      [36] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов.  С. 257.

      [37] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С. 328, 330-331.

      [38] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов.  С. 247.

      [39] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С.190.

      [40] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? С. 303.

      [41] Matsuzawa T. Q & A // Current Biology. 2007. Vol. 19. No. 8. P. 311.

      [42] Вааль де Ф. Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных. С.11.

      [43] Пионером здесь еще в средине прошлого века стал К. Иманиши (см. Waal  F. Cultural primatology comes of age // Nature. 1999. Vol. 399. P. 635-636). Сегодня в рамках сложившейся в самостоятельную научную дисциплину культурной приматологии помимо предметной выделяют и другие области культуры высших обезьян.

      [44] Savage-Rumbaugh S., Fields W. M., Segerdahl P., Rumbaugh D. 2005. Culture prefigures cognition in Pan/Homo Bonobos // Theoria. 2005. No.  54. P. 312.

      [45] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? С. 69.

      [46] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. С. 9.

      [47] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С. 232.

      [48] Там же. С. 334.

      [49] Waal F. Dr. Frans de Waal — The Feelings of Animals’, minutes 11-12. https://www.youtube.com/watch?v=nXNjoJtZU6U (дата обращения 03.02.2019).

      [50] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. С.24.

      [51] Matsuzawa T. Q & A. P. 311.

      [52] Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. С.18.

      [53] Там же. С.230.

      [54] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? С.96.

      [55] Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. 1998. № 9. C.93.

      [56] Richardson J. An Interview with Frans de Waal //https://voicesforbiodiversity.org/articles/an-interview-with-frans-de-waal (дата  обращения 03.02.2019).

      [57] Там же.

      [58] Зорина З.А.,  Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами? С.304.

      [59] Обсуждение сложного вопроса о базовых онтологических единицах нижележащих уровней неживой природы – тел микромира и невещественных материальных сущностей (различных полей)  — в данном контексте излишне.

      [60] Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С.15.

      [61] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С. 31.

      [62] Общество возникает как базирующийся на экзогамии межгрупповой союз. Эта гипотеза К. Леви-Стросса остается наиболее принятой и представляется мне верной, хотя и в модифицированном виде. Подробнее см. Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С. 14 — 26.

      [63] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. С.202, 207.

      [64] Подробнее см. Шалютин Б.С. Мораль, право и ложь // Этическая мысль. 2016. Т.16.  № 1. С. 93-111.

      [65] Там же. С.103.

      [66] Концепция, разработанная Г. Куммером, А.Джолли и Н. Хамфри, согласно которой «эволюция интеллекта приматов осуществлялась под давлением социальной, а не физической среды … из-за потребности перехитрить других, распознать тактики обмана, достигнуть взаимовыгодных компромиссов и создать социальные связи, способствующие карьере» (Валь де Ф. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. С. 64-65).

      [67] Шалютин, Б.С. Со-субъектность как основание морального, понятийного и религиозного сознания // Религия, человек, общество: Тезисы сообщений Международного научного религиоведческого Конгресса (Курган, 22-24 сентября 1998 г.) Ч.2. Курган, 1998.

      [68] Подробнее о формах эмпатического познания см. Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познания //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. С. 26-30.

      [69] Пивоваров Д. В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск: Изд-во УрГУ, 1986. С.5.

      [70] Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познания.

    1. О субъектности понятий и неэлиминируемых началах жизни и социальности в когнитивном инструментарии человека

      // Машины. Люди. Ценности: когнитивные и социокультурные системы в потоке времени. Материалы II Международной научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения доктора философских наук, профессора С.М.Шалютина (Курган, 22-23 апреля 2021 г.). — Курган: Изд-во Курганского гос.ун-та, 2021. С. 187-189.

      Аннотация

      Автор показывает, что основополагающая специфически человеческая когнитивная единица, понятие, формируется в рамках эволюции базирующегося на способности непосредственного переживания эмоционального состояния другого субъекта эмпатического познания. Понятие возникает как репрезентант не индивида, а надындивидуального субъекта — постприродной группы, формирующейся в качестве базовой онтологической единицы в постприродном мире.

      Ключевые слова: эмпатическое познание, понятие, постприродный мир, глоттогенез

      On the Subjecthood of Concepts and the Non-Eliminable Foundations of Life and Sociality in the Human Cognitive Toolkit

      Abstract T

      he author shows that the fundamental specifically human cognitive unit, the notion, is formed within the evolution of the empathic cognition, based on the capacity of the direct experience of the emotional state of other . The notion arises as a representative not of an individual subject, but of the supra-individual subject — a postnatural group that is formed as a base ontological unit in the postnatural world.

      Key words: empathic cognition, notion, postnatural world, glottogenesis

      2021 Шалютин Б.С. О субъектности понятий и неэлиминируемых началах жизни и социальности…Скачать

      Текст:

      Банальностью является утверждение о том, что, в отличие от технических систем, у человека его когнитивный инструментарий является результатом эволюции. Однако совсем не очевидно, как именно эволюция формирует этот инструментарий, каким образом она присутствует в самой «ткани» человеческих когнитивных процессов, почему в силу этого последние принципиально невоспроизводимы на базе технических систем. Некоторые существенные моменты, сопряженные с этими вопросами, и будут далее рассмотрены.

      Познание мира осуществляется разными способами, каждый из которых соответствует тому, что именно является предметом познания. Эволюционно первым является сенсорное познание. Иногда его определяют как познание посредством органов чувств, что является тавтологией (латинское sensum — чувство). Между тем, сущность сенсорного познания состоит в том, что это познание телесное (органы чувств – не что иное, как специализированные части тела), то есть познание мира в контексте актуального или потенциального физического взаимодействия с ним. Исторически первыми сенсорными образами, вероятно, были образы препятствий, позволявшие движущимся живым организмам избегать столкновений с внешними телами [1, с. 35-48]. Сенсорное познание – когнитивная система, обеспечивающая поведение живого существа относительно физического мира, иначе говоря – физическое поведение.

      Принципиально иную природу имеет эмпатическое познание, базирующееся на способности субъекта непосредственно переживать чужое эмоциональное состояние как свое собственное. Эмоция – начало, которое порождает действие, поведение, не только энергетически обеспечивая его, но и задавая направленность. Простейшая из эмоций, боль, представляющая собой внутреннее восприятие форсмажорного энергетического выброса организма вследствие разрушения его ткани, не просто энергизирует организм, но и направляет эту энергию на действия, уводящие от болепорождающего фактора или позволяющие его заблокировать. Аналогичным образом, гнев толкает нападать, страх – убегать и т.д. Поэтому эмпатическое вчувствование позволяет прогнозировать поведение.

      Прогноз ситуативного поведения другого на основе непосредственного переживания его эмоционального состояния – когнитивная функция первой, простейшей формы эмпатического познания. Более сложная его форма, так называемый индивидуальный субъектный репрезентант, — это интериоризованный Другой, как бы живущий в моем сознании[1]. Чем ближе он к реальному Другому, тем точнее я могу прогнозировать его поведение, в том числе надситуативное, моделировать через оперирование таким репрезентантом (репрезентантами) разные варианты взаимного поведения, решая задачи, связанные с взаимодействием других со мной и между собой. Мое эмпатическое познание обеспечивает мое взаимодействие не с телом другого человека, о которое я могу, например, удариться при беге, а с этим другим человеком как с субъектом, как с тем, кто сам свободно порождает свое поведение. Эмпатическое познание – когнитивная система, обеспечивающая взаимное поведение субъектов.

      Не только сенсорное, но и обе названные формы эмпатического познания присущи уже

      188

      высшим обезьянам, что и позволяет им выстраивать и реализовывать, например, сложнейшие стратегии борьбы за власть [3]. Однако есть недоступная животным форма эмпатического познания — обобщенный субъектный репрезентант. Она работает в ситуациях, когда человек прогнозирует поведение другого субъекта на основе не личного знания его, а известной ему принадлежности этого другого к некоторой категории людей. Например, в ситуации войны, идентифицируя кого-либо как врага, как своего, как союзника или как представителя нейтральной стороны, я выстрою разные прогнозы его поведения, причем именно вследствие отнесения его к соответствующей категории, а не каких-либо индивидуальных характеристик, которые могут быть мне вообще неизвестны.

      Сенсуализм пытается вывести понятийное мышление из обобщения чувственных данных. Однако оно специфично вовсе не тем, что носит обобщенный характер. способность к обобщению на уровне сенсорного познания – хрестоматийная и общепринятая банальность. Существует даже общеупотребительный термин – обобщенное представление. Обобщенное представление – это некоторая схема, фиксирующая общие сенсорно воспринимаемые свойства всех относящихся к некоторому классу физически сходных предметов. Именно располагая такой схемой, мы идентифицируем (узнаем, относим к некоторому классу) тот или иной чувственно воспринимаемый предмет. Зная, как выглядит лошадь (то есть, имея ее обобщенный чувственный образ), и как выглядит собака, я и различаю их между собой. Рациональное (понятийное) мышление специфично тем, что понятие не несет в себе сенсорного содержания. Однако, как писал видный российский философ Д.В. Пивоваров, «сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно… всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно наглядным…»[4, c.5]. Понятия действительно возникают посредством обобщения, однако обобщения в когнитивной системе не сенсорного, а эмпатического познания. Дело в том, что упомянутый обобщенный субъектный репрезентант обладает всеми признаками понятия, то есть, иными словами, он и есть понятие. Слова «враг», «союзник» из приведенного выше примера, как и любые подобные им, то есть выражающие некоторую обобщенную модель ожидаемого поведения, могут служить «строительным материалом» для вербального выражения силлогизмов, индуктивных умозаключений или умозаключений по аналогии, вообще для любых форм логического (понятийного, рационального) мышления. Первичные понятия – это именно обобщенные субъектные репрезентанты, возникшие в период, когда матрица человеческого мировосприятия приписывала статус субъектности всему существующему. Солнце или, например, ветер могли восприниматься в качестве друга или врага в зависимости от их «поведения». Начало преодоления этой матрицы мы фиксируем только в философии Демокрита. Однако, утратив свою «одушевленность» бывшие обобщенные субъектные репрезентанты не утратили своей онтологии, своего способа существования в когнитивной системе познающего субъекта.

      Обобщенные субъектные репрезентанты сформировались не в результате самостоятельного, автономного развития познавательной сферы наших предков в силу собственной логики этого развития. Их возникновение было связано с эволюцией постприродного[2] мира, в котором биологический вид утрачивает статус базовой онтологической единицы, поскольку теперь системообразующее поведение фиксируется не генетически, а культурно, и в рамках одного вида возникает сущностное поведенческое разнообразие. Соответственно, здесь формируются онтологические единицы нового типа – постприродные сообщества, в рамках каждого из которых воспроизводятся и развиваются сложнейшие уникальные культурные комплексы. Эти сообщества, таким образом, выступают как надындивидуальные субъекты. Соответствующий обобщенный субъектный репрезентант содержит прогноз поведения того или иного надындивидуального субъекта как целого, а также любого принадлежащего к нему индивида.

      К формированию оперирования обобщенными субъектными репрезентантами (иначе говоря, к понятийному мышлению) непосредственно примыкает еще один важный момент. Доступные животным формы эмпатического познания и у самих животных, и у людей соотносятся с индивидуальными субъектами, субъектность каждого из которых неразрывно и естественным образом связана с конкретной сенсорно фиксируемой телесностью. Образ тела другого субъекта выступает оболочкой, представляющей самого скрывающегося за телом субъекта: если я вижу знакомого мне человека, то вслед за его обликом в моем сознании актуализируется соответствующий субъектный репрезентант. Однако обобщенный субъектный репрезентант не связан естественным образом с какой-либо телесной оболочкой. Выступающие в качестве надындивидуальных субъектов постприродные сообщества сенсорно не фиксируемы, а телесность входящих в них индивидов может не отличаться от индивидов из других сообществ и не коррелирует каким-либо определенным образом с поведением. Соответственно, когнитивная

      189

      репрезентация (представленность) постприродных надындивидуальных субъектов возможна только на базе искусственных физических сущностей – тел искусственных конвенциональных знаков. Такими знаками исходно могут выступать фиксируемые на теле индивида символы (известное антропологам искусственное шрамирование, более простые раскраска, одежда и т.п.), ровно так же, как это имеет место, скажем, у футбольных болельщиков, представителей молодежных или иных субкультур. Среди современных охотников-собирателей имеет место практика, когда «другим группам… категорически запрещено приближаться к тем местам, кото­рые имеют отношения к культовому тотемизму группы (это могут быть пещеры, стены которых разрисованы охрой или кровью, а также конкрет­ные скалы, деревья, водные источники и т.д.)» [6, c.341]. Нельзя исключить, что подобного рода разметка территории, закрепляющая ее за теми или иными надындивидуальными субъектами, могла использоваться и в постприродном мире. Таким образом, формирование понятийного мышления требует формирования системы искусственных знаков. Возникновение самого механизма порождения таких произвольных знаков, их конвенционального закрепления и функционирования является важнейшим фактором становления языка в том смысле слова, в котором мы применяем этот термин по отношению к людям.

      СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

      1. Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. Курган: Изд-во Зауралье, 2002 г.
      2. Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познания //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. С. 26-30.
      3. Валь Ф. де. Политика у шимпанзе: Власть и секс у приматов. М.: Изд.дом Высшей школы экономики, 2014.
      4. Пивоваров Д. В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск: Изд-во УрГУ, 1986.
      5. Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становле­ния общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С. 14‒26.
      6. Панов Е.Н. Эволюция социальной организации // Этология человека на пороге XXI века / Под ред. М.Л. Бутовской. М.: Старый Сад, 1999.  С.322- 372.

      [1] Подробнее о формах эмпатического познания см.[2].

      [2] Постприродный мир – самостоятельная, существовавшая в течение нескольких миллионов лет ступень эволюции, отличающаяся от природной не просто наличием культуры, характерной уже для высших животных, но превращением ее в системообразующее основание этого мира, который, однако, еще не являлся обществом, сформировавшимся, по мнению автора, лишь несколько десятков тысяч лет назад.