Персональный сайт Бориса Шалютина — философа, профессора, автора научных и публицистических работ

Рубрика: Без рубрики

  • Об объективных предпосылках кибернетики и ее перспективах 

     // Кибернетика и диалектика. М.: Наука, 1978. С. 20-40.

    Шалютин С.М. Об объективных предпосылках кибернетики…Скачать

  • Фундаментально-научное образование как фактор социально-экономического и культурного развития области

    //Стратегия приоритетного развития социальной сферы региона. – Всероссийская научно-практическая конференция. Сборник научных трудов. – Курган: Кур-ганский филиал ИЭ УрО РАН, 2004. С. 83-86.

    Аннотация

    В статье рассматривается роль фундаментально-научного образования в социально-экономическом и культурном развитии региона. Обосновывается приоритет фундаментальной науки как основы технологического развития и источник нового знания для прикладных наук. Показана взаимосвязь между развитием территории и усложнением структуры ее образовательной системы, высшей ступенью которой выступает классическое университетское образование. На примере Курганской области раскрывается значение университета и подготовки специалистов в области фундаментальных наук для формирования региональной среды, способной создавать, воспринимать и внедрять новые знания и технологии. Анализируется также соотношение фундаментальной и педагогической подготовки в системе высшего образования.

    Ключевые слова: фундаментальная наука, высшее образование, классический университет, региональное развитие, социально-экономическое развитие, технологическое развитие, Курганская область.

    Fundamental Scientific Education as a Factor of Socioeconomic and Cultural Development of a Region

    Abstract

    The article examines the role of fundamental scientific education in the socioeconomic and cultural development of a region. It substantiates the priority of fundamental science as the basis of technological development and a source of new knowledge for applied sciences. The relationship between regional development and the increasing complexity of the educational system is demonstrated, with classical university education representing its highest level. Using Kurgan Region as an example, the article reveals the importance of universities and fundamental science training for creating a regional environment capable of generating, absorbing, and implementing new knowledge and technologies. The relationship between fundamental scientific and teacher education in the higher education system is also examined.

    Keywords: fundamental science, higher education, classical university, regional development, socioeconomic development, technological development, Kurgan Region.

    2004 Шалютин Б.С. Фундаментально-научное образование как фактор…Скачать

    Текст:

    Сфера образования в массовом сознании населения страны продолжает оставаться «потребляющей», но не «производящей». Этот образ воспроизводится СМИ и многими политиками. К сожалению, и представители самой сферы образования, в том числе высшего, часто осознают себя в этом же качестве.

    Как ни странно, и обществом, и властью трудно воспринимается простой факт: уже несколько десятилетий главной движущей силой развития человечества стала наука. Именно страны,  сумевшие интегрировать  в свою экономику научно-техническую революцию, процветают и имеют наиболее высокий уровень жизни. Важнейшей чертой

    84

    НТР является радикальное сокращение временного отрезка от достижений фундаментальной науки к их воплощению – через посредничество прикладных наук – в практику. Поэтому приоритетное отношение к науке – важнейший рычаг, при помощи которого можно существенно ускорить развитие, как на уровне страны, так и на уровне региона, области.

    Прикладная наука черпает свое содержание из фундаментального знания разного уровня. Можно и сегодня получать новое техническое знание и воплощать его в конкретный производственный продукт, не выходя за рамки школьной физики. И это, кстати, совсем не бесполезно. Однако ясно, что генеральная линия развития прикладных наук лежит в иной плоскости – в плоскости применения новейших достижений наук фундаментальных. Завтрашние технологии – те, которые используют сегодняшние фундаментальные открытия. Фундаментальная наука —  первична, и потому должна быть основным приоритетом.

    Каждому понятно, что необходимым условием развития науки является глубокое образование. Общая логика развития образования на той или иной конкретной территории такова. Сначала появляется общее образование и начальное профессиональное, затем – среднее профессиональное, далее – профильное высшее и, наконец, высшее академическое, то есть классическое университетское, образование. Это вполне понятно: сначала идет подготовка кадров наименее квалифицированных профессий. Специалисты более высокой квалификации рекрутируются извне. Затем, если территория развивается прогрессивно, потребность в кадрах более высокой квалификации усиливается и стимулирует организацию соответствующих учебных заведений. Если же территория находится в состоянии стагнации – застывает и структура образования. Таким образом, динамика структуры образования территории – достаточно точный индикатор общего развития региона.

    С этой точки зрения, сфера образования в Курганской области развивалась нормально. И появление у нас классического университета 8 лет назад было совершенно не случайно. На поверхности можно было усмотреть за этим чьи-то амбиции. Но и амбиции возникают не на пустом месте. Главное – что организация университета соответствовала общей логике развития региона.

    Правильность принятого тогда решения подтверждается и тем, что сегодня почти все субъекты РФ имеют классические университеты. Приятно отметить: в нашей области раньше многих других пришло понимание того, что сегодня классический университет — атрибут субъекта федерации. Очень важно понять: если новое знание создается где-то, то там оно и внедряется в первую очередь. Пока мы не станем крупномасштабными производителями нового знания, мы будем плестись в хвосте, то есть будем субъектами только по названию, что опасно.

    Довольно часто приходится слышать мнение: для чего Курганской области столько университетских физиков (химиков, математиков,

    85

    биологов и т.д.)? Нам надо готовить учителей, которых не хватает. Этот тезис широко распространен и многих убеждает. Поэтому его следует проанализировать.

    Во-первых, учителей, действительно надо готовить. Учитель – очень сложная профессия. Суть ее, говоря очень коротко, в том, чтобы знания и умения, которые уже исторически стали элементарными, сделать элементарными для нового поколения. Законы, которые когда-то открылись гению Ньютона, одного из величайших ученых человечества, сегодня изучают в девятом классе – это заслуга педагогики. Те, кто думает, что учительское дело не слишком сложно, просто неумны. К сожалению, на первом этапе существования университета была допущена грубейшая ошибка – университетские специальности вводились вместо учительских. Хорошо, что прекрасные традиции подготовки учителей, наработанные за десятилетия существования Курганского пединститута, не успели нарушиться необратимо. Сейчас мы создали педагогический факультет и в этом году впервые после длительного перерыва возобновляем прием на первый курс на учительские специальности. Хочу подчеркнуть, что эти решения были собственной инициативой университета, исходящей из понимания важности подготовки учителей для области.

    Но кроме «во-первых», есть еще и «во-вторых». Учитель – транслятор знаний. Но – не создатель. Более того, он транслятор давних, порою многовековых, знаний. Учитель физики (химии, биологии и т.д.) должен владеть самыми передовыми технологиями в области трансляции соответствующих знаний. Но современную физику (химию…) он просто не знает. Его этому не учат. Его учат другому нужному и важному делу.

    Этому не учат не только учителя, но и инженера, агронома и т.д.  Современной науке учат исключительно в классическом университете. В этом его функция и состоит. В прикладных вузах учат по преимуществу уже освоенному соответствующей прикладной областью содержанию фундаментального знания. Сегодня технологические прорывы исходят, как правило, от фундаментальной науки и реализуются совместно с наиболее подготовленными «прикладниками». Конечно, создателями качественно новых технологий становятся единицы. Но современный уровень наукоемкости новых технологий таков, что их понимание, а значит и внедрение практически невозможно без специалистов именно в области фундаментальных наук. Поэтому, если брать функциональную сторону вопроса – прагматическую пользу для области, – то выпускники фундаментально-научных специальностей университета призваны формировать среду, в том числе инфраструктуру, способную к созданию, восприятию и развитию качественно нового социально-экономического и культурного пространства в области.

    В заключение хочется отметить, что сказанное может показаться очень отвлеченными размышлениями, слабо связанными с нашими реалиями. Это – если мыслить провинциально. До тех пор, пока мы не перестанем мыслить провинциально, мы не перестанем быть провинцией.

  • Место студента как потребителя в СМК высшего образования

    //Качество высшего образования и подготовки специалистов к профессиональной деятельности. Труды международного симпозиума 9-11 ноября 2005 г., г. Москва. Изд-во ТПУ, Томск 2005. С. 171-173.

    Аннотация

    Философия TQM или стандартов ISO 9000:2000  выступает применительно к образованию  как нормальная редукционистская программа: очевидны и несводимость, и продуктивность. Отправной пункт для построения СМК в духе этой философии — ответ на вопрос о субъекте и предмете потребления. В докладе обосновывается мысль, что по отношению к выпускнику вуза потребителем выступает общество. Выпускник (специалист) как продукт формируется в результате собственной деятельности студента по освоению содержания образования. Функция вуза по отношению к студенту – оказание образовательных услуг. Последние определяются как предоставление студенту возможности освоения содержания образования и организация этой деятельности. При этом способность вуза удовлетворять различные не связанные с образованием потребности студента искажает оценку качества образовательных услуг в первичных результатах мониторинга студентов вуза, из чего следует необходимость последующей коррекции. В докладе указываются направления потребительского мониторинга студентов и обосновывается необходимость их воспитания как потребителей.

    The place of the Student as a Consumer in the System of Quality Management

    Abstract

    The philosophy of TQM or ISO 9000:2000 standards in relation to education is a normal reduction programme, so inability to find a complete resolution and productivity are apparent. An answer to the question concerning the subject and the object of consumption is a starting point for constructing the system of quality management in the spirit of this philosophy. The report provides grounds for the idea that the society acts as a consumer in respect to the graduate of an institution of higher education. The student (specialist) as a product is formed as a result of mastering the content of education. Rendering educational services is a function of the higher education institution in respect to the student. The services are defined as provision of the student with opportunities that enable him to master the content of education as well as organization of this activity. The ability of the institution to meet the student’s demands that are not related to education distorts the quality assessment of educational services in primary results of the monitoring of university students, and this brings about a necessity to have further correction. The report points out directions for consumption monitoring of students and gives grounds for rearing them as consumers.

    2005 Шалютин Б.С. Место студента как потребителя в СМК высшего образования Скачать

    Текст:

    В образовательном сообществе часто высказывается мнение, что проблема качества образования несопоставимо глубже и сложней, чем методология TQM или ISO. Полемизировать с этой позицией, сформулированной в столь общем виде, было бы абсурдно. Она легко аргументируется и попросту банальна. Конституирующая социоисторическая функция образования – трансляция культуры от поколения к поколению – не может быть исчерпывающим образом переведена в систему категорий, в основе которой лежит потребление (как обстоит дело в философии TQM и в базирующихся на ней стандартах качества ISO 9000:2000). Когда в полемическом задоре сторонники и практики СМК доказывают обратное, они стремятся доказать слишком многое. Как известно, кто доказывает слишком многое, не доказывает ничего.

    Однако когда скептики и противники СМК – которых много – интерпретируют несомненное утверждение о несводимости   проблемы качества образования к методологии TQM как аргумент в свою пользу, их позиция совершенно несостоятельна – и по той же причине доказательства слишком многого. Методология TQM применительно к образованию, в том числе высшему, представляет собой нормальную продуктивную редукционистскую программу. Ситуация аналогична, например, изучению жизни с физико-химических позиций. Ясно, что биологическое знание не может быть исчерпывающим образом переведено на  язык физики или химии, но отрицание – в духе Лысенко – продуктивности последних в познании живого есть безграмотность.

    172

    Построению СМК в вузах должен предшествовать ответ на вопрос: кто потребитель? Причем в данном случае вопрос о субъекте потребления неразрывно связан с вопросом о предмете потребления: что потребляется? Ответы на них отнюдь не очевидны, и выбор того или иного варианта фактически определяет структуру СМК.

    Как известно, ряд российских вузов, включая некоторых лидеров в создании систем менеджмента качества образования, определили для себя в качестве единственного потребителя студента. Эта позиция не выглядит теоретически проработанной, ибо теоретическое осмысление должно начинаться с понятия потребителя.

    Существует ряд характеристик, совокупность которых выступает необходимым и достаточным условием квалификации субъекта как потребителя. Субъект должен иметь потребность в каком-либо товаре или услуге, осознавать ее и  предпринимать действия, направленные на их получение. Экономисты, как правило, указывают также на факт покупки товара или услуги. Последнее не бесспорно, но, во всяком случае, покупка является если и не необходимым, то достаточным основанием для трактовки субъекта как потребителя, т.к. свидетельствует о наличии осознаваемой потребности и представляет собой действие, направленное на ее удовлетворение.

    Из сказанного вытекает, что применительно к образованию потребитель является распределенным. Прежде всего, очевидно, что потребителем выступает общество[1], поскольку оно имеет потребности в отношении вуза и финансирует их удовлетворение (прямо или косвенно). Спектр этих потребностей достаточно широк: от, например, обеспечения занятости молодежи до подготовки высококвалифицированных специалистов, которая нас здесь и интересует.

    Принципиально важен тот факт, что  специалист является продуктом деятельности не только вуза, но и самого студента. Деятельность студента есть освоение содержания образования. Вуз не может выполнить ее за студента, а студент не может стать специалистом иначе, чем через нее. Функция вуза есть предоставление студенту возможности освоения содержания образования и организация этой деятельности. Именно ее и следует определить как образовательные услуги – понятие, получившие распространение, но не имеющее сколь-нибудь широко принятого определения. Формой получения образовательных услуг является деятельность студента по освоению содержания образования. Таким образом, студент – и только студент, а не его родители, общество и т.д. – может быть  субъектом потребления образовательных услуг.

    Итак, возможность квалификации студента как потребителя образовательных услуг не вызывает сомнения. Это обстоятельство является основанием для организации системного мониторинга студенческой аудитории с целью оценки качества образовательных услуг. Однако для того, чтобы грамотно интегрировать фигуру студента в работу СМК вуза, надо учитывать ряд важных моментов.

    Во-первых,  вуз удовлетворяет множество других потребностей студента: социальный статус, круг общения, диплом и т.д., причем здесь еще широкое поле индивидуальных вариаций. Это обстоятельство накладывает чрезвычайно значительную печать на характер получаемой в результате мониторинга первичной информации.

    Во-вторых, далеко не каждый студент может рассматриваться как  потребитель образовательных услуг. Отнюдь не исключителен случай, когда студента заставляют учиться, а он всеми силами пытается от этого уйти: у него нет потребности в образовательных услугах, а минимальные действия, предпринимаемые им для сохранения в вузе, обусловлены тем, что вуз удовлетворяет его другие потребности. Причем пытаться сохраниться в вузе он может, например, через подкуп, разного рода давление или иными никак не связанными с образованием способами.  В этом случае он выступает потребителем образовательных услуг в такой же степени, как пудель потребителем услуг парикмахера или дерево потребителем услуг лесоруба.

    В силу отмеченных моментов становится ясно, что недифференцированный мониторинг студенческой аудитории под углом зрения их удовлетворенности оказываемыми образовательными услугами может давать совершенно искаженную оценку качества образовательных услуг, а опирающиеся на него управленческие воздействия могут вести не к повышению качества, а наоборот. Отсюда следует,

    173

    что СМК должна предполагать развернутую, хорошо обоснованную социологически и психологически, процедуру интерпретации первичных данных.

    Не менее важно, насколько студент, добросовестно учащийся и заинтересованный в мониторинге, способен оценить качество образовательных услуг. В силу своего положения лишь становящегося специалиста рядовой студент, даже старших курсов, как правило не может адекватно оценить качество содержания образования. В то же время можно выделить ряд аспектов, которые студент оценить может, причем, как, в частности, показывает опыт Курганского государственного университета, иногда – как никто другой. Первая группа касается деятельности преподавателей. Она включает блоки а) методических характеристик; б) добросовестного отношения к работе; б) отношения к студенту как потребителю образовательных услуг. Вторая группа включает показатели, характеризующие организационную  сторону учебного процесса (качество и соблюдение расписания занятий, сессий и т.п.). Наконец, третья группа представляет собой лицензионные и аккредитационные показатели, спроецированные на отдельного студента (например, наличие нормативного количества учебной литературы еще не гарантирует автоматически ее доступности студентам, т.к. есть факторы режима работы, расположения и др.).

    В заключение отмечу, что СМК требует системной и целенаправленной работы по формированию, воспитанию студента как потребителя образовательных услуг. В частности, это означает необходимость доведения до студента нормативной и иной информации, определяющей совокупность его потребительских прав.

    [1] Понятно, что само общество выступает как дифференцированный потребитель. Однако более подробное рассмотрение этого обстоятельства выходит за рамки настоящего доклада.

  • «Grundpakt» вместо «grundnorm»или к вопросу об основании юридического

    //Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 2. 2006. № 3 (7). С. 76-84.

    Аннотация

    В статье предлагается концепция происхождения юридического как особого механизма социальной регуляции. Его возникновение связывается с переходом от обособленно-родовой организации к надродовым отношениям, в которых возникает необходимость устойчивого регулирования взаимодействия противостоящих субъектов. Обосновывается тезис о том, что историческим основанием юридического выступает первичный межродовой договор — grundpakt, конституирующий взаимное доверие, равенство сторон и готовность соблюдать достигнутые соглашения. Показано, что из grundpakt логически вытекает презумпция суда как рациональной процедуры разрешения конфликтов. Особое внимание уделяется дуально-родовому браку, рассматриваемому как первая исторически устойчивая форма общественного договора, включавшая механизм взаимного заложничества и тем самым имманентную силовую гарантию исполнения обязательств. В отличие от нормативистского понимания права, основание юридического связывается не с системой позитивных норм и не с государством, а с договорной организацией отношений между свободными субъектами.

    Ключевые слова: grundpakt, grundnorm, юридическое, договор, справедливость, дуально-родовая организация, право, суд, залог, естественное право, Кельзен, Рикёр.

    “Grundpakt” Instead of “Grundnorm”, or On the Foundation of the Juridical

    Abstract

    The article proposes a conception of the emergence of the legal as a specific mechanism of social regulation. Its origin is associated with the transition from separate kin-based communities to supra-kin relations, in which stable regulation of interactions between opposing subjects became necessary. The author argues that the historical foundation of the legal is an initial inter-kin agreement — Grundpakt — constituting mutual trust, equality of the parties, and their readiness to comply with agreements. It is shown that the Grundpakt logically entails a presumption of adjudication as a rational procedure for resolving conflicts. Particular attention is paid to dual-kin marriage, regarded as the first historically stable form of the social contract, incorporating mutual hostage-taking as a mechanism and thus an immanent coercive guarantee of compliance. In contrast to a normativist understanding of law, the foundation of the legal is located not in a system of positive norms or in the state, but in the contractual organization of relations between free subjects.

    Keywords: grundpakt, grundnorm, contract, justice, dual‑clan organisation, law, court, pledge, natural law, Kelsen, Ricœur.

    2006 Шалютин Б.С. «Grundpakt» вместо «grundnorm» или к вопросу об основании юридического — для сайтаСкачать

    Текст:

    В данной статье я попытаюсь предложить вариант ответа на вопрос «Как могло бы сформироваться юридическое?» Разумеется, предложенная ниже логическая конструкция сформировалась в процессе взаимодействия определенных теоретических представлений с данными историко-юридического, общеисторического, антропологического, этнологического происхождения. Однако я не претендую на то, что данная модель воспроизводит реальный исторический процесс. Напротив, история, конечно, нигде и никогда не могла идти столь жестко и схематично. В то же время, очень может быть, что эта схема в какой-то мере соответствует реальной логике истории, и в этом смысле могла повторяться сотни и тысячи раз в самых разных модификациях, а в чем-то повторяется и в наши дни. Поэтому в качестве иллюстративного материала я считаю возможным, излагая принципиальную схему, обращаться к разного рода фактическим данным.

    Возможно, построение статьи показалось бы более строгим, если бы с самого начала было дано некоторое определение юридического, а далее рассматривался его генезис. Однако подходов к определению юридического слишком много, и неприемлемость произвольного определения привела бы к обширному логико-терминологическому обсуждению. Поэтому я построил изложение иначе. Я покажу, как в ходе истории могло формироваться нечто такое (механизм регуляции поведения, система отношений и т.п.), что обладает сущностным сходством со всем, что сегодня называют юридическим. Мы пойдем, таким образом, от генезиса юридического к выявлению его конституирующих характеристик.

    Становление человеческого мира имело место в ходе процесса, который сегодня обычно называют антропосоциогенезом. Основное содержание его заключалось в трансформации животной общности, ведущие механизмы обеспечения устойчивости которой были заданы генетически, в группу, устойчивость которой обеспечивалась способами, генетически не заданными. Эти способы, вырабатывавшиеся сменявшими друг друга поколениями членов группы и дававшие преимущества в сравнении с конкурирующими группами, обрели собственную логику развития и трансформировали «под себя» саму биологию их носителей, образовав, в конечном счете, современного человека.

    Первую типологическую собственно человеческую группу принято обозначать как род. Обеспечение устойчивости рода – небольшой группы в два-три десятка человек – имело два аспекта. Первый – трансляция сквозь смену поколений самого способа организации рода. Ключевую роль в выполнении этой функции играли разнообразные сакральные механизмы, а также язык, материальная культура и т.п. Второй – сохранение конкретного множества людей, составлявших группу в конкретный момент времени. Здесь основным механизмом выступало психоэмоциональное взаимопроникновение, сопереживание членов группы. Как мне уже приходилось писать, уровень этого эмоционального единения «был столь высок, что приводил к формированию как бы единой родовой души, единой родовой психики. Существовало мощнейшее МЫ, НАШИ и т.п. Сплоченность МЫ была столь велика, что превращала первичную группу фактически в единый супер-организм[1]. Внешнее посягательство на другого члена рода было равносильно посягательству на себя» [21, 81-82].

    Ни о каких юридических отношениях внутри этой группы говорить не приходится. Уместно напомнить, что и сегодня, хотя юридическое начало в той или иной мере проникло почти во все клеточки современного человечества (кроме, может быть, единичных изолятов), в ряде культур его статус весьма невысок, причем речь идет не только, например, об Африке, но и о  древнейших развитых дальневосточных культурах – японской и китайской. Как отмечают исследователи, «в отличие от Запада народы этих стран не склонны верить в право как средство обеспечения социального порядка и справедливости… Строго очерченные решения, которые дает право, связанное с ним принуждение – все это встречает крайнее неодобрение. Здесь исходят из того, что социальный порядок должен охраняться по преимуществу методами убеждения, техникой посредничества, самокритичными оценками поведения, духом умеренности и согласия» [8, 354]. Здесь «законы не являются нормальным средством решения конфликтов между людьми» [8, 356]. «Традиционная китайская концепция не отрицает права, но полагает при этом, что оно хорошо для варваров, для тех, кто не заботится о морали, … для иностранцев, которым чуж-

    77

    да китайская цивилизация. Китайский же народ прекрасно обходится и без права. Он… регулирует межличностные отношения… следуя не праву, а соглашению и гармонии. Эту гармонию легко восстановить благодаря тому, что китайцы воспитаны так, что ищут причины конфликта не в злой воле или неспособности противника, а в своих собственных ошибках, нерадении, оплошности» [8, 356-7]. «Конфуцианская Азия предпочитает равенству идеал сыновних отношений, образуемых внимательным покровительством и уважительным подчинением» [1, 256]. «Главное для японцев – нормы поведения…установленные для каждого вида человеческих отношений традицией и основанные… на чувстве привязанности…, которое объединяет индивидуумов в их отношениях… Жертва несчастного случая, смирившись со своим несчастьем, откажется от обращения в суд для реализации своего права и с благодарностью примет вместе с извинениями скромное возмещение, которое виновник поспешит предложить пострадавшему» [8, 374]. В традиционных африканских обществах в случае конфликта «задача видится в большей мере в полюбовном примирении заинтересованных лиц, чем в установлении прав» [8, 379]. Здесь нет стремления «дать каждому «то, что ему причитается». В африканской среде «справедливо[2]» прежде всего то, что обеспечивает сплоченность группы и восстанавливает согласие и взаимоотношения между ее членами» [8, 379].

    Я привел эти цитаты, разумеется, не с целью отождествления современных африканских или тем более дальневосточных обществ с примитивными родами. Мне хотелось подчеркнуть следующий важный момент: юридическое начало не работает там, где доминируют «сыновние отношения», единение на основе «чувства привязанности», стремление к полюбовному миру и т.п. В то же время, оно признается как механизм регулирования отношений с теми субъектами, которые находятся за пределами группы, строящейся на базе «гармонического слияния», за пределами круга «своих», «наших», множества «мы».

    Тысячи работ обсуждают проблему соотношения права и морали. При этом удивительным образом остается незамеченным одно из важнейших, а скорее – важнейшее, основополагающее, различие. Мораль действует только в кругу «своих», между «своими», тогда как право работает только в отношениях между противостоящими друг другу субъектами[3].

    Обнаружить это различие сложно в силу того, что в современном развитом обществе значительная часть людей выступает по отношению друг к другу одновременно и как свои – в одних аспектах, и как чужие – в других. Применительно к «доисторическим» людям локализация морали собственной группой – кругом «своих» – неоднократно отмечалась, например, в этнографической литературе[4]. Однако такое ограничение – не особенность архаичной морали, а ее имманентное свойство, становящееся неочевидным в развитых обществах в силу трансформации круга своих, размывания и усложнения его границ. Экспликации этого различия морального и юридического в известной мере препятствовал и авторитет великого Канта, сместившего моральное начало от живых, чувствующих людей, с плотью и кровью, в сторону «всеобщего закона поведения». Сопереживание, сострадание – вот основа морали. Моральные нормы суть обобщение опыта сопереживания и соответствующего поведения.  Мир морали структурируется полярностью добра и зла, а добро по отношению к кому-либо есть не что иное, как бескорыстная устремленность на то, чтобы ему не было плохо, а было хорошо. И ничего другого, кроме непосредственного сопереживания, когда мне больно, если больно ему, ибо между нами существует соединяющая нас в единое целое эмоциональная, сопереживательная, связь, ничего другого не может лежать в основе этой бескорыстной устремленности. Рациональный компонент в морали сугубо надстроечен, и если изъять из-под него сопереживательный фундамент, человек как моральный субъект превратится в калькулирующего робота, находящегося вне морали.

    Юридические отношения, предполагающие стремление «дать каждому «то, что ему причитается»» внутри первобытного рода возможны так же, как иск о возмещении ущерба или требование наказания со стороны левой руки по отношению к правой, поранившей ее при заточке карандаша. Иное дело – межродовые отношения.

    Выдающийся современный русский ученый Ю. Семенов выделяет три типа норм, существовавших в доклассовом обществе. При этом два из них – моральные нормы и табу – действовали только в пределах рода [19, 10]. Что касается третьего типа норм, то они возникли как инструмент регуляции межродовых отношений. Семенов показывает, что изначально в случае межродового конфликта, вызванного, например, убийством члена рода кем-либо из другого рода, единственно возможным ответом была кровная месть. Далее он пишет:

    «Кровная месть могла вызвать ответную кровную месть и положить начало бесконечной череде убийств, которая в свою очередь могла привести к гибели обоих враждующих коллективов. Возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона (от лат. talioni — возмездие). Он заключался в том, что ответный ущерб должен быть равен инициальному ущербу: око за око, зуб за зуб, смерть за смерть. В таком случае конфликт считается исчерпанным, вражде приходил конец. Теперь потерпевшая сторона не имела права на возмездие. Если же она попыталась совершить ответные действия, то развертывался новый конфликт, снова возникала вражда. Так начало одновременно формироваться и понятие, и чувство справедливости. Когда одна сторона нанесла ущерб другой, произошло нарушение справедливости. Справедливость должна быть восстановлена. Самый первый способ ее восстановления — нанесение обидчику или обидчикам адекватного ущерба. Понятие справедливости было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в право, где сохранило свое значение… В результате возникла новая форма регулирования отношения между людьми, отличная как от табуитета, так и от морали. Именно ее и принято называть обычным правом» [19, 11].

    Приведенный фрагмент заслуживает внимания и комментариев в ряде отношений. Прежде всего, Ю. Семенов не утверждает, как может показаться, что принцип талиона, формирующийся в межродовых отношениях, есть начало юридического. Категорию юридического он вообще не использует. Что касается общего понимания права, то здесь Ю. Семенов воспроизводит жестко

    78

    этатистскую позицию: «Властная воля есть воля государства, которое является ее носителем. Эта воля фиксируется в нормах, которые именуются правовыми, и совокупность которых образует право. Право есть воля государства… Силой, при помощи которой воля государства навязывается его подданным или гражданам, являются особые его органы — отряды вооруженных людей (полиция, милиция, армия). Именно эта сила стоит на страже правовых норм» [19, 4].

    Было бы неуместным полемизировать с Ю. Семеновым относительно общей природы права и насильственно включать его в поле вековых теоретико- и философско-правовых дискуссий. Не этот вопрос находится в зоне его исследовательского интереса. Его авторская новация здесь заключается в четкой демаркации и выделении особого нормативного пространства, которое он предлагает называть обычным правом, отличного от морали и табуитета. Специфику норм обычного права он видит в следующем: по происхождению и первоначальному применению они являются межродовыми; в основе их лежит принцип талиона (можно сказать, что формирование обычного права и есть формирование этого принципа); формирование обычного права неразрывно связано с формированием понятия и чувства справедливости. Справедливость при этом описывается «апофатически»: нанесение ущерба есть ее нарушение. Кроме того, начало справедливости переходит из обычного права в собственно право. Вопрос об отношении обычного права и собственно права Семеновым не рассматривается. Наличие преемственности по параметру справедливости не означает того,  что обычное право входит в объем понятия права. Аналогично, из того, что, согласно марксизму, коммунизм наследует от капитализма общественный характер производства, марксисты не выводят, что капитализм – исторически первая разновидность коммунизма.

     Однако двинемся дальше. Семенов говорит, что в связи с опасностью гибели враждующих коллективов «возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона». На мой взгляд, за этой фразой скрывается колоссальная по своей значимости проблема. Из самого факта необходимости в чем-либо, это что-либо автоматически не появляется. Человеку, отравленному ядом, необходимо противоядие. Но его может не быть в принципе, и тогда человек погибает. Почему этого не произошло с человечеством? Почему и как стало возможным установление неких правил, позволивших человечеству выйти из гибельного тупика?

    Прежде чем ответить на эти вопросы, следует попытаться реконструировать «исходный пункт» — характер межродовых отношений до установления «правил игры». Разумеется, ни о каком фактическом обосновании такой реконструкции не может быть и речи, причем, видимо, не только сегодня, но и никогда. Она может быть чисто логической и опирающейся на интерпретации неких гораздо более поздних фактов.

    Первичные роды были эффективными онтологическими единицами, поэтому их количество росло. Хотя ситуативные конфликты могли вспыхивать всегда, доминирование человека над другими живыми существами долгое время позволяло родам вести относительно мирное сосуществование за счет освоения новых пространств. Критическая плотность конфликтов должна была возникать с заполнением людьми пригодных для обитания территорий. В этих условиях роды неизбежно становились смертельными врагами по отношению друг к другу. При взгляде изнутри какого-либо рода, любой чужой род – самая опасная внешняя объективная реальность. Чужим нужны те же блага, при этом они опасней любого зверя, поскольку умней и, в свою очередь, видят в нас опаснейших конкурентов, подлежащих — если это возможно — устранению. Чужие, таким образом, есть источник страшной опасности, это сила, которую можно остановить только силой. Поэтому «род роду волк»; «война всех против всех»; стремление к уничтожению конкурирующего рода «под корень», до последнего человека – таким, по-видимому, и был искомый «исходный пункт».

    Не надо быть глубоким знатоком истории социальной мысли, чтобы обнаружить почти тождество приведенного описания «естественному состоянию» Т. Гоббса, по сути, с единственным отличием: субъектами «войны всех против всех» здесь выступают не индивиды, а роды. В отличие от Ю. Семенова, Т. Гоббс предлагает ответ на вопрос о механизме выхода из «естественного состояния» – это общественный договор, сама возможность которого, впрочем, Гоббсом не обсуждается и видится ему чем-то само собой разумеющимся, когда люди руководствуются рациональным «стремлением избавиться от бедственного состояния войны» [5, 129]. Корректировка в отношении субъектов, взаимодействовавших в рамках «естественного состояния», позволяет осуществить «новое издание» модели общественного договора, что в первом приближении и было сделано мною год назад. В рамках построения этой модели, в частности, выдвигался и обосновывался тезис о том, что юридическое начинается как раз с этого межродового общественного договора, который – как я попытался показать – подпадает под понятие юридического закона [21]. Однако я также не ставил вопрос о том, каким образом оказался возможен такой договор.                                                                   

    Итак, с одной стороны, внутри рода «человек человеку брат», с другой стороны – война, ненависть, страх, месть – вот характеристики «естественного состояния» межродовых отношений. Каким образом из этого состояния мог быть сделан шаг в сторону какого-то договора, устанавливающего некую справедливость?

    Оригинальный характер такой постановки вопроса отнюдь не означает  отсутствия каких бы то ни было идейных предпосылок для ответа на него. Очень важными представляются плодотворные размышления в близком проблемном поле П. Рикёра, одного из крупнейших современных мыслителей, немало способствовавшего возвращению основополагающих юридических вопросов в общее русло развития фундаментального гуманитарного знания[5]. Рикёр тщательно исследовал вопрос о соотношении мести и справедливости. Справедливость, полагает он, невозможна при «лобовом столкновении» антагонистов. Для осуществления справедливости между антагонистами должна быть установлена справедливая дистанция [16, 14].Препятствием, мешающим «обрести то, что мы только что назвали справедливой дистанцией между антагонистами… выступает желание мести» [там же].  «В точке мести, точке короткого замыкания, справедливость (правосудие) соответствует установлению дистанции между протагонистами» [там же].  «Но как же можно установить такую дистанцию, если не при помощи выхода на сцену некоего третьего, не являющегося ни одним из протагонистов?» [там же].  Итог этого фрагмента анализа выглядит так: «Справедливая дистанция, посредничество кого-то третьего, беспристрастность становятся великими синонимами чувства справедливости»  [там же].

    В порядке комментария к этим размышлениям хо-

    79

    телось бы подчеркнуть, что месть детерминируется эмоционально. Мстящий не озабочен проблемой справедливости[6]. Эмоция мщения возникает как агрессия в отношении посягнувшего на меня или «наших», и развертывается далее по типичной для агрессивных эмоций схеме. Охваченный эмоцией субъект – и индивидуальный, и еще в большей степени групповой – не знает границ и готов зайти в своем мщении настолько далеко, насколько сможет. Ничего не меняя принципиально, еще и усугубляет ситуацию идея мщения, концентрирующая и усиливающая  эмоциональное начало, повышающая эффективность его регулятивной функции и позволяющая пролонгировать соответствующую установку на любой срок.   Понятие дистанции, достаточно метафорическое, противостоит здесь «лобовому столкновению» или, еще более удачно, «короткому замыканию». Необходимым (конечно, не достаточным) условием справедливости должен быть, выражаясь языком бокса, «брейк», блокирующий спонтанное развертывание эмоций взаимной агрессии. Справедливость беспристрастна. Блокировка страстей позволяет выйти на сцену и стать главным действующим лицом рассудку, функция которого как раз и заключается в том, чтобы судить, рассуждать, осуществлять судебный процесс. Последний, как отмечает П. Рикёр в другой работе, «состоит в том, чтобы установить справедливую дистанцию между проступком, вызвавшим частный и публичный гнев, и наказанием, налагаемым судебным институтом. Если месть осуществляет короткое замыкание между двумя страданиями, страданием, претерпеваемым жертвой, и страданием, налагаемым мстителем, то судебный процесс вставляется между этими страданиями, устанавливая справедливую дистанцию» [15, 156].

    Таким образом, дистанция и беспристрастность не вызывают сомнения. Что касается «третьего», то здесь дело обстоит гораздо сложнее. Действительно, если мы возьмем современный мир, то при вооруженных, или на грани вооруженных, конфликтах между странами или, например, преступными группировками институт посредничества востребуется очень часто. Однако в том то и дело, что в рассматриваемый период института посредничества еще не было, он не сформировался как институт.

    Посредник может только встроиться в существующую структуру взаимоотношений, к нему должны обратиться. Это предполагает, как минимум, следующие моменты: паузу (на языке Рикёра ее можно было бы назвать временно́й дистанцией), доверие к посреднику и хотя бы предварительную готовность выполнять будущее соглашение[7]. Следовательно, ключевой вопрос – это вопрос о возможности формирования этой системы взаимоотношений.

    Логично предположить, что такие взаимоотношения не могли возникнуть сразу между несколькими родами. Процесс их становления должен был быть одновременно процессом становления связанных этими отношениями пар родов. Каким образом могли происходить первые «пробои» в стене вражды и страха между двумя родами? Едва ли когда-то удастся дать по-настоящему исторически обоснованный ответ на этот вопрос. С уверенностью можно сказать только одно: в обособленно-родовую организацию первых человеческих обществ, существовавшую, возможно, сотни тысяч лет, могли начать «вкрапляться» начала другой формы организации лишь в условиях жесточайшего кризиса первой. В условиях такого рода кризисов всегда актуализируются альтернативные возможности связей, в том числе ранее возникавших, но вытесненных установлением доминирующего способа организации. В нашем контексте можно упомянуть, что этологами описаны случаи межиндивидуальных дружеских отношений в естественной природе у высокоразвитых обезьян разных видов. Но более вероятно, что ключевую  роль в «пробое» стены сыграло сексуальное начало. Во всяком случае, закрепление новой формы социальной организации было связано именно с разделенностью людей на два пола. Последнее утверждение опирается уже не на чистую логику, а на факты, к которым и обратимся.

    «В ряде первобытных обществ запрет вступать в половые отношения с членами своего рода сочетался с требованием вступать в такие отношения исключительно лишь с членами одного другого определенного рода. Точно такие же требования предъявлял к своим членам и этот последний род. В данном случае мы сталкиваемся со своеобразным союзом двух родов, каждый из которых запрещал половые отношения внутри себя и обязывал своих членов искать половых партнеров в союзном роде. Этот союз в этнографии принято именовать дуально—родовой организацией. Как свидетельствуют данные этнографии, дуальная организация имела в прошлом человечества универсальное распространение» [18, 211-212].

    Дуально-родовая связка имела в сравнении с отдельным родом эволюционное преимущество, очевидное в условиях «войны всех против всех» — численное превосходство. Нападение со стороны любого третьего на каждую часть дуальной системы должно было вызывать жесткий ответ со стороны обеих ее частей, поскольку каждая часть в одиночку стала нежизнеспособна.  Последнее и привело со временем к практически повсеместному вытеснению обособленно-родовой организации.

    В этом контексте получает свое объяснение и тайна экзогамии, остававшаяся до сих пор неразгаданной. Внутриродовое половое табу оказывается механизмом, обеспечивающим неразрывный характер связи двух частей дуально-родового целого. Тенденция к укрупнению социокультурной единицы была обусловлена внешним вызовом – ужесточением конкуренции с другими общностями. Но те связи, которые обеспечивали целостность рода, не могли удержать более крупные целостности. Половое табу, установив абсолютную взаимозависимость воспроизводства двух родов, стало адекватным и эффективным внутренним ответом на внешний вызов. Утвердившись, оно стало непреодолимым препятствием возврату к обособленно-родовой ступени и конституирующим основанием надродового уровня социальной организации.

    Рассмотрим подробнее характер отношений между двумя частями дуального целого. Эти части, с одной стороны, не сливались в единый род, а с другой, — уже не были в состоянии войны и вражды друг с другом. Более того, в случае ситуативного конфликта между членами этих двух родов не могла развертываться схема бесконечной кровной мести. Препятствием этому было не просто интеллектуальное осознание неразрывной взаимозависимости, а то обстоятельство, что члены каждого из родов, проникавшие в зону рода-партнера, выступали в качестве заложников. Институт дуально-родового брака представлял собой одновременно институт взаимного заложничества как механизма, гарантирующего стабильность взаимовыгодных отношений.

    Существование института заложничества в качестве некоего гарантирующего механизма является историческим фактом. Так, Г. Дж. Берман, описывая становление

    80

    правоотношений германских народов, пишет, что существовала «процедура переговоров между домами и кланами, опиравшаяся на поручительство, залог и заложников» [4, 67]; кроме того, «должник мог отправить заложника во вражеский стан, чтобы он жил и работал там до полной уплаты долга» [4, 67]. Подобная практика была широко распространена и далеко за пределами Западной Европы. Кстати, и отправка парламентариев под белым флагом также является вариантом заложничества.

    Даже ситуативное, краткосрочное заложничество обеспечивает паузу, вклинивающуюся в точку «лобового столкновения», разрывает «короткое замыкание» и позволяет, вынуждает вести переговоры. Переговоры представляют собой принципиально новый тип отношений, открывающий альтернативу обоим ранее существовавшим в первичном человеческом мире полярным вариантам: эмоциональному слиянию и смертельной вражде. Переговоры представляют собой установление языковых, лингвистических отношений между сторонами.

    В сущности, возникновение межродового диалога и означает собой скачок в новую историческую эпоху, самый крупный в истории человечества. Думается, он аналогичен скачку в эволюции живой природы от доядерных к ядерным формам жизни. Многие современные специалисты считают, что ядерные формы возникли в результате слияния пар безъядерных организмов. Сегодня разделение безъядерных (прокариотов) и ядерных (эукариотов) организмов – самая глубокая демаркация в биологическом мире. Разница в том, что прокариоты сохранились и сосуществуют с эукариотами, тогда как обособленно-родовые социальные единицы практически полностью остались в далеком прошлом.

    Межродовой разговор содержит в себе возможность договора. Эти слова не случайно одного корня[8]. Вступление в разговор предполагает принятие совокупности отношений, имманентных самой ткани языка[9]. Из этой совокупности нас пока интересуют два, на которые обращает внимание в сходном контексте П. Рикёр. «…Говорящему в первом лице – отмечает он – соответствует адресат во втором лице. Следовательно, высказывание является как минимум биполярным феноменом, связывающим некое я и некое ты, чьи места могут меняться, но лица при этом не перестают быть незаменимыми. Освоение личных местоимений не является полным до тех пор, пока правила того обмена поняты не полностью. Это полное освоение способствует возникновению субъекта права следующим образом: другой в качестве я  уже возвещает  о признании другого как равного мне в терминах прав и обязанностей» [14, 35]. Языковая коммуникация, таким образом, предполагает признание другого как равного – это первый момент. Второй состоит в том, что в процессе языковой коммуникации «каждый пользуется правилом искренности, без которой обмен в сфере языка был бы невозможен» [14, 36]. В одной из своих давних публикаций я также отмечал: «Коммуникация посредством конвенциональ­ного языка возможна при наличии не только семантической, но и прагматической конвенции — конвенции доверия» [20, 159].

    В то же время, язык сам по себе не может быть гарантом равенства и доверия уже хотя бы потому, что он содержит лингвистические возможности и установления неравенства контрагентов коммуникации, и обмана, не говоря уже о том, что лингвистическая связь может быть в любой момент разорвана. Поэтому формирование лингвистической связи хотя и выступало важнейшей стороной и необходимым механизмом становления нового типа межродовых отношений, предполагающих свободный союз равных, разных и доверяющих друг другу сторон, механизмом их утверждения стал не общий язык, а межродовой брак. Следует заметить, что эту функцию, хотя и, конечно, в модифицированной форме, брак сохраняет еще очень долго. Здесь уместно привести замечание Леви-Строса: «Наблюдателей часто поражает невозможность для дикарей иметь нейтральные отношения, точнее говоря, не иметь никаких отношений. У нас имеется ощущение, иллюзорное при этом, что отсутствие определенного родства порождает в нашем сознании такое состояние. Но предположение, что такова ситуация в первобытной мысли, не выдерживает критики. Всякая семейная связь означает определенную группу прав и обязанностей, в то время как отсутствие семейной связи… означает вражду» – [4, 68]. Рене Давид, описывая африканскую концепцию социального порядка, также отмечает, что «брак – это скорее альянс двух семей, чем союз двух людей» [8, 379]. Наконец, и прекрасно известный династический брак есть не что иное, как, с одной стороны, взаимное признание равенства, с другой – установление доверия.

     Дуально-родовой брак стал исторически первой формой того общественного договора, который конституировал и юридическое начало в человеческом мире, и в целом надродовой уровень истории, охватывающий сегодня практически все человечество.

    ***

    Каково было конкретное содержание дуально-родового брачного договора? Едва ли этот вопрос имеет большое значение с точки зрения юридической науки. Скорее, это проблема антропологов. Юридически же важно, что здесь конституировалось само договорное, а тем самым и само юридическое начало.

    В известной мере, здесь может быть проведена аналогия с «основной нормой» (grundnorm) Г. Кельзена, который определяет ее следующим образом: «Поскольку речь идет об основной норме правопорядка (т.е. порядка, предусматривающего акты принуждения), то описывающее эту норму высказывание, т.е. основное (правовое) высказывание (Gnuidsatz) о рассматриваемом государственном правопорядке, выглядит следующим образом: «Акты принуждения должны осуществляться при таких условиях и таким образом, как это предусматривает исторически первая конституция и установленные в соответствии с ней нормы». В краткой форме: «Должно вести себя так, как предписывает конституция»» [9, 153]. Grundnorm «дает только основание для законности» [3, 197]. Г. Кельзен подчеркивает: «Основная норма определяет основной фактор правотворчества, так что ее можно назвать конституцией в смысле правовой логики, в отличие от конституции в смысле позитивного права. Основная норма — это исходный пункт процедуры создания позитивного права» [9, 151].

     По аналогии с grundnorm представляется логичным ввести понятие grundpakt – «основной договор». Признавая огромное прогрессивное значение учения Кельзена для юридической теории и, особенно, практики, нельзя не обратить внимание, что его логика, отчасти соответствующая логике современного функционирования юридического, противоречит логике его развития. Даже если не брать во внимание теоретический конструкт  grundnorm, обосновывающей, по мнению Кельзена, кон-

    81

    ституцию, то сама позитивная конституция появляется немногим более двухсот лет назад, тогда как действительность юридического тысячи лет надежно обосновывается без всякого обращения к конституции и grundnorm.

    Grundpakt представляет собой реальный отправной пункт развития юридического. При этом он может быть описан практически в тех же выражениях, что и grundnorm: в отношении контрагента договора должно вести себя так, как предписывает договор; основной договор не несет в себе конкретного позитивного содержания – это исходный пункт, универсальное условие создания позитивного договора (договоров).

    Прежде всего, grundpakt представляет собой констатацию взаимного доверия. Где нет никаких предпосылок доверия, а есть лишь вражда, страх и ненависть, невозможен не только брак (Монтекки и Капулетти), но и какой бы то ни было устойчивый диалог с опорой на самые жесткие формы заложничества. Договор подтверждает, усиливает и пролонгирует доверие, институционизируя его и сообщая устойчивый характер. Тем самым образуется фундамент готовности договариваться о каком-либо позитивном содержании, создается объективно ориентированная в будущее презумпция доверия, состоящая в том, что с контрагентом можно иметь дело. Дуально-родовой брак в этом смысле представляет собой исключительно надежную гарантию.

    В свою очередь, это доверие опирается не только на предполагаемое отсутствие «злокозненной воли» со стороны контрагента, но и – гораздо более глубокий момент – на его предполагаемую способность руководить своим поведением по установлению. Прежние фундаментальные механизмы системообразующего поведения людей, обеспечивающие целостность «атомарной» социальной единицы – рода, опирались на эмоциональную детерминацию, от непосредственной до сакрально обусловленной. Однако межродовая связка не имеет подобных достаточно надежных механизмов, особенно на ранних этапах своего существования. Если еще раз сопоставить с природой, то там целостность, например, симбиотических систем обеспечивается в принципе ненарушаемыми законами, носящими необходимый характер. Разумеется, и таких механизмов у дуально-родовой единицы нет. Человек – свободный субъект. Но устойчивость целого требует ненарушимости порядка взаимодействия частей – иначе само целое распадется. Целостность дуально-родовой единицы конституируется и поддерживается на основе конвенционального установления обособленных воль, то есть договора. Универсальный характер распространения дуально-родовой организации показывает, сколь сильной могла быть эта связь.

    Разумеется, со временем дуально-родовые системы стихийно вырабатывали и наращивали объем иррациональных сакральных ритуально подкрепляемых «скрепов». Однако два рода не «слипались» в один (что привело бы к возврату обособленно-родовой организации и утрате конкурентных преимуществ), и между членами разных родов не существовало той степени эмоционального взаимопроникновения, которая характерна для внутриродовых отношений. Это означало гораздо более высокую вероятность возникновения конфликтов между индивидами, принадлежащими разным родам.

    На стадии обособленно-родовой организации такие конфликты «автоматически» обретали межродовой характер. В рамках дуально-родового целого это стало невозможно. Значит, именно здесь и должен был с необходимостью возникнуть механизм рационального рассмотрения, обсуждения и разрешения конфликтов – первый прообраз современного суда. Возможность его появилась благодаря тому, что дуально-родовой организацией как раз и устанавливалась впервые та самая эксплицированная Рикёром и необходимая для конституирования юридического начала «справедливая дистанция – это середина между слишком малой дистанцией, свойственной разнообразным грезам об эмоциональном слиянии, и дистанцией избыточной, каковую поддерживают высокомерие, презрение, ненависть к чужаку, этому неизвестному» [17, 236].

    Фундаментальным позитивным содержанием межродового договора и выступает именно предполагаемое обращение к рациональной процедуре рассмотрения конфликта – к суду. Формирование юридического есть формирование презумпции суда. Она включает в себя, по-видимому, два структурных компонента: обращение к суду в ситуации конфликта и готовность выполнить его решение, каковым бы оно ни оказалось. При этом сама процедура суда носит характер рационального дискурса. Его целью является восстановление социального порядка, выражением нарушения которого и является конфликт. Конфликт должен быть разрешен и восстановлено нарушенное инициатором конфликта межродовое равновесие.

    Межродовой договор выводит два рода из «естественного состояния» — войны всех против всех – и устанавливает между ними мир. Установление мира вместо насилия есть важнейший смысл этого договора. Всякий конфликт есть срыв в насилие. Соответственно, его разрешением должно быть восстановление мира. Условием этого восстановления должно быть установление виновной (нарушившей равновесие) стороны и определение того, каким именно конкретным образом равновесие должно быть восстановлено[10].

    Сама эта процедура возможна, лишь если в ее рамках стороны проявляют беспристрастность, слышат друг друга и отвлекаются от установки на поддержку «своих» во что бы то ни стало. Только тогда  может быть найдено решение, представляющее собой по сути дела подтверждение договора, ибо всякий конфликт ставит договор под вопрос.

    Таким образом, основанием, «первоначалом» юридического является grundpakt, соотнесенный с презумпцией суда как процедуры разрешения конфликта, представляющей собой дискурс, в котором стороны выступают как равные вербальные и рациональные субъекты, восстанавливающие социальный порядок посредством механизма аргументации.

    Понимание этого обстоятельства позволяет по-новому взглянуть на классическую проблему естественного права. Под последним есть определенный смысл понимать некое универсальное, инвариантное начало, без которого о праве говорить не приходится. В таком случае мы увидим, что естественное право не материально, а процессуально. Оно требует, чтобы позитивные нормы процессуального права обеспечивали описанный выше механизм разрешения конфликтов. Универсальных материально-правовых аксиом в духе естественно-правовой классики Нового времени нет. У каждого времени, у каждой культуры свой правовой разум. Однако процесс должен быть организован таким образом, чтобы каждая сторона конфликта имела возможность представить аргументы разума; каков будет этот разум – зависит от историко-культурных обстоятельств.

    Хотя и весьма отдаленным, но все же некоторым сходством с этой позицией обладает подход Лона Фуллера. Сходство заключается в том, что Фуллер, позиционируя свой подход как естественно-правовой, также формулирует определенную совокупность требований, без которых о праве говорить не приходится, и эти требования не являются материальными нормами. Более того, некоторые из них, например, требование общеизвестности, доступности и понятности норм, также помещают

    82

    юридическую сферу под знак рациональности. В силу имеющегося сходства не упомянуть здесь о концепции Фуллера было бы некорректно. Но в то же время необходимо подчеркнуть и отличия в части пересекающейся проблематики.

    Требования, предъявляемые Фуллером к правовой системе, он называет «внутренней моралью» права. Это не может быть принято не только с точки зрения изложенного выше понимания морали, но и «общелогически». Если выдвинутый комплекс требований конституирует правовую систему, то какой смысл называть его моралью? Как остроумно высказался по этому поводу М. Голдинг, странно называть условия хорошей партии в гольф его «внутренней моралью»[11]. Сходным образом комментирует ситуацию и И. Козлихин: «Рассуждая о морали, Фуллер далеко отходит от классических теорий естественного права. Мораль в его концепции юридизируется. Собственно он… стремится изучать право, исходя из него самого, а не из каких-то внешних критериев и источников. Право должно быть справедливым, но справедливость эта носит процедурный характер. Она связана с тем, каким образом право создается, в каких формах выражается, как толкуется и как применяется… понимание морали у Фуллера столь юридизировано, что, собственно, можно было бы обойтись и без слова «мораль»» [11]. Впрочем, как отмечает И.Н. Грязин, «позднее, в частности в книге «The anatomy of law» (N.Y.; L., 1968), Фуллер несколько изменил свою позицию и предпочитал говорить относительно указанных принципов как об условиях права» [6, 187].

    Другое отличие, не терминологическое, но принципиальное, состоит в том, что выдвигаемые Фуллером принципы (ясность, непротиворечивость, выполнимость, стабильность и др.) относятся к развитой системе позитивных норм. Между тем, сами позитивные нормы надстраиваются  над grundpakt  и вовсе не представляют собой конституирующего юридическое фундамента. Представление о том, что нормативное содержание абсолютно доминирует в сфере юридического (или даже исчерпывает ее) является недавним детищем философско-правовой рефлексии, связанным с европейскими кодификациями XIX – XX веков, и представляющим собой их неадекватное, утрированное выражение.

    В этом контексте уместно обратиться тому, каков был характер регулятивной функции ранних писаных законов (поскольку обращение к дописьменной нормативности затруднительно). Г. Берман, комментируя Салическую правду, пишет: «Это типичные положения первобытного права. Одна из их главных целей – побудить стороны представить свой спор на рассмотрение общего собрания (сотенного суда), вместо того, чтобы решать его вендеттой, или же в ином случае – обеспечить основу для переговоров между домом жертвы и домом обидчика» [4, 65]. У него же в более общей форме: «Сборники законов, которые время от времени издавали короли… не были законодательством в нынешнем смысле слова, — скорее это были увещания хранить мир, блюсти справедливость и воздерживаться от преступлений» [4, 78].

    Было бы ошибкой считать, что кодификации и обусловленные ими другие масштабные изменения в юридической сфере (умалять грандиозное значение которых было бы глупостью) перевернули отношение нормы и суда. Даже в романо-германской правовой системе, где значение статута выше, чем где бы то ни было, «если того требует справедливость, судья в любой стране найдет способ отставить мешающий ему текст закона. Для этого имеется достаточно средств» [8, 85]. «Во всех странах романо-германской правовой семьи отправной точкой всякого юридического рассуждения являются акты «писаного права»… Но повсюду эти тексты являются лишь основой [8, 91]. Показательна в этом отношении ст. 1 швейцарского Гражданского кодекса, согласно которой  при отсутствии закона и обычая судья должен решать на основании такого правила, которое он установил, если бы был законодателем, следуя традиции и судебной практике [8, 97].

    В основании юридического лежит не система позитивных норм и не те или иные требования к ней, а grundpakt. При этом из предполагаемой им рациональной процедуры рассмотрения конфликта (процедуры рас-суждения, т.е. суда), как из клеточки, исторически развиваются и обособляются и институт посредничества (каковым остается современный суд), и системы юридических норм, и обособленные инстанции, их принимающие и гарантирующие.

    Залоговая гарантия представляла собой важнейшую составляющую исторического изначального договора. Залоговый договор, широко распространенный и поныне в качестве способа обеспечения обязательств, имеет принципиально специфическую структуру в сравнении любыми другими договорами. Он не просто предполагает санкцию в случае нарушения (что свойственно большинству договоров), он радикально сокращает дистанцию между нарушением договора и санкцией, при этом – самый важный момент – инстанцией, которая осуществляет санкцию, выступает сторона договора, по отношению к которой договор нарушен. Ситуация залогового договора такова, что никто не может помешать осуществлению этой санкции – в этом смысл залога и состоит. Эта сохранившаяся особенность залогового договора унаследована из глубочайшей древности, из периода становления юридического как такового.

    Первичный договор в самой своей структуре, внутри себя содержал гарантию своего выполнения. Соблюдение договора непосредственно гарантируется самим договором, а не некоей внешней инстанцией – государством, которого тогда не было ни в зародыше, ни в наметках. В этом смысле первичный договор представляет собой хотя и изначальную, но полноценную, подлинную, полносоставную юридическую связь. Отношение между первичным и современным не обеспеченным залогом бумажным договором сущностно аналогично (хотя и не тождественно) отношению между полноценными деньгами и их бумажным суррогатом. Полноценные деньги – например, золотые – сами по себе являются гарантом собственной платежеспособности благодаря имманентно заключенной в них стоимости. Платежеспособность бумажных денег гарантируется не ими самими, а государством. Изначальный договор сам по себе являлся гарантом собственного соблюдения благодаря имманентно заключенной в нем силовой санкции. Соблюдение бумажного договора гарантируется не им самим, а государством. Государство превращает бумажные деньги в деньги, государство превращает бумажный договор в договор. Но так же, как сущность денег, сущность юридического в человеческом мире лежит гораздо глубже (и формируется гораздо раньше), чем институт государства, представляющий собой в отношении обоих названных институтов лишь удобный и эффективный механизм реализации их сущности.

    П. Рикёр определяет место юридического «на полпути от морали до политики» [16,11], соотнося в этом контексте политическое прежде всего с силовым.  То обстоятельство, что залоговое начало представляло собой один

    83

    из конституирующих элементов первичного договора, имманентный характер силовой санкции полносоставной юридической связи, показывает, что удачная в принципе метафора Рикёра требует уточнения. «Животрепещущей темой политической философии – говорит  Рикёр – является война, а аналогичной темой философии права – мир» [16, 12]. Однако мир – всего лишь status quo противостоящих силовых субъектов, устойчивое перемирие. Силовая субстанция пронизывает юридическое, оставаясь одним из его конституирующих элементов. Юридическое – не «на полпути» от насилия до морали, оно лишь некий сдвиг, отход, смещение в сторону от чисто силовых отношений.

    И тем не менее, силовое начало – лишь один из конституирующих элементов юридического. Залоговый договор – в том числе первичный – принципиально отличен от захвата заложников именно тем, что он договор. Захват заложников есть чистое принуждение к исполнению тех или иных действий, тогда как залоговый договор представляет собой добровольный акт согласования и самоограничения воль, в отношении которого залог выступает лишь гарантом соблюдения достигнутых договоренностей[12].

    Договор – это не связывание другого под угрозой силы, это в первую очередь свободное связывание себя каждой стороной, наложение ими ограничений на собственную свободу, самоустановление границ, за рамки которых субъект не может выйти. Договор, таким образом, есть закон, который каждая сторона устанавливает себе сама, при этом – особенно в исторически изначальном включающим залоговый компонент договоре – используя другую сторону в качестве инстанции, гарантирующей соблюдение этого закона под угрозой силовой санкции.

    Г. Радбрух, один из видных теоретиков права XX века, утверждает, что договор сам не несет в себе обязывающей силы и действителен лишь в силу закона, охраняемого государством. «Не договор обязывает, а закон обязывает по договору» [13, 161].  Применительно к современному миру это более или менее соответствует реальному положению дел, по крайней мере – на поверхности. Однако изначально договор нес в себе юридическую связь во всей ее полноте, и лишь гораздо позже силовая гарантирующая инстанция выделилась из договора и обособилась в самостоятельную структуру. Именно то обстоятельство, что юридическое начало связывало противостоящих друг другу силовых субъектов (в отличие от связывающей «своих» морали) и обеспечивало наличие силовой гарантии, при этом гарантирующими инстанциями выступали сами субъекты юридических отношений – друг для друга. Такое положение дел существовало не только на этапе дуально-родовой организации, но сохранялось в полной мере до возникновения государства, долгое время сосуществовало с институтом государства, а отчасти сохраняется и сейчас в самых развитых обществах.

    Радбрух предпосылает рассмотрению договора цитату из гетевского Фауста:

    Но если клятвы для тебя не важны,

    Как можешь думать ты, что клок бумажный,

    Пустого обязательства клочок,

    Удержит жизни бешеный поток?

    Я уже говорил о суррогатном характере бумажного договора в сравнении с внутренней, гарантируемой залогом, силой договора изначального. Однако к этому рассмотренному моменту следует добавить и акцентировать другой, не менее важный: стороны договариваются в обоюдных интересах и поэтому добровольно. Договор есть установленный самим себе, без внешнего принуждения, закон. Соблюдение закона субъектом опирается прежде всего, непосредственно, на то, что он установил его себе сам, что это его собственный закон. Соблюдение закона субъектом является выполнением его собственного решения относительно себя самого, реализацией его способности к самоорганизации, выражением и подтверждением его верности самому себе, себетождественности. Соблюдение договора как данного не только другому, но и себе слова, как реализации собственного решения является в первую очередь внутренней ценностью субъекта. Причем это – как должно быть ясно из предшествующего анализа сущности морали – не моральная (вопреки распространенному псевдоаксиоматическому отождествлению внутренней и моральной регуляции), а собственно юридическая ценность, может быть даже базовая юридическая ценность.

    Х. Кельзен пишет: «»Не укради; если кто-либо украдет – он будет наказан»… Если первая норма вообще существует, она содержится во второй, которая единственно и является подлинной нормой закона» [2, 61]. При всем почтении к этому, может быть, крупнейшему юридическому авторитету XX века, согласиться с ним нельзя. Если даже допустить – чтобы не вдаваться в сложную и уводящую в сторону дискуссию – неотвратимость наказания, юридический закон в трактовке Кельзена окажется типологически тождественным природному, а вместе с тем и используемое им понятие «норма закона» окажется излишним. «Если кто-либо выпрыгнет из самолета – он разобьется» — при чем тут норма? Это объективная реальность, и компетентный человек учитывает ее в своем поведении. При этом он не отказывается от прыжка из самолета, а изобретает парашют. Изначальная и фундаментальная установка культуры состоит в устремленности на преодоление природных ограничений. Если бы по отношению к юридическим законам ситуация была аналогичной, они оказались бы лишь логико-лингвистическими упражнениями. Юридические законы соблюдаются прежде всего потому, что для большинства людей представляют собой внутреннюю ценность.

    Следует отметить и еще один принципиально важный момент. Заключение внешнего договора родовым субъектом означает, что юридическое начало возникает не только в межродовых отношениях, но проникает и внутрь самого рода. Ведь, заключив внешний договор, род становится обязан требовать его соблюдения и от своих собственных членов. Таким образом, внутриродовые отношения также оказываются опосредованы законом, члены рода начинают становится относительно друг друга юридическими субъектами, а тем самым перестают быть исключительно «своими», превращаясь в какой-то степени в «чужих».

    «Жизни бешеный поток» удерживает, конечно, не клок бумаги, но и – главным образом – не силовая санкция. Его удерживает в первую очередь властная сила слова – слова, данного не только другому, но и самому себе, слова, посредством которого человек властвует над собой и устанавливает стабильный порядок собственной жизни. Сама стабильность представляет собой важнейшую самостоятельную социальную ценность. С переходом от рода к надродовой организации стабильность в значительной мере обеспечивается властвующей силой слова. И здесь трудно не вспомнить: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

    84

    Г. Радбрух пишет: «Идею права мы находим в справедливости… Наряду со справедливостью второй составной частью идеи права является целесообразность… Мы сталкиваемся со столь же важным третьим требованием, которому должно отвечать право, третьей составляющей частью идеи права – правовой стабильностью…» [13, 86-87]. Все эти моменты мы обнаруживаем уже на уровне дуально-родовой организации. Справедливость обеспечивается тем, что межродовой договор представляет собой самоограничение воль свободных субъектов; целесообразность воплощается в позитивное процессуальное и материальное содержание договора; стабильность обеспечивается властвующей силой слова, пока это слово не заменено другим, даже если его содержание в аспектах справедливости или целесообразности нейтрально или подпадает под сомнение.

    * * *

    Подведем итоги.

    — В основании юридического лежит grundpakt, содержащий требование и выражение готовности соблюдать договор, предполагающий и подтверждающий некий первичный уровень доверия сторон и их способности к соблюдению договора.

    — Grundpakt логически порождает презумпцию суда как рациональной процедуры разрешения конфликта, в ходе которой стороны выступают как равноправные субъекты аргументации.

    — Первой исторически устойчивой формой юридической организации социального целого становится дуально-родовой брак, опирающийся на институт живого залога и тем самым несущий в себе имманентную юридическому силовую санкцию.

    — Юридическое начало, выступая в неразрывном единстве с половым табу, образует конституирующий фундамент надродового уровня социальной организации.

    Дуально-родовой брак становится своего рода «клеточкой» юридического, из которой впоследствии обособляются самостоятельные подсистемы все более усложняющейся юридической системы: судебная инстанция, нормотворческая инстанция, силовая инстанция и т.п. При этом сам дуально-родовой брак достаточно рано распадается, его сменяют более крупные, многородовые, общности (в формировании которых брачное начало также играет значительную роль). Происходит радикальная трансформация круга субъектов юридических отношений. В развитых обществах роды в собственном смысле слова вообще сходят со сцены, а их осколки – семьи – лишь в минимальной степени остаются юридическими субъектами. Основными юридическими субъектами становятся индивиды, а затем и юридические лица. В то же время весьма сходные с межродовыми юридические отношения формируются между странами. История юридического, долгая и сложная, включает в себя множество переплетающихся и совсем не пересекающихся историй. Все они зигзагообразны. Многие из них почти прерывались, как высохшие русла рек, в значительной мере утрачивая неоспоримо очевидное юридическое начало, растворявшееся в патерналистском морально-силовом неюридическом порядке, но потом возникали – или не возникали – вновь. Однако эти сюжеты уже остаются за рамками заявленной темы статьи.

    Список литературы.

    1. Jouon des Longrais F. L. Est et l’Ouest Institutions du Japon et de l’Occident comparees Tokyo, P., 1958.
    2. Kelsen, H. General Theory of Law and State. Translated by Anders Wedberg. Cambridge: Harvard University Press, 1945.
    3. Kelsen H. Pure theory of law. Berkeley-Los Angeles-London, 1970.
    4. Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. – М.: Изд-во МГУ: Издательская группа ИНФРА·М – НОРМА, 1998. – 624 с.
    5. Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., Мысль, 1991.
    6. Грязин И.Н. Аналитическая философия права: Соврем. тенденции: (Аналит. обзор) // Соврем. аналит. философия: Сб. обзоров и реф. — М.: ИНИОН, 1988. — Вып. 1. — С. 174-197.
    7. Гурвич Г. Д.  Юридический опыт и плюралистическая философия права // Философия и социология права: избранные сочинения / Пр. М.В. Антонова, Л.В. Ворониной. – СПб., Издательский дом С.-Петерб. гос. ун-та, изд-во юридического факультета С.-Петерб. гос. ун-та, 2004. – 848 с.
    8. Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. —  М., Международные отношения, 2003 г.
    9. Кельзен Г. Динамический аспект права//Конституция и власть: сравнительно-исторические исследования. — М.: Институт сравнительной политологи; Институт научной информации по общественным наукам, 1999 г. С. 144-164.
    10. Ковалевский М. М. Обособление дозволенных и недозволенных действий // Новые идеи в социологии. Сб. 4. СПб., 1913.
    11. Козлихин И. Ю. Позитивизм и естественное право // http://www.strategy-spb.ru/print.php?doc=759.
    12. Моисеев С.В. Философия права. Курс лекций. – Новосибирск., Сиб. Унив. Изд-во, 2003. – 203 с.
    13. Радбрух Г. Философия права. – М., Междунар. отношения, 2004.
    14. Рикёр П. Кто является субъектом права?// Справедливое.. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 29-40.
    15. Рикёр П. Санкция, реабилитация, прощение // Справедливое. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 155-170.
    16. Рикёр П. Справедливое. М., Гнозис, Логос, 2005. – 299 с.
    17. Рикёр П. Справедливость и истина // Справедливое.. М., Гнозис, Логос, 2005. С. 233-248.
    18. Семенов Ю.И. Социальная организация отношений между полами: Возникновение и развитие // Социальная философия. Курс лекций. Учебник. — Под ред. И.А.Гобозова. — М.: Издатель Савин С.А., 2003. — С. 209-235.
    19. Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август).
    20. Шалютин Б.С. Человек лгущий//Человек, № 5, М., 1996. – С.151 – 159.
    21. Шалютин Б.С. Юридический закон в системе механизмов регуляции поведения//Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2005. — С. 79-90.

    [1] В какой-то мере в качестве иллюстративного аналога можно рассматривать современную семью. Хотя и не совсем точно было бы назвать ее сохранившимся сегодня «осколком» первичных родовых отношений, между современной семьей и древним родом есть преемственная связь.

    [2] Думаю, слово «справедливо» здесь неточно, поэтому и сам автор берет его в кавычки.

    [3] При этом если мораль между «своими» действует всегда, то переход к праву в отношениях «чужих» — чрезвычайно сложный процесс. Назвать его революционным скачком было бы недостаточно. Думается, это самое крупное изменение во всей истории человечества с момента его возникновения. Далее об этом и пойдет речь.

    [4] Так, М.М. Ковалевский писал: «Их поведение совершенно различ­но, смотря по тому, идет ли дело об иностранцах или сородичах… Что позволено по отношению к чужеродцам, то нетерпимо по отношению к сородичам…  Те же самые действия, совершенные над иностранцами, над лицами, стоящими вне группы, теряют всякую нравственную квалификацию» [Курсив мой – Б.Ш.] [10, с. 90].

    [5] См об этом, например, [16, 9-12].

    [6] Он, конечно, может быть и озабочен, но это факультативно. Месть исторически старше справедливости.

    [7] Замечу, что, описывая один из вариантов посредничества у германских народов, относящийся к гораздо более позднему историческому периоду, то же самое обстоятельство отмечает Г. Дж. Берман, говоря, что этот механизм: «опирался на достаточное взаимное доверие сторон» [4, 67].

    [8] Аналогично в английском: treat (обсуждать, трактовать) – treaty (арх. — переговоры) — treaty (соврем. — договор). В русском также есть еще один вариант: голос – согласие – соглашение.

    [9] Отрицательным выражением этого обстоятельства выступает бойкот, означающий отказ от отношений, предполагаемых языковым общением.

    [10] Принцип талиона и является простейшим и исторически первым механизмом такого восстановления равновесия.

    [11] Golding М.Р. Philosophy of law. — Englewood Cliffs, 1975. — Р.49. Цит. по [6,187].

    [12] Вообще спецификация юридических норм через принуждение ошибочна. Достаточно указать на табу, но это не единственный пример. Отец, предупреждающий ребенка о физическом наказании, если тот полезет к розетке, формулирует принудительную норму, не имеющую, однако, никакого отношения к юридическому.

  • Закон, юридический закон и общественный договор

    // Вопросы философии. – 2006. — № 11. С. 27-46.

    Аннотация

    В статье рассматривается соотношение закона в общенаучном смысле и юридического закона. Закон определяется как начало, необходимым образом детерминирующее некоторый процесс; на этой основе юридический закон трактуется как его специфическая разновидность. Обосновывается различие между долженствованием, непосредственно обращенным к свободному субъекту и допускающим нарушение, и необходимостью, выражающейся в связи между нарушением юридической диспозиции и санкцией.

    Генезис юридической регуляции связывается с переходом от родовой к надродовой организации общества. Общественный договор интерпретируется как исторически складывающаяся форма отношений между родами, основанная на взаимном ограничении притязаний, справедливости и санкции за нарушение. Юридическая регуляция предстает как особая форма необходимой детерминации поведения свободных субъектов, исторически предшествующая государству и не сводимая к нему.

    Статья представляет собой сокращённый вариант более развёрнутой работы автора «Юридический закон в системе механизмов регуляции поведения» (2005), адаптированный для философской аудитории; все ключевые теоретические выводы сохранены, но историко-этнографический материал существенно сокращён.

    Ключевые слова: закон; юридический закон; общественный договор; юридическая регуляция; социальная регуляция; необходимость; свобода; долженствование; принуждение; санкция; диспозиция; справедливость; табу; мораль; родовая организация; надродовая организация; правогенез; государство; социальная детерминация.

    LAW, LEGAL LAW, AND THE SOCIAL CONTRACT

    Abstract

    The article examines the relationship between law in the general scientific sense and legal law. Law is defined as a principle that necessarily determines a process; on this basis, legal law is interpreted as a specific form of law in general. The article distinguishes between obligation, which is directly addressed to a free subject and allows for violation, and necessity, expressed in the connection between the violation of a legal disposition and the resulting sanction.

    The genesis of legal regulation is associated with the transition from kin-based to supra-kin social organization. The social contract is interpreted as a historically emerging form of relations between kin groups, based on mutual limitation of claims, justice, and sanctions for violations. Legal regulation is thus understood as a specific form of necessary determination of the behavior of free subjects, historically preceding the state and irreducible to it.

    This article is an abridged version of the author’s more extensive work «Juridical Law in the System of Behavioral Regulation Mechanisms» (2005), adapted for a philosophical readership; all key theoretical conclusions are retained, but the historical and ethnographic material is significantly reduced.

    Keywords: law; legal law; social contract; legal regulation; social regulation; necessity; freedom; obligation; coercion; sanction; disposition; justice; taboo; morality; kin-based organization; supra-kin organization; genesis of law; state; social determination.

    2006 Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор — для сайтаСкачать

    Текст:

    Содержанию статьи я хотел бы предпослать несколько вводных замечаний.

    1.  Ниже читателю предлагается новое понимание места закона в системе механизмов регуляции поведения. Концептуальная претензия, с одной стороны, и вытекающее из жанра статьи ограничение по размеру — с другой, требуют в определенной мере пожертвовать во имя цельности обстоятельностью анализа существующих позиций
    и особенно развернутостью исторических обоснований.

    Историческое измерение при рассмотрении данной проблемы невозможно исклю­чить уже в силу того, что закон работает в столь отдаленных друг от друга по времени эпохах, что рассмотрение любой концепции его сущности невозможно только на ма­териале современности. Тем не менее эпоха формирования закона в юридическом смысле слова столь далека, что исчерпывающей доказательности ни одна концепция никогда не получит. Как известно, эмпирический материал, в том числе исторический, выявляется и интерпретируется в конкретном теоретическом контексте. Теория не доказывается фактами. Она должна лишь, по возможности, не противоречить им. В этих рамках обоснованием теории выступает, прежде всего, ее внутренняя логическая стройность.

    2.  В философско- и теоретико-правовой литературе не перестает обсуждаться про­блема соотношения закона и права. Сложная сама по себе, в русскоязычных текстах
    она дополнительно запутана некорректной терминологией, к сожалению, уже устояв­
    шейся и привычной, некогда сформировавшейся на базе некорректных переводов.
    Так, эквивалентом английских customary law, law of nations, administrative law, Roman
    law в русских юридических текстах выступают, соответственно обычное право, меж­дународное право, административное право, римское право (примеры можно мно­жить). Между тем английское law означает закон. Для выражения понятия права в английском используются слова jus или right. Далее вместо привычных в русских текстах словосочетаний обычное право, международное право и т.п. будут использоваться словосочетания обычный закон, международный закон и т.п. Везде, где в русских текстах принято использовать слово право в значении, используемом в приведенных словосочетаниях, будет использоваться слово закон, что соответствует международной терминологии.

    © Шалютин Б.С., 2006 г.

    27

    1. Закон общенаучный и закон юридический

    Переосмысление фундаментальных проблем гуманитарного знания, всегда сопро­вождающее коренные социальные изменения, в постсоветской России привело, в частности, к возрождению философии права как исследовательской области и к ин­тенсивным дискуссиям относительно сущности права. При этом в тени остается кате­гория закона, кажущаяся многим более ясной и определенной. Думается, такое мне­ние ошибочно; здесь назрела необходимость в обстоятельном категориальном анали­зе, что неизбежно скажется на понимании и права, и государства, и соотношения их обоих с законом и друг с другом.

    Принято считать, что существует два основных значения термина закон. Прежде всего — это фундаментальная общенаучная категория. В этом смысле говорят о зако­нах природы, общества, мышления и т.п. Второе значение в разного рода энциклопе­диях и словарях дается с пометкой «юр.» — юридический. Получается странная ситуа­ция. Математический и логический, физический и биологический, даже социологиче­ский и исторический законы1 — это одно (вариации, модусы одного), а юридический -нечто принципиально другое. Здесь мы сталкиваемся либо с терминологическим не­доразумением (которое должно быть прояснено), либо с реальной проблемой, кото­рая, тем более, требует своего решения.

    В первом значении, как общенаучная категория, закон обычно понимается как «необходимое, существенное, устойчивое, повторяющееся отношение между явления­ми» (15, 188). Однако имеет смысл внимательно присмотреться к высказываниям ти­па: «Движение небесных тел подчинено законам механики»; «По второму закону Нью­тона удвоение действующей на тело силы влечет удвоение его ускорения» и т.п. Разу­меется, под словом «закон» в этих примерах подразумевается и некая связь. Однако, прежде всего, здесь очевидна детерминирующая, природно-регулятивная функция зако­на. Специфика природной регулятивности не предполагает сознательной деятельности. Закон как природный регулятор есть начало, детерминирующее протекание некоторого процесса2. Замечу — пока в предварительном порядке, — что понимание закона в общена­учном смысле этого слова как регулятора сразу ставит под сомнение корректность про­тивопоставления ему закона юридического .

    Специфика детерминации процесса законом, в отличие от других детерминационных механизмов, состоит в ее необходимом характере. Процесс, подчиненный закону, не может происходить иначе, чем этим законом предписывается.

    Законы, детерминирующие собой различные сферы и аспекты мирового движе­ния, имеют, наряду с имманентными закону как таковому и потому инвариантными характеристиками, типологические различия. Более того, с восхождением от простых процессов к более сложным в развитии соответствующих законов фиксируются опре­деленные тенденции. Оставляя их обстоятельный анализ, обратим внимание на два момента.

    1 Речь идет об объективных законах, а не о выражающих их формулировках соответствующих наук, изменяющихся с развитием научного знания. Закон как единица научного знания в этой статье не рас­сматривается.

    Приведенная выше словарная дефиниция закона довольно тесно (хотя и не абсолютно), органиче­ски связана с материалистической философией — отсюда и ее распространенность в отечественной лите­ратуре. Здесь нет возможности объяснять существо этой связи.

    Стоит напомнить, что идея закона природы четко оформилась гораздо позднее и в значительной мере производна по отношению к идее закона в юридическом смысле слова. Развернутый историко-кате-гориальный анализ, невозможный в рамках данной статьи, потребовал бы обращения, по крайней мере, к Гераклиту, чей Хбуос,, подчиняющий все сущее — от движения небесных светил до поведения человека, — выступает общим корнем по отношению к обоим современным значениям.

    28

    Первый. Механические законы — вероятно, наиболее простые среди законов при­роды — относятся к каждому отдельному телу, «поведение» которого ими определяет­ся. Более сложные процессы часто регулируются законами, детерминирующими ин­тегральные параметры систем и не опускающимися до уровня отдельных элементов. Таковы уже газовые законы. И хотя, например, температура жестко связана со сред­ней скоростью движения молекул газа, но именно со средней, и на скорость движения отдельной молекулы закон не накладывает ограничений.

    Второй. Законы классической механики носят однозначный характер. Оставляя в стороне вопрос, насколько точно они отражают описываемые процессы, и нет ли и там какого-либо «допуска», констатируем, что более сложные процессы подчиняются законам иного рода, не предполагающим однозначной детерминации.

    Для иллюстрации последнего обратимся к наиболее сложным природным процес­сам — поведению высших животных. Здесь отдельные особи самостоятельно опреде­ляют конкретный рисунок своего поведения. Они могут решать многоходовые ситуа­тивные задачи, изготавливать элементарные орудия труда, даже осваивать человече­ский язык в пределах сотен лексических единиц, свободно употребляя его едва ли не до уровня порождения метафор (хотя переход на собственно метафорический уровень -дискутируемый вопрос). Эти потрясающие возможности высших животных, откры­тые в последней трети прошлого века, подтолкнули некоторых серьезных исследова­телей к чересчур сильным выводам: к сомнению в качественной уникальности чело­века и представлению о том, что различия между ним и человекообразными обезьяна­ми «…по большей части количественного порядка» (1, 93).

    В действительности, коренное различие существует, но оно состоит не в уровне со­образительности, не в большей сложности предметных или коммуникативных дей­ствий, а в характере детерминации индивидуальной жизни в ее соотношении с биоло­гическим видом.

    Животная особь способна к выбору лишь на уровне ситуативной задачи. Но ее жизнепостроение в основных моментах генетически предопределено, то есть детерминиро­вано биологическим видом, к которому она принадлежит. Предопределенность развер­тывается через систему инстинктов, каждый из которых — и есть отдельный закон4. Он задает границы, за которые особь выйти не может. Чем «умней» животное, тем разно­образнее поведение в рамках инстинкта, но стены задаваемого им коридора — это и есть необходимость. Итак, второй момент состоит в том, что, в отличие от простей­ших законов, здесь необходимым образом задаются лишь некоторые пределы, внутри которых ограничений нет, и эволюционная тенденция заключается в расши­рении коридора возможностей.

    Система инстинктов — это видовой Закон, «на роду написанный» особи. Ради его исполнения она живет, а если (когда) надо — умирает: рыба преодолевает для нереста сложнейшие препятствия и потом часто гибнет; самец кенгуру, проигравший драку за самку, получает такие увечья, что редко выживает и т.п. Мир живого — это царство видов. Собственно говоря, конкретная система инстинктов, видовой закон, — это и есть конкретный биологический вид. А особи — лишь средство, комочки живого ве­щества, посредством воплощения в которые этот закон (вид) обеспечивает свое су­ществование сквозь время.

    Между природой и обществом лежит антропосоциогенез, сущность которого со­стоит в «обуздании» основных биологических инстинктов . Пока хотя бы один ин­стинкт остается непреодолимым для индивида поведенческим абсолютом — общества нет. И лишь когда последний, самый сильный инстинкт «человеческого животного» проигрывает столкновение с системой социокультурной детерминации, происходит

    4    Замечу попутно, что, например, по-английски инстинкт самосохранения обозначается не только
    как «the instinct of self-preservation», но и как «the law of self-preservation».

    5    См. об этом (12; 18).

    29

    прорыв из природного царства необходимости на новый онтологический уровень — в собственно человеческий мир, царство свободы.

    Свобода — сущностная антропологическая характеристика человека. В отличие от животного, человеческий индивид — не раб вида. Антропогенез сломал животную сущность — видовое предопределение индивидуальной жизни. Биология человека ста­ла такой, что прижизненно формируемые детерминанты поведения потенциально энергетически сильнее видовых. Нет непреодолимого для человека инстинкта. Это значит, что человеческий индивид перестает быть средством обеспечения существо­вания видового целого и становится способным к превращению в субъекта жизнепо-строения и к обретению индивидуальной самоценной сущности. В этом и состоит его коренное отличие от животного, раба видового закона. Человеческому индивиду ви­довая детерминация — не закон.

    Однако последнее не означает, что в человеческом мире отсутствуют механизмы регуляции поведения, носящие необходимый характер. Как ясно из сказанного выше, мир живой природы распадается на виды — именно они, а не отдельные особи, являют­ся базовыми единицами биологической организации. Аналогично, единицами социо­культурной организации выступают не человеческие индивиды, а отдельные общества. Применительно к современности основными такими единицами выступают этносы, страны и цивилизации (19, 55). Исторически первой единицей социокультурной орга­низации считается род6.

    Отношения «животная особь — биологический вид» и «человеческий индивид — еди­ница социокультурной организации» не тождественны. Между ними есть сущностное различие , но есть и сущностное сходство. Сходство заключается в следующем.

    Особи рождаются и умирают, множество поколений сменяет друг друга, а вид про­должает существовать сквозь их череду. То же отношение имеет место между челове­ческими индивидами и, например, этносом, к которому они принадлежат.

    Если предположить в порядке мысленного эксперимента исключительно эгоисти­ческое поведение особей, то вполне очевидно, что оно привело бы к быстрому исчез­новению вида. Неотрегулированными, хаотическими и губительными в силу столкно­вения «интересов» оказались бы уже отношения сосуществующих взрослых особей, но главное — не было бы обеспечено рождение и особенно взросление нового поколе­ния. «Интересы» вида представлены в поведении индивидуальной особи через ее ори­ентацию на будущее и обеспечиваются половым и родительским инстинктами, кото­рые противоречат индивидуальной пользе живущих особей. Самотрансляция вида сквозь время тем и обеспечивается, что живущее поколение сменяется новым. Над-временное бытие вида в проекции на временное существование особей предстает как модус будущего. Видовой закон (инстинкт) позволяет особи работать на себя лишь по­стольку, поскольку ее поведение объективно работает на вид. Самосохранение жи­вотных видов обеспечивается железными рамками необходимости, ограничивающи­ми поведение особей.

    История и современность более чем наглядно иллюстрируют возможность поведе­ния человеческого индивида, направленного на его собственную выгоду, независимо от того, совпадает оно с интересами общности или противоречит им. Если, также в порядке мысленного эксперимента, представить, что сегодня ничто не ограничивает прагматически ориентированное поведение людей, то станет совершенно ясно, что са­моуничтожение общества — вопрос дней. Однако существование конкретных, сохра­няющих тождественность себе, единиц социокультурной организации является фак­том. Значит, существуют регулятивные механизмы, определяющие поведение людей таким образом, что оно надежно обеспечивает сохранение этих единиц сквозь череду сменяющих друг друга поколений. Совокупное поведение свободных субъектов ока-

    6  См., например, (12, 41-43).

    Его системная экспликация здесь опускается как излишняя по отношению к основной задаче статьи.

    30

    зывается организованным таким образом, что социокультурное целое не только не распадается, а устойчиво воспроизводится.

    Насколько сильны эти социокультурные механизмы, становится еще яснее, если подойти к проблеме с другой стороны. Тот факт, что в процессе антропосоциогенеза произошло обуздание инстинктов, говорит о наличии коренного противоречия между биологической и социокультурной детерминацией поведения. Биологическая детер­минация находилась в противоречии с логикой становления, функционирования и раз­вития социокультурной общности, социокультурного бытия. Она вела назад, в тот мир, из которого в ходе антропосоциогенеза становящимся людям как раз удалось вы­рваться. И новый мир должен был возвести новые стены, надежно препятствующие возрождению прежней системы детерминации поведения и фиксирующие качествен­ную определенность новой формы бытия. Новые регулятивные механизмы побежда­ют не только т.н. «зоологический индивидуализм» животной особи, не только утили­тарно-прагматические детерминанты поведения человеческого индивида — они одер­живают в ходе антропосоциогенеза историческую победу над фундаментальными принципами животной организации, оказываются более мощными, выигрывают в конкурентной борьбе и ставят последние под свой контроль.

    Оставим в стороне технико-технологические и иные инструментально-прагмати­ческие аспекты культуры. При всей важности они играют подчиненную роль, ибо бо­лее или менее эффективно — в зависимости от собственного совершенства — реализу­ют ту или иную направленность. Лопата может быть орудием как обработки земли, так и убийства. Нас интересуют механизмы, регулирующие именно направленность поведения людей.

    Существуют три типа механизмов, не позволяющих противоборствующим индиви­дуально-прагматическим поведенческим детерминантам разорвать общество, меха­низмов, обеспечивающих социокультурную ориентацию поведения.

    Первый из них основывается на непосредственном сопереживании. Способность к сопереживанию лежит в основе нравственного отношения к действительности, то есть отношения к ней под углом зрения противоположности добра и зла. Если чело­век желает, чтобы другому было хорошо, а не плохо, и если за этим не стоит утили­тарный интерес, то в основе такого желания лежит сопереживание. Нравственная нормативность оформляет, обобщает и структурирует отношения сопереживания между людьми.

    Непосредственное сопереживание играло особую роль в организации первобытно­го рода. Сила автономной родовой группы в огромной степени зависела от ее спло­ченности. Эта сплоченность надежно обеспечивалась через механизм эмоционального взаимопроникновения и единения, уровень которого был столь высок, что приводил к формированию как бы единой родовой души, единой родовой психики. Существовало мощнейшее МЫ, НАШИ и т.п. Сплоченность МЫ была столь велика, что превраща­ла первичную группу в некий супер-организм . Внешнее посягательство на другого члена рода было равносильно посягательству на себя9.

    Второй механизм — формирование иррациональных ценностных абсолютов. Непо­средственное сопереживание может играть определяющую роль в обеспечении спло­ченности и согласованного поведения только небольших внутренне недифференциро­ванных групп. Вопреки все еще распространенному мнению, отнюдь не экономиче-

    Сохранившийся сегодня «осколок» родовых отношений — семья, которая в какой-то мере может рассматриваться как иллюстративный аналог.

    9 Разумеется, этот характер отношений распространялся только на своих, что, кстати, имманентно всякой морали. Мораль — это отношение между своими (подробнее об этом речь пойдет позже). Здесь нельзя лгать, предавать, причинять боль. Здесь нет холодного субъекта, а за поступком стоит сопережи­вание. На чужака невозможно воздействовать моральными нормами, потому что в основе их лежит эмо­циональное взаимопроникновение. А чужак не сопереживает — он понимает только силу.

    31

    ские, технические или иные прагматические факторы формируют принципиальную структуру того или иного общества. Как показал М. Вебер, пока протестантизм не освятил эффективное хозяйствование именем Бога, капитализм был невозможен. Прагматическое, рациональное поведение осуществляется в тех рамках, которые за­даются системой ценностных абсолютов. Ими определяются, с одной стороны, основ­ные направленности поведения, а с другой — запреты. Комплекс ценностных абсолю­тов конкретного общества не может быть произвольным. Он формируется в ходе ис­тории таким образом, что осуществляемая им ценностная маркировка различных форм поведения обеспечивает самовоспроизводство общества. Противоречие цен­ностной маркировки форм поведения их объективной значимости10 влечет кризис со­циокультурного воспроизводства. В стабильные исторические периоды ценностные абсолюты в значительной мере собственной силой обеспечивают себе зону безопас­ности от интеллектуальных и поведенческих посягательств.

    Замечу, что второй механизм работает уже и на родовой стадии развития челове­чества, а первый сохраняется и в более развитых, чем родовое, обществах.

    Третий механизм представляет собой принуждение, осуществляемое социальным целым в отношении индивида. Этот механизм возникает с появлением человеческого мира и будет присутствовать всегда. Как отмечал П.И. Новгородцев, «условия обще­ственной жизни требуют, чтобы известные предписания исполнялись во что бы то ни стало, все равно, соответствуют они или нет желаниям и мнениям отдельных лиц. Со­житие людей в обществе было бы немыслимо, если бы такие деяния, как воровство и убийство, ставились исключительно в зависимость от добровольного усмотрения от­дельных лиц» (10, 108).

    Неизбежность принуждения вытекает из недостаточности первых двух механиз­мов. Обладая способностью к самостоятельному жизнепостроению, человеческий ин­дивид может властвовать над своими эмоциями, может выбирать, самостоятельно вы­рабатывать или игнорировать любые ценностные абсолюты. Его способность к отри­цанию, модификации, порождению новых абсолютов — не абстрактная возможность; достаточно сказать, что она лежит в основании самой истории (17). Основой обоих первых механизмов выступает свобода. Но свобода не может гарантировать необ­ходимый характер самовоспроизводства социокультурного целого. Регуляторы, опи­рающиеся на свободу, неизбежно дополняются механизмами принуждения.

    Обычно утверждается, что в ряду разнообразных норм — моральных, религиозных и т.д. — принудительный характер присущ только нормам юридическим1. Каким об­разом принуждение, специфицирующее юридическую норму, соотносится с необходи­мостью, специфицирующей закон в общенаучном смысле этого слова?

    Выше отмечалось, что одной из важных тенденций в развитии регуляции поведе­ния посредством закона является расширение коридора поведенческих возможностей. У человека это расширение достигает бесконечности или, что то же самое, внутри ин­дивида стены коридора исчезают вообще. Если животное не в состоянии нарушить инстинкт, то человек способен выйти «за флажки» не только инстинкта, но и юриди­ческого закона.

    Принципиальная возможность нарушения со стороны индивида любого устанавли­ваемого обществом закона является выражением свободы как его антропологической сущности. Лишенными такой свободы могут быть только относительно немногие члены общества, в противном случае общество распадется в силу своего противоре­чия этой сущности. Но тогда, на первый взгляд, о начале необходимости в регуляции человеческого поведения говорить не приходится. Однако лишь на первый взгляд.

    10 Рассмотрение причин возникновения таких противоречий находится за пределами тематики статьи.

    11 При этом забывают о нормах типа табу. Поскольку тема табу обсуждается ниже, пока продолжим рассуждение, отправляясь от этого утверждения.

    32

    Обратимся к аналогии. Частным выражением закона всемирного тяготения явля­ется физический запрет падать вверх. Частным выражением законов пищеварения яв­ляется физиологический запрет есть ядовитые грибы. Наиболее существенное разли­чие между этими запретами в том, что первый — не нарушаем, как и животный ин­стинкт. Второй же иногда в виде шутки формулируют иначе: «Все грибы можно есть, но некоторые только один раз12«. Человек в состоянии его нарушить. Однако этим нарушением, совершенным по свободной воле, он «включает» определенный меха­низм, с необходимостью приводящий туда, где уже грибы не едят.

    Животная особь — не субъект, она не обладает свободной волей, через ее поведе­ние реализует себя видовой закон. Особь внутри этого закона, и закон внутри особи. Используя платоновские категории, можно сказать, что особь причастна закону, а за­кон присутствует в ней. Что касается человеческого индивида — то он субъект в пол­ном смысле слова, обладающий свободой детерминации собственного поведения во всей ее полноте. Следовательно, необходимый характер детерминации его поведе­ния может проистекать только извне. Я свободен съесть ядовитый гриб. Я свобо­ден попытаться с разбега лбом пробить бетонную стену. Но и у химических процес­сов, запущенных попаданием мухомора в организм, и у стены своя логика, которой нет дела до моей свободной воли. Их железная необходимость, хотя и запущенная мо­им действием, реализуется помимо нее. Поэтому, если я хочу избежать опасных для своей жизни и здоровья последствий, я принужден отказаться от поедания мухоморов и попыток пробить стену головой. По отношению к свободной воле необходимый ха­рактер регуляции обретает форму принуждения.

    Итак, ответ на вопрос о соотношении необходимости и принуждения выглядит сле­дующим образом: принуждение есть необходимость в ее проявлении относительно свободной воли; необходимость относительно свободной воли проявляет себя как принуждение. Следовательно, норма, соблюдение которой обеспечивается принужде­нием, есть закон не только в специфически юридическом, но и в общенаучном смыс­ле. Традиционное противопоставление юридического закона и закона вообще не вполне корректно, если его абсолютизировать. Юридический закон является специ­фической разновидностью закона как такового. При этом его фундаментально зна­чимая специфика вырастает в соответствии с общими тенденциями развития законов: ограничение поля поведенческих возможностей выносится за рамки субъекта.

    Впрочем, для скептически настроенного вдумчивого читателя здесь остаются до­статочно серьезные вопросы. Наиболее, на мой взгляд, существенные ниже будут рас­смотрены.

    Приведенная аналогия с грибами может показаться некорректной в силу того, что, в отличие от пищеварительных и иных природных законов, юридические законы со­здаются самими людьми. Однако норма, ставшая законом, превращается в особого рода объективную реальность (точнее, ее элемент). (Идеальное — тоже своего рода объективная реальность. Однако это не объективная реальность природы, ибо иде­альное нематериально). Юридический закон в качестве объективной реальности про­тивостоит обособленному субъекту, который вынужден считаться с ней при стремле­нии к достижению своих целей. Юридический закон создается людьми как внешняя объективная сила и, будучи созданным, таковым и выступает13 . Для закона несть ни эллина, ни иудея, независимо, верят ли они в него и даже знают ли о его существова­нии.

    Далее. При устном изложении этих соображений мне неизменно задавали вопрос: о какой необходимости можно говорить, если человек способен нарушить закон? Хо­тя эта тема выше затрагивалась, основной ответ я сформулирую сейчас. Он носит

    12  Формулировка приведена по памяти, кажется, из знаменитых «фраз» Литературной газеты 70-х
    годов. К сожалению, мои попытки установить авторство не увенчались успехом.

    13  Впрочем, как и стена из вышеприведенного примера.

    2 Вопросы философии, № 11                                                                                                                              

    33

    принципиальный характер и является одним из ключевых моментов представляемой концепции.

    Принято считать, что норма закона включает три элемента: диспозиция, гипотеза и санкция, отвечающие на вопросы (соответственно) «какое поведение она предусмат­ривает для субъектов правового отношения, при каких условиях это поведение долж­но или может иметь место и какими будут последствия для лиц, не исполняющих или нарушающих установленное правило» (6, 184). На языке логики эту структуру описы­вают высказыванием «Если А, то В, иначе С», где А — гипотеза, В — диспозиция, С —

    14 санкция   .

    Индивиду либо другому обособленному субъекту непосредственно адресована лишь диспозитивно-гипотетическая часть этого высказывания. Что касается части «иначе С», то она необходимым образом определяет функционирование социального целого.

    Диспозиция — элемент, который коренным образом отличает юридический закон от всех остальных. Именно она сообщает юридическому закону нормативное содер­жание и тем самым ставит юридический закон под знак долженствования. Дол­женствование представляет собой единственно возможное непосредственное детер­минирующее воздействие по отношению к свободной воле. (Но субъективное дол­женствование как раз и отличает человеческие действия от природных процессов, подчиненных необходимости.) С другой стороны, детерминация через долженствова­ние имманентно предполагает возможность нарушения долга субъектом. Здесь нет необходимого характера детерминации, и потому сама по себе диспозиция не придает норме качества закона.

    Качество закона исходит от характера связи между антецедентом (гипотеза + дис­позиция) и консеквентом (санкция): «Если при наличии такого-то условия (гипотеза) нарушается такое-то правило (диспозиция), то следует такое-то наказание (санкция). Для простоты опустим гипотезу, которая здесь не играет решающей логической роли, и получим обычное импликативное высказывание: «Если не-В, то С».

    Импликативное высказывание «Если… то» — наиболее адекватная логическая форма выражения любого, в том числе естественно-научного, закона (Но не только его! В данном случае как раз речь идет не о естественном законе, а о долженствова­нии.) Адекватность обусловлена тем, что здесь в самой логической форме заложен не­обходимый характер связи антецедента и консеквента, конституирующий закон. При этом обеспечение данной связи — применительно к юридическому закону — уже не имеет к частному лицу, которому адресована диспозиция, никакого отношения. Она обеспечивается «включающимся» при нарушении диспозиции объективным надличностным механизмом, который в развитом обществе реализуется, прежде всего, государством. Именно в этом заключается идея закона — в том же смысле, в ко­тором Гуссерль говорит об идее науки. К вопросу о том, насколько государство (на ранних этапах истории — неинституционализированное социальное целое) в состоянии реализовать эту связь, я вернусь позже.

    При сопоставлении естественного и юридического законов в аспекте их детерми­нирующего воздействия на человеческое поведение получаем следующую картину.

    1. И естественный, и юридический законы представляют собой объективную ре­альность. Соответственно, компетентный индивид учитывает их при построении свое­го поведения. В том числе он может предпринимать те или иные действия, направлен-

    14 В.Н. Карпович справедливо отмечает: «На самом деле в этой конструкции скрытым образом при­сутствуют деонтические операторы «обязательно», «разрешено», «запрещено»» (5). Учет этого обстоя­тельства позволил бы провести некоторые последующие рассуждения логически более строго. Однако это потребовало бы гораздо большего пространства либо использования языка символической логики, снижающего доступность статьи. Поэтому я ограничусь традиционным огрубленным описанием структу­ры нормы.

    34

    ные на реализацию своих целей, отчетливо осознавая негативные для себя послед­ствия, которые неизбежно наступят сообразно закону. Спортсмен, работающий в «большом спорте», осознает, что перегрузки при тренировках и соревнованиях (не го­воря уже о применении определенных препаратов) в силу объективных физиологиче­ских законов крайне вредны для его организма, но ради достижения спортивных ре­зультатов он идет на это. Аналогично, в юридической практике не уникальны случаи, когда N замышляет, например, убийство М, намереваясь сразу сообщить о совершен­ном преступлении, что фактически и делает. Мотивы убийства (политические, мо­ральные, бытовые) для него важнее обусловленных законом негативных последствий. В этом плане между юридическим и естественным законами нет принципиальной раз­ницы. Юридический закон оказывает на поведение субъекта детерминирующее воз­действие необходимого характера опосредованно — через создание объективной ре­альности, с которой субъект вынужден считаться.

    • Наряду с этим, юридический закон содержит дополнительное детерминирующее
      поведение воздействие, специфицирующее его именно в качестве юридического. Это —
      диспозиция. Она непосредственно адресована субъекту. Диспозиционная детерминация не только не содержит необходимого начала, но прямо противостоит ему, ибо имманентно  предполагает возможность  нарушения диспозиции.  Детерминирующим
      здесь выступает не начало необходимости, а начало долженствования15   .
    • Следует отметить также, что в рамках юридического закона детерминация на
      основе долженствования и детерминация на основе необходимости неразрывно взаимосвязаны и придают друг другу специфику, выделяющую их из других видов детерминации, соответственно, через необходимость или через долженствование16.

    Итак, на уровне идеи закона мы получаем ответ на вопрос, где «живет» необходи­мость в юридической регуляции социального мира: в связи между нарушением диспо­зиции и санкцией. Поэтому, например, совершение преступления17 хотя и есть нару­шение закона, но само по себе оно нарушает лишь его диспозициональную часть, не претендующую на необходимость. Необходимый характер связи нарушения диспози­ции с санкцией призвано реализовать социальное целое, в развитом обществе — преж­де всего, государство. Но реализуется ли он в действительности? На первый взгляд -очевидно, что нет.

    Видимо, есть три главных причины разрывов между нарушением диспозиции и санкцией. Первая — наличие латентной преступности. Здесь соответствующий объек­тивный механизм не запускается вообще. Вторая — то неизбежное обстоятельство, что объективный социальный механизм реализуется через деятельность многочис­ленных субъектов. Деятельность каждого из них в отдельности непосредственно де­терминируется процессуальным законом диспозщионно. Таким образом, в отличие от природного мира, здесь необходимость реализуется (если реализуется) через свобо­ду. Но она может не реализоваться, поскольку каждый из них способен сознательно нарушить диспозицию и встать «по ту сторону баррикад». Наконец, третья причина состоит в том, что для реализации рассматриваемой связи надындивидуальный меха-

    155     Вопрос об источнике долженствования трактуется по-разному, от морали (согласно В. Соловьеву и
    Г. Еллинеку, право есть минимум морали) до воли властвующего субъекта (наиболее однозначно —
    И. Бентам). Эта тема будет подробно рассмотрена во второй части статьи.

    16    X. Кельзен, один из крупнейших юридических авторитетов XX в., пишет: «»Не укради; если кто-либо украдет — он будет наказан»… Если первая норма вообще существует, она содержится во второй, которая единственно и является подлинной нормой закона» (20, 61). Думается, X. Кельзен «перегибает палку».
    Вторая часть действительно несет в себе начало закона, но не содержит начал долженствования и справедливости, имманентных и сущностных для юридической сферы.

    17    Я обращаюсь здесь к сфере уголовной юстиции как к более удобной в иллюстративном отношении.

    2*                

    35

    низм, «машина правосудия», должен оказаться сильнее в противоборстве с преступни­ком, что не может иметь место всегда.

    Тем не менее применительно к стабильному, устойчиво воспроизводящему себя обществу, сохраняются основания утверждать, что юридический закон несет в себе общее всякому закону основание — необходимость. Она заключается в том, что обще­ство с необходимостью поддерживает определенный уровень неизбежности наказа­ния . Иначе масштаб нарушений переходит критическую черту, общество утрачива­ет стабильность, качественную определенность, переходит в хаотическое состояние, характеризующееся отсутствием каких-либо законов, и может распасться вообще. Это сродни «поведению» стареющего биологического организма: клетки и органы пе­рестают подчиняться закону, и организм гибнет. Однако для организма социального возможен и иной вариант: преодолев хаос, он обретает новую качественную опреде­ленность. Последняя включает в себя новую систему законов и, более того, в значи­тельной мере конституируется ею   .

    Подытожим сказанное.

    1. Закон вообще, в общенаучном значении этого термина, есть начало, необходимым образом детерминирующее некоторый процесс.
    2. Юридический закон несет в себе конституирующие признаки закона вообще, являясь, таким образом, частным случаем последнего.
    3. Диспозитивная часть юридического закона, адресованная обособленному субъекту, не содержит в себе начала необходимости, а, напротив, предполагает возможность своего нарушения свободным субъектом.
    4. Начало необходимости, конституирующее юридический закон в качестве закона
      вообще, присутствует в детерминации связи между нарушением диспозиции и санкцией. При этом предметом регулирования здесь выступает не поведение обособленного
      субъекта, а функционирование социального целого.
    5. Детерминируемая юридическим законом необходимость реализуется в функционировании социального целого не помимо свободы (как в природе), а через свободу —
      через деятельность свободных субъектов.
    6. Юридический закон необходимым образом детерминирует определенный уровень неизбежной связи между нарушением диспозиции и санкцией.

    2. Общественный договор: второе издание

    Исторические и этнографические данные свидетельствуют о том, что первыми ме­ханизмами, необходимым образом регламентировавшими социокультурную жизнь уже в период первобытного рода, были многочисленные табу. Присущая табу как ре­гулятивному механизму необходимость превращает его в закон. Хотя большинство табу сегодня могут показаться нелепыми, достаточно обоснованно принято считать, что в целом они были направлены по преимуществу на подавление и регулирование биологических инстинктов.

    Выдающийся современный исследователь первобытного общества Ю.И. Семенов выделяет в структуре табу три компонента: «Первый компонент — глубокое убежде­ние коллектива в том, что если кто-то из его членов совершит определенные дей­ствия, то это неизбежно навлечет не только на него, но и на весь коллектив опасность, возможно, даже приведет к гибели всех… Второй компонент — чувство страха или ужаса перед неведомой опасностью, которую навлекают некоторые действия людей

    Здесь можно вернуться к аналогии с газовыми законами, устанавливающими определенные отно­шения между параметрами системы как целого.

    19 Близкую к последней — хотя и не тождественную — мысль высказывает И.Ю. Козлихин: «Человече­ское общество предполагает существование той или иной нормативной системы. Более того, оно вообще может быть описано как нормативная система» (7).

    36

    на коллектив, и тем самым страха перед этими действиями… Третий компонент — соб­ственно запрет, норма. Наличие запрета свидетельствует о том, что ни веры в опас­ность, навлекаемую данными актами поведения человека, ни ужаса перед ней не было достаточно для того, чтобы отвратить людей от совершения опасных действий» (13, 8). Для совокупности такого рода норм Ю.И. Семенов предлагает, кажется, весьма удачное название табуитет, подчеркивая, что «понятие мораль к ним неприменимо, поскольку нарушение табу… грозило физическим наказанием, в том числе смертью» (13, 8). При этом ни эмоциональное взаимопроникновение, ни единая родовая душа и т.п. не могли воспрепятствовать наказанию. Весьма убедителен в этом плане случай, приводимый Дж. Фрэзером: «Одеяние священного вождя (согласно описываемым представлениям. — Б.Ш.) убивает тех, кто им пользуется. То же воздействие оказыва­ют вещи, к которым прикоснулась, например, женщина во время менструаций. Один австралийский абориген, застав жену, у которой были месячные, лежащей на его оде­яле, убил ее и той же ночью сам умер от страха» (16, 237).

    Как верно отмечает СИ. Нагих, в отечественной специальной литературе «преоб­ладающим, до недавнего времени, было мнение, согласно которому нормы первобыт­ного общества рассматривались только лишь как нормы морали» (9, 34). Однако до­статочно давно иную позицию занял один из ведущих специалистов по первобытной истории А.И. Першиц: «…Учитывая синкретность… основных правил поведения в первобытном обществе, более удачным представляется термин «мононорма», отража­ющий такую синкретность» (11, 214). Поскольку ранее доминировавший взгляд был связан с рядом идеологических догматов, препятствовал осмыслению фактического материала, позицию А.И. Першица, видимо, надо считать шагом вперед, расширив­шим категориальные рамки такого осмысления. Это обстоятельство, безусловно, спо­собствовало распространению данного подхода. В то же время принять его, на мой взгляд, не представляется возможным.

    Нельзя не согласиться с А.И. Першицем и другими авторами, подчеркивающими, что в первобытном обществе не было норм, типологически тождественных как совре­менным моральным, так и современным юридическим. Однако понятие мононормы прячет наличие двух кардинально различных типов норм. Можно дискутировать, на­зывать одни из них протоморальными или моральными, а другие протоюридически-ми, юридическими или как-то еще, но нельзя затушевывать радикальное отличие. Ес­ли моральные нормы представляли собой обобщенный опыт сопереживания и соот­ветствующего поведения «своих», то табу устанавливали границы отношений в первую очередь с некоей внешней реальностью. Причем последняя представлялась могущественной силой, субъектом, способным покарать за нарушение самым страш­ным образом, вплоть до уничтожения рода.

    При всей своей причудливости, система табу устанавливала границу между социо­культурным и животным способами бытия. Животное начало действительно было главной опасностью для едва вставшей на ноги социокультурной реальности. Табу устанавливали крепостную стену, линию силовой обороны человека от дремавшего в нем человеческого животного. Разумеется, первобытный человек этого не осознавал. В его сознании реальная опасность выступала в форме иллюзорного смертельно опас­ного субъекта. Табу представляли собой нечто подобное договору с ним, в случае на­рушения которого наступает кара.

    Система связей, обеспечивающая целостность рода, адекватна небольшой группе людей. Дальнейшая эволюция социокультурного бытия происходила не через увели­чение рода, а через формирование надродовой организации. Такова общеэволюцион­ная логика. На уровне физико-химической природы мы видим не безграничное раз­растание атома, а возникновение молекулы как надстраивающейся над атомами целостности. В мире живого подобным образом формируются многоклеточные организ-

    Буду здесь для простоты использовать именно это обозначение.

    37

    мы. Подобно атому и клетке, род вошел как единица, «кирпичик», в более сложное образование. При этом, с одной стороны, в основном сохранились связи, обеспечива­ющие внутреннюю целостность рода, с другой стороны, межродовые отношения вы­страивались на совершенно иных началах.

    Становлению социального организма, включавшего в себя несколько родов, пред­шествовало формирование относительно устойчивых принципов взаимоотношений между родами. Наряду с сотрудничеством здесь бывали и конфликты, которые как раз нас сейчас и интересуют. «Причиной конфликтов чаще всего был ущерб, который был нанесен члену или членам одного рода, а тем самым и этому роду, членом или членами другого. Этот ущерб мог носить различный характер: ранение, убийство, из­насилование или похищение женщины — члена рода или жены члена рода, похищение вещей и т.п.» (13, 10).

    В ряде блестящих, на мой взгляд, работ Ю.И. Семенова21, пересказывать которые не имеет смысла, он приходит к следующим важным здесь утверждениям:

    —  Ущерб, нанесенный члену рода, затрагивал весь род. Обиженный род должен
    был реагировать на нанесенный ему ущерб. Ответ мог быть один — роду обидчика или
    обидчиков следовало нанести не меньший ущерб. Убийство члена рода могло быть
    возмещено лишь убийством, не обязательно самого убийцы, но непременно одного из
    членов его рода. Кровная месть возникла как явление межродовое и была суровой необходимостью (курсив мой. — Б.Ш.). Уничтожение члена рода обидчика восстанавливало баланс сил и предупреждало всех соседей, что смерть члена данного рода не останется безнаказанной.

    • Опасность обусловленной кровной местью бесконечной цепи убийств и взаимоуничтожения враждующих сторон привела к формированию принципа талиона: ответный ущерб должен быть равен инициальному (око за око).
    • Так формировалось понятие и чувство справедливости. Когда одна сторона нанесла ущерб другой, произошло нарушение справедливости. Она должна быть восстановлена. Первый способ восстановления — нанесение обидчику (обидчикам) адекватного ущерба. Тогда конфликт считался исчерпанным, потерпевшая сторона не имела права на возмездие. Если же она пыталась совершить ответные действия, развертывался новый конфликт.

    —  В итоге возникла новая форма регулирования отношений, отличная и от табуитета, и от морали. Именно ее принято называть обычным правом. В качестве сторон,
    отношения между которыми регулировались обычным правом, т.е. субъектов обычного права, сначала выступали только группы, но не индивиды. Понятие справедливости
    было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в право, где сохранило свое
    значение   .

    Интеграция групп соседствующих родов в надродовые целостности не изменила принципиально характера ни внутриродовых, ни межродовых отношений. Однако род, нарушивший задаваемые принципом талиона «правила игры», противопоставлял себя не только другой стороне конфликта, но и остальным членам надродового сооб­щества, и сообществу в целом. Последнее неизбежно влекло множество разнообраз­ных опасностей и угроз. Поэтому соблюдение «правил игры» между родами получало весьма убедительную опору.

    В курсах истории философии, социологии, правовых учений идея общественного договора излагается обычно как некий интеллектуальный факт «старины глубокой», прочно захороненный позднейшими конструкциями. Между тем стоит перечислить хотя бы часть мыслителей, в том или ином варианте разделявших и разрабатывавших

    21 См., например, (13).

    Замечу, что в действительности — о чем Ю.И. Семенов и сам говорит в других местах — под обыч­ным правом (в английском — common law или customary law) разные авторы понимают разное, а он выска­зывает собственное терминологическое предложение.

    38

    эту идею: Гроций, Гоббс, Локк, Спиноза, Руссо, Кант… Любая идея, высказанная гени­ем, сколь бы абсурдной она ни казалась, требует очень внимательного к себе отноше­ния. Здесь же такой сонм имен, что «с порога» ясно: папка «Общественный договор» сдаче в архив не подлежит.

    Справедливо считается, что в Новое время (более давние прототипы опускаем) концепции общественного договора получили мощнейшую разработку в контексте субстанциализации индивида. Впоследствии, по мере того как становилось все ясней, что люди никогда не представляли собой рассеянного множества робинзонов, идея гасла, не в силах справиться с тьмой фактов. Впрочем, если обратиться к основопола­гающим текстам, то мы увидим, что они совершенно не настаивают на множестве робинзонов. Гоббс даже, казалось бы, противореча себе, пишет: «Никогда и не было та­кого времени, когда бы частные лица находились в состоянии войны между собой» (2, 97). В действительности классики, во-первых, разглядели начало договора за систе­мой отношений, связывавшей индивида, закон и государство. Во-вторых, акцентиро­вали не столько историческое, сколько логическое предшествование естественного состояния общественному договору. Особенно у Локка мы видим, что естественное состояние сохраняется и в настоящем: «Все люди естественно находятся в этом состо­янии и остаются в нем до тех пор, пока по своему собственному согласию они не ста­новятся членами какого-либо политического общества» (8, 270). Что касается исто­рии, то идея общественного договора скорее задавала определенную поисковую уста­новку. Но прямая экстраполяция в прошлое логико-функциональной связи не нашла фактического подтверждения, да и не могла найти.

    Однако, как я уже сказал, не стоит хоронить идею. Все встает на свои места, если понять единственную вещь: субъектами договора были не индивиды, а роды. Принцип кровной мести вполне подпадает под Гоббсово понятие войны всех против всех. При­чем именно принцип, поскольку согласно Гоббсу «война есть не только сражение, или военное действие, а промежуток времени, в течение которого явно сказывается воля к борьбе путем сражения» (2, 95). Что касается принципа талиона — то это уже вполне определенный договор даже когда речь идет об отношениях между автономными ро­дами, тем более, когда они объединяются в надродовое целое.

    Сакраментальный вопрос: человек человеку — брат или волк? В рамках рода -брат (на то он и род). Что касается межродовых отношений, то если даже отказаться от метафорического «волк», то вполне точной здесь будет категория чужого. Внут­ри рода — свои, родные, между которыми царит взаимопомощь, здесь боль одного есть боль другого, поэтому «один за всех — все за одного». Всякий внешний — чу­жой23.

    Чужой — это внешняя объективная реальность. Она обладает определенными объ­ективными свойствами, собственной, не зависимой от членов «нашего» рода логикой существования. Эти свойства, эту логику «мы» должны адекватно фиксировать для обеспечения эффективности собственного поведения. Важнейшими характеристика­ми «чужих», отличающими их от прочей объективной реальности, являются следую­щие: а) «чужие» в принципе хотят тех же благ, что и мы, с ними всегда есть конкурен­ция и противостояние; б) «чужие» — не пассивные объекты, а активные и умные субъек­ты, для которых «мы» — всего лишь объективная и потому безразличная реальность, причем препятствующая достижению их целей и потому подлежащая, если это возмож­но, устранению. Чужие, следовательно, — источник страшной опасности, сила, кото­рую можно остановить только силой.

    В процессе восхождения от родового уровня организации социокультурного бытия к надродовому как его условие и важнейший компонент имел место переход от «вой­ны всех против всех» к общественному договору. Логика этого перехода, раскрытая Гоббсом, известна. Тот факт, что субъектами договора исторически выступили не ин-

    23 Особый случай — экзогамный брак, но это мы здесь оставим в стороне.

    39

    дивиды, а роды, в сущности, ничего не поменял в этой логике . Договор предполагал отказ относительно друг друга от безграничного характера притязаний (в терминоло­гии Гоббса — от «права на все»). Каждый род должен был «довольствоваться такой сте­пенью свободы по отношению к другим… которую он допустил бы у других… по отно­шению к себе» (2, 99). Но, кроме этого, договор предполагал и силовую санкцию за его нарушение, ибо «соглашения без меча лишь слова, которые не в силах гарантиро­вать человеку безопасность» (2, 129).

    Со «своими» договор не нужен, ибо «свои» находятся не в конвенциональном согла­сии, а в изначальном безусловном онтологическом единстве. Договор — это форма установления отношений между «чужими»25. При этом сторонами договора выступа­ют силовые субъекты, то есть субъекты, способные к силовому противостоянию. До­говор есть не что иное, как констатация устойчивого баланса сил. Силовое начало им­манентно присутствует во всяком договоре. Подобно тому, как труд является субстан­цией стоимости, а свобода — субстанцией права , сила выступает субстанцией договора.

    Исторические и этнографические данные показывают, что межродовой общест­венный договор фактически существовал (конечно, не как принятый на общем собра­нии акт, а как объективно исторически сложившаяся форма социальной организации, онтологический договор). Но не он впервые конституировал социокультурное бытие: первой формой организации был не базировавшийся на договоре род. Общественный договор, становление которого заняло длительный исторический период, представлял собой следующий шаг человеческой эволюции — к надродовой организации. Появи­лись социальные организмы с двухступенчатой структурой. Базовой единицей высту­пал род, единство которого обеспечивалось в основном моральными нормами и систе­мой табу, а целостность второго уровня обеспечивалась, главным образом, межродо­вым онтологическим договором.

    Как было показано ранее, из того факта, что регуляция посредством онтологиче­ского договора носила необходимый характер, можно заключить, что общественный договор представлял собой закон. При этом в сравнении с табу общественный договор обладал рядом особенностей, принципиально важных в контексте разбираемой здесь проблематики. Если табу по способу своей представленности в родовом сознании но­сило выраженный иррациональный характер, регламентируя отношения с неведомой ужасной силой, то природа договора была в принципе ясна и рациональна: не наноси ущерба другому роду. Но еще более важно, что нарушение договора, как уже отмеча­лось, представляло собой нарушение устанавливаемой договором справедливости, а нанесение ответного ущерба (позднее наряду с этим возникло также возмещение ущер­ба) означало ее восстановление. При этом важнейший аспект справедливости заклю­чался в принципе адекватности, соразмерности ответного (возмещенного) ущерба на­несенному. Наконец, если за соблюдением табу стоял, прежде всего, страх, то соблюде­ние договора уже было, несомненно, связано с долгом. Нарушение договора оце­нивалось негативно не только прагматически, это было еще и нехорошо, недостойно, неправильно.

    Комплекс указанных отличий делает договор социальным явлением совершенно иного типа, нежели табу. Хотя табу и подпадает под понятие закона в общенаучном смысле слова, едва ли будет правильно распространять на него характеристику «юри-

    24    Заслуживает внимания то, что как Гоббс, так и Локк в качестве примера людей, находящихся по
    отношению друг к другу в «естественном состоянии», приводили монархов (2, 97; 8, 269) — то есть как раз
    лиц, в которых персонифицируется хотя и не род, но также коллективный субъект.

    25    Потому и в современных договорах со всей тщательностью прописываются права, обязанности и
    ответственность сторон, что эти стороны противостоят друг другу, по крайней мере, потенциально.

    26    B.C. Соловьев называет свободу субстратом права (14, 192). Думаю, понятие субстанции точнее
    выражает суть дела. Впрочем, это тема отдельного обсуждения.

    40

    дический». Где нет справедливости, о каком юридическом начале может идти речь? Что касается общественного договора, то имманентно присущие ему начала справед­ливости, соразмерности и долга превращают его в закон не только в общенаучном, но и в юридическом смысле слова. Таким образом, именно договор конституирует юри­дическую сферу социальной действительности. Межродовой онтологический об­щественный договор — это исторически первая форма юридического закона.

    Со времени своего возникновения онтологический общественный договор претер­певает колоссальную эволюцию и трансформацию, при этом наиболее значительную — в рамках западной цивилизации. Начало современного этапа его истории приходится на Новое время. Размышляя над историей европейского правопонимания, известный специалист в области философии и теории права И.Ю. Козлихин высказывает ряд вза­имосвязанных замечаний: «Принцип равенства — пожалуй, основной в античном пра-вопонимании»; «Принцип равенства дополнился принципом индивидуальной свобо­ды… только в Новое время»; «В Новое время западноевропейское правопонимание дополнилось принципиально важной идеей автономности личности» (7). К этим — на мой взгляд, бесспорным — утверждениям в контексте темы статьи хочу добавить два момента. Первый: принцип равенства имманентно присутствовал уже в межродовом договоре. Второй: важным аспектом исторической трансформации общественного договора была трансформация его субъектов; идея автономности личности в право-понимании является выражением того, что впервые в истории в Новое время базовы­ми субъектами онтологического договора становились обретавшие собственную суб­станциональность индивиды.

    С формированием двухступенчатой социальной организации намечаются два «встреч­ных» процесса, которые в известной мере продолжаются и сейчас. Первый — проник­новение закона внутрь рода, второй — расширение моральной регуляции за его пределы.

    Логика первого процесса на его ранних этапах отчасти показана Ю. Семеновым (13,17-18). В том числе — хотя и не только — это было связано с дифференциацией ро­да, с возникновением в его составе множества родственных групп, которые могли вы­ступать по отношению друг к другу субъектами юридических отношений. Сегодня во многих странах мира, прежде всего принадлежащих к западной цивилизации, факти­чески единственным, что сохранилось от рода, осталась семья. При этом внутри зако­на присутствует его самоограничение и отчасти признание семьи зоной «юридическо­го невмешательства». Это выражается, например, в том, что никто не обязан свиде­тельствовать не только против себя, но и против своих близких родственников . Однако сегодня и члены семьи относительно друг друга оказываются субъектами не только моральных, но и юридических отношений.

    Что касается расширения сферы моральной регуляции, то оно обусловлено рядом факторов, происходило и происходит в разных формах. Одна из причин состоит в том, что общность, представляющая собой соединение чужих друг другу групп, крайне не­устойчива. Поэтому упрочение любой надродовой общности неизбежно связано с тен­денцией к признанию своими всех ее членов. Одним из наиболее эффективных меха­низмов превращения «чужих» в «своих» стали религии. Совершенно не случайно при­сутствие в религиозных текстах «родственной» терминологии. Знаменателен в этом смысле известный евангельский эпизод: «Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорив­шему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Сво­их, сказал: вот матерь Моя и братья Мои; ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь» (4, 12: 46-50). Принципиально важным являлся шаг от этнических религий к мировым. Иисус говорит: «Проповедано будет сие Евангелие царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам» (4, 24: 14);

    Остатки признания рода единым юридическим субъектом видны также в институте наследства.

    41

    стремясь привести к единению всех овец , независимо от того, от какого они двора, он утверждает: «И они услышат голос Мой, и будет одно стадо…» (3,10: 16). Уже сама претензия на «все народы» и «одно стадо» содержит возможность трактовки всякого другого человека как своего. Антропологической предпосылкой этого является спо­собность человека к сопереживанию всякому другому.

    Разумеется, никуда не исчезло — и, я убежден, никогда не исчезнет — разделение людей на «своих» и «чужих». Однако любые два «укорененных» в том или ином разви­том обществе человека выступают по отношению друг к другу одновременно и как «свои», и как «чужие». В той мере, в которой существует единое человечество, этот те­зис распространяется и на него. Отношения между людьми как чужими регламенти­руются законом. Отношения между людьми как своими регламентируются мора­лью. Попытки разграничить мораль и закон через области регулируемых ими отно­шений тщетны. Хотя есть сферы исключительно моральной либо юридической регуляции, их зоны действия в основном пересекаются. В основе моральной нормы «Не убий» лежит единение: он — это ты, «возлюби ближнего как самого себя». В осно­ве нормы закона «Не убий» лежит то, что все об этом договорились, как и о соответ­ствующей санкции.

    Согласно Гоббсу, общественный договор, закон и справедливость неразрывно свя­заны не только друг с другом, но и с государством как необходимым условием, меха­низмом их реализации. Однако сегодня мы можем сказать, что государство — не един­ственно возможный механизм такого рода. Было бы странным упрекать Гоббса по этому поводу. Во-первых, он просто не мог знать соответствующих данных. Во-вто­рых, говоря о сущностной связи государства с законом, справедливостью и обществен­ным договором, Гоббс в основном был, безусловно, прав.

    Становление государства происходило в полном соответствии с общей логикой прогрессивной эволюции сложных систем. Не вдаваясь в детали и несколько огруб­ляя, можно сказать, что логика эта (точнее, важный ее аспект) состоит в следующем. В процессе усложнения организации прогрессивно развивающихся систем формиро­вание некоторой новой относительно автономной структуры происходит «под реали­зацию» определенной функции, причем на достаточно высоком уровне развития по­следней. Так в эволюции животного мира на определенной ступени развития ориентационной функции формируется нервная система — именно как «субстратизация» этой функции. Так в человеческой истории на определенной стадии развития обмена воз­никают деньги, на определенной стадии развития познания институционализируется наука и т.п. Примеры можно множить бесконечно, именно потому, что такова общая логика.

    Ориентационная функция существовала до нервной системы. Однако нервная сис­тема вывела ориентацию на качественно иной уровень и сделала ее несопоставимо более эффективной. Высокоразвитые организмы невозможны без нервной системы. Жизнь не могла подняться выше какого-то уровня без ее возникновения. И тем не ме­нее, хотя ориентационный процесс обретает совершенно иной облик, что мешает сра­зу разглядеть родовое единство и, тем более, реконструировать основные ступени эволюции, основной функцией нервной системы остается ранее возникшая ориента­ционная деятельность. То же с соотношением обмена и денег, познания и науки и т.д.

    В принципе таково же соотношение юридического закона и государства. Государ­ство не создает закон. Закон, в том числе юридический, существует и реализуется до государства . Оно формируется в ходе истории как структура, как социальный инсти­тут, важнейшей функцией которой является реализация закона. Не имея возможнос­ти обсуждать здесь проблему формирования государства, ограничусь следующим со-

    28 Много точных замечаний и рассуждений относительно догосударственной, доинституциональной реализации закона имеется у Дж. Локка. Пространство статьи не позволяет уделить историко-философ­скому аспекту вопроса достаточно внимания.

    42

    ображением. Поскольку государство формируется как «субстратизация», институционализация функции реализации закона, оно вырастает как бы «изнутри» этого процес­са, встраивается в него, постепенно занимая в нем доминирующую позицию. Поэтому именно эволюция механизма реализации закона должна быть приоритетной зоной ис­следования становления государства в его логике и фактологии. Государство, будучи специализированным институтом, прежде всего, оптимизирует реализацию закона. Кроме того, оно создает условия развития закона. Поскольку, в отличие от природно­го, человеческий закон как онтологический договор формируется людьми, то с исто­рическим изменением человека и общества развивается и закон; государство активно участвует в этом процессе в качестве институционального субъекта. Начиная с опре­деленного уровня развития закона, его существование и дальнейшая эволюция без го­сударства невозможны.

    Однако вернемся к приведенным выше аналогиям. И при наличии нервной систе­мы ориентационные процессы происходят не только в ее рамках. И при наличии денег существует безденежный обмен. И при наличии науки существует вненаучное позна­ние. И при наличии государства «жизнь» закона протекает в более широком, чем ин­ститут государства, социальном поле.

    В современном развитом обществе онтологический договор — это договор между людьми, индивидами. Он конституирует не государство, а общество, он конституирует не принимаемый парламентариями законодательный акт, а объективный юридиче­ский закон. Экспликация этого закона, меняющегося и развивающегося со временем, -функция законодательной власти. Поэтому принципиально, логически правильно формирование законодательной власти на основе представительства. Если законода­тельный орган адекватно представляет общество, законодательные акты в основном соответствуют онтологическому договору. Это дает возможность нормальной инсти­туциональной реализации закона.

    Несоответствие законодательного акта онтологическому договору приводит к то­му, что законодательный акт не работает. Он не становится реальным законом, то есть механизмом, необходимым образом регламентирующим поведение29. Значитель­ное несоответствие законодательного акта онтологическому договору способно по­влечь очень серьезные негативные социальные последствия. В качестве примера можно вспомнить хотя бы о том, что принятие в США т.н. «сухого закона» послужило мощнейшим катализатором формирования развитой организованной преступности.

    В периоды кризиса государственной власти, да и вообще, если государство слабо и не в состоянии обеспечить «онтологический договор», значимым социальным фактом становится внегосударственная реализация закона. И здесь опять нет ничего выбива­ющегося из общей логики функционирования сложных систем: при разрушении или ослаблении эволюционно более поздних, высших регулятивных механизмов возрож­даются и начинают самостоятельно действовать примитивные формы организации. Описывая «естественное состояние», Дж. Локк, в общем, справедливо писал: «Каждый человек в естественном состоянии обладает властью убить убийцу как для того, что­бы посредством примера, показывающего, какое наказание следует за это со стороны каждого, удержать остальных от подобного преступления, которое нельзя ничем воз­местить, а также и для того, чтобы обезопасить людей от покушений преступника, ко­торый, отрекшись от рассудка, общего правила и мерила, данного богом человече­ству, сам посредством несправедливого насилия и совершенного им убийства одного человека объявил войну всему человечеству» (8, 267-268). В отсутствие суда цивили­зованного с необходимостью возникает самосуд, и нет ни силы, ни основания воспре­пятствовать этому.

    В действительности, «соответствует — не соответствует», «работает — не работает» — не вполне удачные оппозиции. В обоих случаях более правильно было бы говорить о степени.

    43

    Другая, еще более опасная, форма внегосударственной реализации закона связана с деятельностью устойчивых криминальных сообществ. Вообще преступный мир как объект изучения заслуживает самого серьезного внимания не только криминологии, но и всего комплекса фундаментальных социогуманитарных наук. Преступность дав­но перестала быть разрозненной совокупностью отдельных преступлений. В совре­менном мире, к сожалению, она стала одним из самых влиятельных явлений социальной жизни. Это касается многих развитых стран, а может быть, и международного сооб­щества в целом. Фундаментальное исследовательское внимание к этому неслучайному феномену позволит, с одной стороны, глубже понять его собственную природу, а с дру­гой, прольет свет на многие проблемы, носящие общесоциальный характер.

    Профессиональные преступники — это люди, которые уже по определению живут вне общего закона. Эффективно работающее государство в основном удерживает преступность в разрозненном виде: отдельные преступники, маленькие преступные группы, образующиеся для совершения конкретных преступлений. Между ними прак­тически нет постоянных субординационных и координационных отношений. Однако ослабление государства стимулирует не просто рост количества преступлений, а ка­чественное организационное изменение структуры преступного мира. Формируются крупные устойчивые преступные сообщества, обладающие жесткой внутренней суб­ординацией. Стремление расширить зоны влияния приводит их к столкновениям друг с другом. Начинается война всех против всех — в полном смысле этого слова, с воору­женными боевыми действиями, масштабными потерями и т.п. Какие-то группы могут вообще прекратить свое существование, остальные в результате силового противо­борства приходят к соглашению, устанавливающему «территориально-отраслевые» границы зон влияния. Сегодня такого рода процессы наиболее интенсивно происходят в Южной Америке, на территории бывшего СССР, в ряде других стран.

    Стоит поставить эти факты рядом с догосударственными процессами социальной организации, и сходство становится очевидным. Отношения внутри группировки сход­ны с отношениями внутри рода. В русском языке это видно даже на уровне термино­логии: «братва», «братаны» и т.п. (не говоря уже о «классических» мафиозных кланах, в значительной мере основывающихся на реальном родстве). Отношения между груп­пировками аналогичны межродовым. Маятник их качается от войны на уничтожение до сравнительно устойчивого договора, в основе которого лежит принцип талиона. Этот договор представляет собой закон, который, по крайней мере, до поры все со­блюдают. При этом в конфликтных ситуациях, кроме прямых переговоров, использу­ется и третейский суд, также имевший место в межродовых конфликтах. Стоит обра­тить внимание и на распространившийся недавно термин «по понятиям», обозначаю­щий основание, на котором базируется рассмотрение конфликтов. «Понятия» противостоят, с одной стороны, «беспределу» (который не может долго оставаться распространенным явлением), с другой — писаному закону.

    Разумеется, современное организационное оформление преступного мира не тож­дественно описанным выше историческим процессам. Однако столь же очевидно, что тут не просто совпадения, а сущностное сходство. Государству противостоит не слу­чайно возникшая совокупность взаимодействующих структур, а закономерно порож­даемая субгосударственная организационная система (в основном воспроизводящая логику построения догосударственной социальной организации), базирующаяся на собственном противостоящем официальному законе. При этом преступный мир — не безобидная автономная субкультура. В целом он паразитичен и, существуя за счет остального общества, внедряется в него вместе со своей системой взаимоотношений, со своим законом.

    Главная опасность состоит в том, что государство не удерживает в своих руках мо­нополию на насилие. Наряду с ним возникают другие надындивидуальные, организо­ванные, способные эффективно действовать вооруженные силовые субъекты. И если государство не справляется с функцией обеспечения онтологического договора, частич­но эта функция перехватывается криминальными структурами с соответствующим

    44

    дрейфом от официального закона к «понятиям». Но в той мере, в которой люди при­нимают это, изменяется и сам онтологический договор. В предельных случаях офици­альное государство вместе с его законодательными актами (уже не законами, а всего лишь отвлеченными логико-лингвистическими конструкциями) может выродиться в бутафорское прикрытие совершенно иного социального устройства30.

    В заключение коснусь вопроса межгосударственных отношений. Ясно, что почти вся их история прошла под знаком войны всех против всех. Реальные локальные и ми­ровые войны завершались договорами, соответствующими установленному противо­борством соотношению сил. Только о XX в. можно говорить как о начале формирова­ния претендующего на охват всего человечества межгосударственного общественно­го договора, предполагающего равенство его субъектов. Однако шаткость этого договора, готовность стран, которые могут себе позволить в любой момент нарушить его в своих интересах, силовая субстанция международных отношений вполне очевид­ны. Столь же понятно, что, хотя возможна прогрессивная эволюция ООН и/или дру­гих координирующих международный порядок организаций, в обозримом будущем ни о каком всемирном государстве, гарантирующем соблюдение норм международного закона, говорить не приходится. Тем не менее сегодня мало кому приходит в голову оспаривать наличие международного закона и его юридический характер. Это еще раз свидетельствует о том, что хотя связь государства и закона неслучайна и органич­на, она носит конкретно-исторический характер.

    Подведем итоги.

    Существуют механизмы регуляции социокультурного поведения, несущие в себе начало необходимости. Последнее конституирует их в качестве законов в общенауч­ном смысле слова.

    Исторически первой формой такого закона выступает табуитет, который, однако, не является еще юридическим законом.

    Общественный договор как объективно исторически сложившаяся форма соци­альной организации, онтологический договор, является реальным фактом. В отличие от классических представлений, первыми субъектами договора были не индивиды, а роды. Общественный договор не конституировал социокультурное бытие впервые, а представлял собой следующий шаг человеческой эволюции — к надродовой организа­ции.

    Именно межродовой онтологический общественный договор, вырабатывавшийся в процессе силового противостояния родов, и явился первой формой юридического за­кона.

    В отличие от норм морали, базирующихся на сопереживании людей как «своих», юридический закон регулирует отношения людей как «чужих».

    Государство представляет собой специализированный социальный институт, важ­нейшей функцией которого является экспликация и выполнение онтологического об­щественного договора.

    Юридический закон может реализовываться в негосударственных, государствен­ных, внегосударственных и надгосударственных формах.

    Литература

    1. Бутовская МЛ. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. № 9. 1998.
    2. Гоббс Т. Левиафан, или материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Соч. в
      двух томах. М.: Мысль, 1991. Т. 2.
    3. Евангелие от Иоанна.
    4. Евангелие от Матфея.

    Особого анализа под этим углом зрения заслуживает советский социализм, где официальные зако­ны действовали лишь в той мере, в которой не противоречили «руководящим указаниям».

    45

    • Карпович В.Н. Проблема эмпирического содержания теоретических конструкций в правовой сфере // Гу­манитарные науки в Сибири. 1999. № 1; в электронном виде: http://www.phuosophy.nsc.ru/journals/humscience/l-
      99/16-KARP.htm.
    • Керимов Д.А. Законодательная техника // Общая теория государства и права. Академический курс в
      2-х т. Т.2. Теория права.
    • Козлихин И.Ю. Российское общество и право // http://lawfac.bip.ru/materials/r4.html.
    • Локк Дж. Два трактата о правлении // Соч. в 3-х т. М: Мысль, 1988. Т. 3.
    • Нагих СИ. Нормативная система догосударственного общества и переход к государству // Юридиче­ская антропология. Закон и жизнь. М., 2000.
    1. Новгородцев П.И. Право и нравственность // Правоведение. 1995. № 6.
    2. Першиц А.И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979.
    3. Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М.: Мысль, 1989.
    4. Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное
      право // Этнографическое обозрение. 1997. № 4 (июль-август).
    5. Соловьев B.C. Право и нравственность. Мн.: Харвест, М.: ACT, 2001.
    6. Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983.
    7. Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. Пер. с англ. М.: Политиздат, 1980.
    8. Шалютин Б.С. Исторический процесс как смена ценностных абсолютов // Философия ценностей:
      Материалы Российской конференции (г. Курган, 15-16 апреля 2004 г.). Курган: Изд-во Курганского госу­дарственного университета, 2004.
    9. Шалютин Б.С Проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза // Человек. 2003. № 3.
    10. Шалютин СМ. Что такое общечеловеческие ценности //Человек, его ценности и жизненный путь.
      Барнаул, 1997.
    11. Kelsen Hans. General Theory of Law and State. Translated by Anders Wedberg. Cambridge: Harvard Univer­sity Press, 1945.

  • О некоторых основополагающих характеристиках моральной (сопереживательной) регуляция поведения

    Аннотация
    Статья посвящена анализу природы моральной регуляции поведения. Автор критикует западную традицию, пытающуюся обосновать мораль исключительно через разум, и утверждает, что ее истинным первоначалом является сопереживание (сострадание). Опираясь на идеи А. Шопенгауэра, автор показывает, что сопереживание предполагает частичное стирание абсолютной границы между «я» и «другим». Доказывается, что фундаментальной характеристикой морали является ее ограниченность кругом «своих», что представляет собой не архаику, а ее имманентное свойство. Проводится четкое разграничение между моральной регуляцией (основанной на сопереживании) и юридической (регулирующей отношения между «чужими», где центральное место занимает талион, а не моральные императивы). В заключение обосновывается тезис о том, что устойчивость любых социокультурных общностей (от этноса до страны) обеспечивается механизмом самосакрализации через надпрагматические и надрациональные ценностные абсолюты, формирующие мощное сопереживательное единство.
    Ключевые слова: моральная регуляция, сопереживание, сострадание, рационализм, круг «своих», талион, самосакрализация, ценностные абсолюты, социокультурная общность, этика.

    On Some Fundamental Characteristics of Moral (Empathetic) Regulation of Behavior
    Abstract
    The article is devoted to the analysis of the nature of moral regulation of behavior. The author criticizes the rationalist tradition, which attempts to justify morality exclusively through reason, and argues that its true foundation is empathy (compassion). Drawing on the ideas of A. Schopenhauer, the author demonstrates that empathy implies a partial blurring of the absolute boundary between the «self» and the «other». It is proven that a fundamental characteristic of morality is its limitation to the circle of «one’s own», which is not an archaic feature, but rather its immanent property. A clear distinction is drawn between moral regulation (based on empathy) and legal regulation (which governs relations between «others», where talion plays a central role, rather than moral imperatives). In conclusion, the author substantiates the thesis that the stability of any sociocultural communities (from an ethnos to a country) is ensured by the mechanism of self-sacralization through supra-pragmatic and supra-rational value absolutes, which form a powerful empathetic unity.
    Keywords: moral regulation, empathy, compassion, rationalism, circle of «one’s own», talion, self-sacralization, value absolutes, sociocultural community, ethics.

    2007 Шалютин Б. С. О некоторых основополагающих характеристиках моральной сопереживательной) регуляция поведенияСкачать

    Текст:

     Известный современный английский этик Алан Монтефиоре говорит: «Если мы  попытаемся перевести  термин «мораль» с  достаточно высокой степенью точности на язык иной культурной традиции или другого исторического времени, то мы столкнемся с  существенными трудностями. Даже общее понятие того, что «мы» обычно называем  моралью,  не  всегда  можно реконструировать или объяснить на другом языке или в терминах другой традиции, т.е. отличной от того, что можно было бы назвать в самом  широком и, конечно, нестрогом смысле современным «западным» миром и того, что порождено им» (9, 136).

    Эта констатация несомненного факта, если вдуматься, есть нечто весьма удивительное, точнее, таковым является сам констатируемый факт. Он означает либо столь кардинальное различие культур, что даже фундаментальнейший механизм регуляции поведения – а именно так в «западном» мире трактуется мораль – в других культурах вообще отсутствует как нечто цельное, либо, что само слово «мораль», как оно у нас употребляется, превратилось в один из «идолов площади» (по Бэкону) и лишь уводит от истины.

    Думаю, правилен как раз второй вариант. Кардинально ошибочная трактовка морали традиционной западной философией отражена, в том числе, и в работах современных российских авторов, особенно А.А. Гусейнова. «Обоснование морали, пишет он, — традиционная, к тому же центральная, тема философской этики» (5, 48). При этом «обоснование — сугубо рациональная процедура. Уже в самом вопросе неявно заложена мысль, что мораль обязана оправдаться перед разумом, получить от него как бы вид на жительство. Тем самым разум оказывается в царском кресле еще до того, как доказаны его права на трон» (6, 127). Между тем, «мораль укоренена не в разуме, или, по крайней мере, не только в разу-

    ме». Она имеет «иную природу, иной источник, чем познающий разум» (Там же). Согласно этому высококомпетентному автору, следует «принять мораль как атрибутивное свойство человека, как изначальную основу человеческой идентичности, которая для своего существования не должна получать санкцию познающего (чуть было не написал «надзирающего») разума» (Там же,141). Именно эта попытка всепроникающей интервенции разума в мораль, его метастазы, стремящиеся прорасти едва ли не в каждую клеточку нравственных отношений, привели к трансформации понимания (и, соответственно, понятия) морали, а отчасти и ее самой, поскольку, как точно замечает А. Гусейнов: «Этика, будучи знанием о морали и в качестве знания о ней, является также частью (моментом) самой морали» (7, 3).

    То, что мы называем Западом, сформировалось как уникальный рациональный отчасти синтез, отчасти компромисс ряда различных социокультурных систем. Рациональность конституировалась в процессе этого синтеза и тем самым сделала его возможным[1]. Таким образом, рациональность имманентно присутствует в самой социокультурной ткани Запада. Именно она обусловила рывок из медленного мира традиционных обществ и культур. Поэтому стремление поставить все перед судом разума – внутренняя тенденция западного мира, хотя она и неоднократно ставила его на край гибели, что давно осознано. Сама история Запада может быть представлена как история возвышений разума и его падений. Сегодня несамодостаточность познающего разума как базового регулятора человеческого поведения, в том числе якобы образующего фундамент морали – достаточно банальная истина социогуманитарного знания, которой сопротивляются только «идолопоклонники разума[2]». Но если мораль имеет «иную природу, иной источник…», то каков же он?

    Несмотря на рационалистическую деформацию морали, почти все ее концептуализации все же предполагают провозглашение добра в качестве конституирующей (или одной из конституирующих) моральных ценностей. Это достаточный резон, чтобы начать разговор о морали с понятия добра.

    Из всего многообразия контекстов употребления этого понятия выберем наиболее простой. Что означает, что я добр к какому-то человеку? Добро в таком самом конкретном значении есть мое бескорыстное стремление к тому, чтобы ему было хорошо. Это действенное стремление, означающее мою готовность прийти на помощь, если надо. Но что может лежать в основе такого стремления, если за ним не стоит прагматическая выгода? Ответ на этот вопрос давно дал А. Шопенгауэр, которому и предоставим слово:

    «Когда… [некто] совсем не стремится ни к чему иному, кроме как к тому, чтобы этот другой не потерпел ущерба или даже получил помощь, поддержку и облегчение. Только эта цель налагает на поступок или воздержание от него печать моральной ценности, которая поэтому основана исключительно на том, что поступок совершается или не совершается просто на пользу и во благо другому лицу… Очевидно, это возможно лишь благодаря тому, что этот другой становится последнею целью моей воли, совершенно такою же, как в других случаях бываю я сам; благодаря тому, следовательно, что я совершенно непосредственно желаю его блага и не желаю его зла, столь же непосредственно, как в других случаях только своего собственного. А это необходимо предполагает, что я прямо вместе с ним страдаю при его горе как таковом, чувствую его горе, как иначе только свое, и потому непосредственно хочу его блага, как иначе только своего. Но это требует, чтобы я каким-нибудь образом отождествился с ним, т. е. чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась та полнейшая разница между мною и всяким другим… Разобранный здесь процесс не вымышлен и не схвачен из воздуха, а есть процесс действительный, даже вовсе не редкий: это повседневный феномен сострадания, т. е. совершенно непосредственного, независимого от всяких иных соображений участия прежде всего в страдании другого, а через это в предотвращении или прекращении этого страдания… Лишь поскольку данный поступок берет начало в этом источнике, имеет он моральную ценность, а всякое действие, обусловленное какими-либо другими мотивами, лишено ее. Коль скоро возбуждается это сострадание, благо и зло другого становится непосредственно близким моему сердцу, совершенно так же, хотя и не всегда в равной степени, как в других случаях единственно мое собственное: стало быть, теперь разница между им и мною уже не абсолютна. Во всяком случае, процесс этот достоин удивления, даже полон тайны. Это поистине великое таинство этики, ее первофеномен…» (17, 205-206).

    Помимо спецификации морали через сопереживание (конкретнее – через сострадание), в приведенном фрагменте я выделю две разных идеи.

    Первая: единственной причиной бескорыстного поступка во благо другого может быть «непосредственное чувствование» эмоционального состояния другого. Убедительность приведенной аргументации по этой позиции представляется исчерпывающей, и едва ли здесь возможны серьезные возражения.

    Вторая: «непосредственное чувствование» эмоционального состояния другого означает хотя бы частичное отождествление с другим, размывание абсолютной границы, отделяющей от него. Эта мысль уже не выглядит столь очевидной, во всяком случае, существуют попытки ее оспорить. Так, В.С. Соловьев, в общем принимающий первую из выделенных идей, не разделяет вторую и, полемизируя с Шопегауэром, пишет: «Чувство жалости, как и следует для нравственной основы, не имеет внешних границ своего применения. От тесного круга материнской любви, столь сильной уже у высших животных, оно может (у человека), все более и более расширяясь, от семьи переходить на род и племя, на гражданскую общину, на целый народ, на все человечество, обхватывать, наконец, собою объем всего живущего во вселенной» (10, 166). При этом, однако, он утверждает: «Истинная сущность жалости, или сострадания, вовсе не есть непосредственное отождествление себя с другим… Видя страдающее существо, я вовсе не отождествляю, не смешиваю его с собою, а только становлюсь в воображении на его место (Там же, 167-168)». Современный автор, Лев Балашов, по поводу этой полемики высказывается следующим образом: «Прав, конечно, В.С. Соловьев. Он очень точно схватил основу морального отношения человека к человеку: не отождествление, а уподобление и приравнивание» (4, 29).

    Откуда искренне уважаемый мной Лев Евдокимович берет свое «конечно»? В том же стиле можно бы сказать иначе: «Прав, конечно, Шопенгауэр». Но я все же добавлю к этому тезису аргумент. Позиция Соловьева была бы менее уязвимой, признавай он сопереживание только за людьми. Но, как и Шопенгауэр, он справедливо приписывает ее высшим животным и даже приводит в

    качестве примера курицу. «Даже курица – пишет он – существо несомненно более чадолюбивое, нежели рассудительное, – все-таки ясно понимает различие между собою и своими цыплятами, а потому и соблюдает относительно их определенный образ действия, что было бы невозможно, если бы в ее материнском сострадании были «сняты границы между я и не-я». Если бы было так, то курица, иной раз ощущая голод и, вследствие неразличения себя от своих цыплят, приписывая это ощущение им, стала бы их кормить, хотя и сытых, сама умирая с голоду, а в другой раз, приписывая их голод себе, насыщалась бы на их счет» (10, 166).

    Пример с курицей в соотнесении с ранее приведенной цитатой заставляет думать, что согласно Соловьеву эта гораздо более чадолюбивая, нежели рассудительная птица в воображении ставит себя на место цыпленка. Весьма дерзкая гипотеза, особенно в свете здесь же данной оценки «куриных мозгов». Что же касается «смешения», «неразличения» — то кто же о них говорит? Шопенгауэр использует очень аккуратные формулировки: «чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась та полнейшая разница между мною и всяким другим»; «разница между им и мною уже не абсолютна». В свете этих формулировок просто странной выглядит «разъясняющий» комментарий Соловьева: «На самом деле во всех реальных случаях жалости границы между существом жалеющим и существами, которых оно жалеет, нисколько не снимаются, а только оказываются не такими безусловными и непроницаемыми, какими их воображает отвлеченная рефлексия школьных философов» (Там же). Весьма своеобразный пример нравственной полемики в философии преподносит автор «Нравственной философии», повторяя ровно то же, что шестьюдесятью годами ранее говорил критикуемый им оппонент.

    Если отнестись всерьез к вопросу о том, почему курица не есть вместо голодных цыплят (или наоборот), то здесь, как раз, нет ничего особенно загадочного. Общеизвестно, что почти любое аффективное состояние содержит когнитивный компонент. Если я случайно коснулся раскаленного предмета левой рукой, я отдергиваю именно ее, а не правую.

    Более сложен вопрос, в котором Шопенгауэр усматривает тайну, высокомерно игнорируемую Соловьевым: каков механизм «размывания» абсолютной границы и частичного слияния в едином переживании? Я коснусь этой темы в минимальном объеме – только чтобы развеять облако мистики, которое, как может показаться, ее окутывает.

    В структуре сопереживания можно выделить два компонента: эмоциональный и когнитивный. Относительно второго я уже высказался.  Первый же представляет собой возбуждение эмоционального состояния, сходного с состоянием другого субъекта. Для объяснения этого явления следует вспомнить, что возникновение сопереживания в животном мире связано с формированием родительского (исходно — материнского) инстинкта, который обусловлен эволюционным усложнением прижизненно формируемого поведения и необходимостью обеспечивать и страховать животное, пока оно не научится жить самостоятельно. Сопереживание и формируется как механизм реализации родительского инстинкта. Мать и дитя до поры образуют единый организм, и обособление дитя – постепенный процесс, начинающийся задолго до родов и никак ими не заканчивающийся. Между матерью и дитя сохраняется несомненная связь, опирающаяся на вполне материальные механизмы, часть из которых проходит через специализированные телесные структуры (органы чувств), а часть нет (подобно тому, как мы воспринимаем, например,  колебания магнитного поля, духоту и многое другое). Эволюционная целесообразность ставит себе на службу (выражаясь окропленным святой гегелевской рациональностью языком – «снимает») любые возможные механизмы. Один из самых простых и несомненных – звуковая коммуникация. Плач ребенка не может оставить равнодушным (выражаясь «материалистически» — не может не вызвать сверхнормативного выброса энергии из т.н. энергетических депо организма) не только мать – любого психически нормального человека, даже собаку. Так что ничего мистического здесь нет, напротив, есть широкое и интересное поле естественнонаучного познания.

    Оставим полемику и сформулируем положения, на которые далее будем опираться.

    На некотором этапе эволюции животного мира возникает способность сопереживания. Она наследуется человеком и становится основой одного из важнейших социокультурных регуляторов человеческого поведения – морали.

    Способность сопереживания существенно эволюционирует в рамках животного мира и выходит далеко за рамки отношений родителей к детенышам. У высших животных, ведущих групповой образ жизни, оно становится важным элементом организации группы, а кроме того, появляется определенная селективность, связанная с возникновением отношений индивидуальных предпочтений, которые этологи иногда называют дружбой. Называть ли нравственными отношения между высшими животными, основывающиеся на сопереживании и выражающиеся во взаимопомощи, взаимозащите и т.п. – дело конвенциональное. В то же время специфика сопереживательной регуляции поведения человека, о которой сейчас пойдет речь, столь существенна, что представляется более удобным сохранить термин мораль (нравственность) только за людьми.

    Сопереживание – природная способность и природный регулятор поведения. В русле общей логики прогрессивной эволюции высшие формы, в т.ч. формы регуляции, не отбрасывают низшие, а трансформируют, подчиняют себе и действуют через них.

    Сопереживание принадлежит эмоциональной составляющей психики. Как любая эмоция, оно несет в себе энергетическое начало, давление порождения определенным образом направленного поведения, выступая – исходно и само по себе – сугубо ситуативным регулятором поведения. В животном мире, в основном, этим все и ограничивается. Сопереживательная регуляция не может вырваться за рамки общих границ психической регуляции животного поведения. Надситуативные начала выходят за их психический горизонт. Животная психика ситуативна, что отмечал еще Шопенгауэр: «Для животного существуют лишь наглядные представления, а потому и наглядные лишь мотивы: по этой причине зависимость его волевых актов от мотивов очевидна» (17, 159); «животное… всецело находится во власти впечатления и аффекта» (Там же, 211).

    Человек – существо психически надситуативное. Ситуативная регуляция поведения в рамках психики встраивается у него в более глубокие регулятивные основания, в силу чего он в состоянии овладевать непосредственно эмоциональными поведенческими импульсами, «притормаживать» или вообще блокировать их развертывание, соотносить с разного рода иными инициирующими поведение факторами, в том числе также несущими в себе моменты сопереживания.

    Именно эта способность подниматься над непосредственными сопереживательными импульсами, выби-

    рать и строить свое поведение в сопереживательном пространстве образует специфически человеческий уровень сопереживательной регуляции поведения, формирует человеческого индивида как свободного и ответственного нравственного субъекта и, тем самым, конституирует мораль в собственном смысле слова как важнейший социокультурный регулятор поведения.

    Надситуативное начало в человеческом сознании может быть представлено различными способами, среди которых один из важнейших – понятийный. Понятия принадлежат по преимуществу рациональной составляющей человеческого сознания. Некоторый антирациональный пафос предшествующих страниц, разумеется, не означает отрицания участия разума в построении нравственного поведения, он означает лишь вторичность, а не первичность разума в системе нравственной регуляции. Понятия позволяют формулировать нормативные высказывания, что выводит нравственную регуляцию на качественно новый уровень и создает возможность нравственного размышления. Нормативность справедливо считается существенной характеристикой морали.

    Моральное размышление, непосредственно предшествующее моральному действию или относительно отвлеченное, может включать в себя подведение конкретной ситуации под норму (говоря точнее – поиск места ситуации в нормативном пространстве), сопоставление оценок ситуации в свете различных моральных систем (а в развитом обществе всегда имеет место моральный плюрализм), оценку отдельных норм и моральных систем в свете ценностных абсолютов, выработку или корректировку новых норм, новых моральных категорий и т.д[3].

    Решение моральной задачи, как, вероятно, и любой другой, представляет собой моделирование возможных вариантов действия. При этом, как пишет Шопенгауэр, «если моя душа восприимчива до этой степени к состраданию, то последнее удержит меня, где и когда я для достижения своих целей захотел бы воспользоваться в виде средства чужим страданием» (17, 210). Принципиально важно, однако, следующее: «не требуется, чтобы сострадание действительно возбуждалось в каждом отдельном случае (тогда оно часто являлось бы и слишком поздно); но из раз навсегда приобретенного знания о страдании, неизбежно причиняемом другим при всяком несправедливом поступке и усугубляемом от чувства пережитой несправедливости, т. е. чужого превосходства, в благородных душах возникает правило «neminem laede» [никому не вреди]» (Там же).

    Прямое совмещение различно или, тем более, противоположно направленных переживаний представляет собой колоссальное напряжение и тяжелое испытание, с трудом выдерживаемое даже человеческой психикой. Понятийно оформленные нравственные нормы суть обобщение опыта сопереживания и соответствующего поведения, они несут в себе этот опыт в снятом, свернутом виде. Нравственное размышление в целом протекает по общим законам понятийного мышления. Тем не менее, и здесь уместно привести проницательное замечание Шопенгауэра: «При этом сострадание всегда остается наготове выступить и поэтому, если когда-либо в единичных случаях принятое нами правило справедливости начинает колебаться, то для поддержки его и для оживления справедливых намерений ни один мотив (оставляя в стороне эгоистические) не действует так сильно, как почерпнутый из самого первоисточника, из сострадания» (Там же, 211). Сопереживание – своего рода критерий истины нравственных размышлений. По отношению к нравственной сфере оно выступает как первоначало в близком к милетскому смысле слова. Рациональный компонент в морали надстроечен, и если изъять из-под него сопереживательный фундамент, человек как моральный субъект превратится в калькулирующего робота, находящегося вне морали.

    Постулирование первичности рационального начала в морали мешает правильно осмыслить границы нравственной регуляции. Я имею в виду не содержание отношений, регулируемых или нерегулируемых ею, а круг субъектов, отношения между которыми она может или не может регулировать.

    «Воинствующий рационализм» адресуется автономной разумной воле индивидуального субъекта, видя в ней персонификацию универсального разума. При этом даже если он соотносит этого субъекта с другими субъектами (что бывает не всегда), они оказываются такими же персонификациями. В рамках логики абсолютного рационализма люди тождественны, и нет даже инструментария их дифференциации. Поэтому рационалистическая этика имманентно содержит претензию на всечеловечность (что, помимо всего прочего, несет опасность порождения насилия).

    Не запрещено дискутировать, возможна ли единая охватывающая всех людей мораль, надо ли к ней стремиться и т.п. Однако фактом является, что реальные нравственные системы работают по-другому. Поэтому если не перепрыгивать на позицию морализаторства, а оставаться в рамках  исследования реально работающих регулятивных механизмов и рассматривать мораль в качестве такового, то рационалистическую интерпретацию моральной регуляции придется отставить.

    Фундаментальнейшим фактом моральной регуляции, без осмысления которого о понимании сущности морали и говорить не приходится, является то обстоятельство, что мораль действует только в кругу «своих», между «своими». Именно среди «своих» нельзя лгать, предавать, причинять боль. Применительно к «доисторическим» людям локализация морали собственной группой – кругом «своих» – неоднократно отмечалась, например, в этнографической литературе[4]. Однако такое ограничение сферы действия – не архаика морали, а ее имманентное свойство, становящееся неочевидным в развитых обществах в силу трансформации круга своих, размывания и усложнения его границ.

    Ограничение морали кругом своих неразрывно связано с ее сопереживательной основой. Эта сущностная и потому сохраняющаяся во всех нравственных системах связь наиболее очевидна на самых ранних этапах человеческой истории.

    Непосредственное сопереживание играло важнейшую роль в организации первобытного рода, представлявшего собой очень небольшую группу людей, «face-to-face society». Сила автономной родовой группы в огромной степени зависела от ее сплоченности. Эта сплоченность надежно обеспечивалась через механизм эмоционального взаимопроникновения и единения,  уровень которого был столь высок, что приводил к формированию как бы единой родовой души, единой родовой психики. Существовало мощнейшее МЫ, НАШИ и т.п. Для каждого члена рода любое посягательство извне на сороди-

    ча было равносильно посягательству на него самого, любая боль воспринималась как своя собственная,  и знаменитый девиз мушкетеров «один за всех, все за одного» работал как основополагающий принцип внутриродовых взаимоотношений. Сплоченность МЫ была такова, что превращала первичную группу в некий супер-организм[5].

    Разумеется, нельзя сказать, что факт разграничения «своих» и «чужих» не затрагивается в этической литературе. Так, Р.Г. Апресян, опираясь на этимологические констатации Дж. Томсона и дополняя их собственными примерами, приходит к следующему важному выводу: «Характерно, что такие важные слова из морального лексикона, как «доброта», «любовь», «братство» в древних языках и ряде современных являются родственными или по крайней мере этимологически связанными со словами, обозначавшими основные структуры первобытного общества» (1, 74) (латинское gens означает «род», gentilis — «родство», а generosus — «доброта». Так же в английском: kinship — «родство», kindness «доброта» и др.). Согласно этому автору, «ветхозаветная этика содержит талион как правило ответного действия на злые действия чужих и заповедь любви как правило инициативного действия по отношению к своим» (2, 79).

    Однако понимание принципиального характера ограниченности морали кругом своих, связи этого ограничения с самой сущностью морали и с ее сопереживательной основой, как правило, отсутствует, что иногда ведет к серьезной методологической путанице. Эта путаница проявляется, в частности, в попытках прямого исторического и/или логического соотнесения трех очень важных регулятивных принципов человеческого поведения — талиона, золотого правила и заповеди любви.

    Приведу, сначала без комментариев, несколько формулировок уже упомянутого известного современного этика Р.Г. Апресяна:

    «Талион это исторически первая форма справедливости» (Там же,83).

    «Талион несомненно следует рассматривать как правило нравственности» (Там же,80).

    «Право талиона в целом известно нам из Пятикнижия» (3).

    «Требуя возмездия, талион ограничивает меру возмездного действия критерием адекватности преступлению и нанесенному ущербу. Указывая на непременность ответных действий в случае нарушения справедливости, он предполагает и наказуемость несправедливости в наказании… самим фактом своего существования талион угрожает, и в угрозе заключается его основная санкция» (Там же).

    «В современных нормативных исследованиях талион нередко трактуется более широко – как правило равного воздаяния, что исторически некорректно, но в теоретическом анализе допустимо для обобщенного представления особого типа регуляции взаимоотношений между людьми» (2, 72).

    «Золотое правило представляет собой обобщение как талиона, так и ветхозаветной заповеди любви к ближнему» (Там же,73).

    «Золотое правило, в том числе в своей более развитой и содержательно определенной форме заповеди любви»  (Там же, 72).

    «Заповедь любви к ближнему отличает от золотого правила лишь содержательная определенность: не просто относись к другому, как к самому себе, но люби его» (Там же, 80).

    «Если говорить о нормативных приоритетах и иерархии, любое реактивное действие должно сначала полагаться на этику любви, затем этику прав и обязанностей в ее либеральной версии (опосредствованной эффективно функционирующим общественным законодательством). И когда эти ответы оказываются недейственными, должно решительно переходить к этике кары – кары, адекватной проступку» (Там же, 83).

    Думаю, эти цитаты не могут не вызывать вопросов. Так все же, талион – это нравственное или правовое правило? Если «талион угрожает, и в угрозе заключается его основная санкция», и при этом его «несомненно следует рассматривать как правило нравственности», то это, видимо, какая-то очень новаторская трактовка нравственности? Каким образом, с точки зрения Р.Г. Апресяна, «реактивное действие должно сначала полагаться на этику любви», если это ответ на действие врага, наносящего, например, вред здоровью близкого человека? И, наконец, не испытал ли сам автор хотя бы незначительного дискомфорта, использовав (или создав?) словосочетание «этика кары?»

    На самом деле, вопросов и недоумений относительно приведенных цитат больше, и в  значительной мере они порождены игнорированием капитального различия между моральной и юридической регуляцией поведения: мораль —  регулятор отношений между «своими», имеющий сопереживательное «первоначало» и рациональную «надстройку»; юридическая регуляция имеет место между «чужими», противостоящими друг другу субъектами, роль рациональности здесь несопоставимо выше, однако и здесь разум не субстанционален или, по крайней мере, не единственно субстанционален, а совместно с силой (соотношение разума и силы в рамках юридической регуляции – слишком сложный вопрос, чтобы его обсуждать попутно). Что касается талиона – это не моральный, а чисто юридический (подчеркну — вовсе не праюридический), регулятор[6].

    Представленное понимание морали требует – хотя бы на исходном методологическом уровне – ответа на вопрос, кто такие эти свои, отношения между которыми регулирует мораль. Попробуем ответить, поставив его в несколько более широкий социально-исторический контекст.

    Наиболее сильные природные механизмы, обеспечивающие сопереживательное единство индивидов как своих[7], действуют между матерью и дитя, а далее – другими ближайшими родственниками. Однако для человека даже этот круг не является абсолютно жестким. Специфика сформировавшейся в антропогенезе человеческой биологии такова, что прижизненно вырабатывающиеся поведенческие программы сильнее генетически унаследованных и могут их подавлять. Напомню, что завершение социогенеза маркируется возникновением детского жертвоприношения, выражающего слом абсолютного характера детерминации поведения родительским инстинктом, самым сильным на вершине природной эволюционной пирамиды; появление этого жуткого в нашем сегодняшнем восприятии инсти-

    тута означало абсолютную победу социокультурного начала в человеке над природным[8].

    Применительно к нашей теме это означает, что маркировка круга своих в человеческом мире лишь в минимальной степени опирается на природные начала, да и то постольку, поскольку они не противоречат социокультурным. В целом границы между своими и чужими детерминируются комплексами социокультурных обстоятельств.

    В ходе антропосоциогенеза онтологические единицы нового типа – социокультурные общности – одержали историческую победу, выиграв конкурентную борьбу у видовых форм – базовых онтологических единиц живой природы. Именно они стали устойчивыми, целостными, самодостаточными носителями принципиально нового уровня развития сущего – человеческого мира[9]. Подобно тому, как для химического вещества единицей выступает молекула, а не атом, единицей социокультурной организации выступает надындивидуальное целое, а не индивид.

    В то же время, парадоксальность ситуации заключается в том, что социокультурные единицы могли одержать эту победу только через обретение индивидами принципиальной возможности самостоятельного построения собственного жизненного пути.

    У обычного животного вида генетически закрепленная структура поведения развертывается в системе инстинктов и в целом надежно гарантирует, что индивиды будут действовать во имя интересов вида, чем и обеспечивается сохранение последнего. Представим в порядке мысленного эксперимента, что доминирования вида не стало. Тогда особи, строя свое поведение исключительно рационально в прагматически полезных для себя направлениях, станут поколением, на котором вид прекратится.

    Человеческий индивид, поднявшийся в ходе антропосоциогенеза выше своего вида, ставший потенциально сильней его, имеет в системе детерминант своего поведения многочисленные прагматические составляющие, как биологического, так и социокультурного происхождения (богатство, власть, деньги и т.п.). Прагматическое поле есть зона жесточайших столкновений интересов индивидов. И если провести аналогичный вышеописанному мысленный эксперимент на людях, заблокировав все формы надпрагматической детерминации поведения, то станет вполне ясно, что самоуничтожение общества – вопрос дней.

    Таким образом, историческое существование единиц социальной организации возможно лишь потому, что культура вырабатывает детерминанты поведения, находящиеся приблизительно в таком же отношении к индивидуальной прагматической пользе индивида, как видовые детерминанты животного к прагматической пользе отдельной особи. Они должны находиться вне зоны его поведенческих и интеллектуальных посягательств.

    Несомненность летального исхода, который бы постиг общество в случае сохранения ничем не ограниченных прагматических детерминант, означает, что обеспечивающие историческую устойчивость факторы носят надпрагматический (духовный) характер. Не менее важен и надрациональный характер этих факторов. Может быть, не столь очевидный, как предыдущий, этот момент требует дополнительных пояснений.

    Идея подчиненного характера интеллекта по отношению к более глубоким и сильным началам человеческого сознания известна, по крайней мере, с Августина, в XIX веке масштабно проработана Шопенгауэром, а в XX веке стала общеизвестной и широко (хотя и не обще…) принятой. Тем не менее, я хочу дополнительно акцентировать внимание на одном моменте.

    Анализ возникновения и функционирования психики дополнительно показывает то, в общем, и так понятное обстоятельство, что появление в ходе эволюции животного мира способности решения задач (интеллекта) носит приспособительный характер. Интеллектуальное начало формируется и развивается как один из важнейших инструментов, обеспечивающих эффективность поведения животных особей, направленного на сохранение вида. Сходным (хотя и не тождественным) образом не только и не столько индивидуальный человеческий интеллект, сколько когнитивная составляющая «мира 3» (если воспользоваться весьма удачной, на мой взгляд, попперовской терминологией) выполняет аналогичную функцию по отношению к конкретному обществу.

    Бытие вида находится вообще за пределами интеллектуального горизонта животной особи. Одно из важнейших отличий когнитивного пространства человека состоит как раз в том, что он не только осознает собственную смертность (о чем говорят и пишут часто), но способен осознавать возможную конечность той социокультурной единицы, к которой он принадлежит, способен сопоставлять ее с другими, осознавать относительный характер ее ценности и даже вообще  ставить ее под сомнение и т.д. Таким образом, самопроизвольно и неограниченно развивающееся когнитивное начало потенциально опасно для «взлелеявшей» его единицы социальной организации. Выживают, в том числе в конкурентной борьбе друг с другом, только те единицы, которые эффективно «канализируют» собственную интеллектуальную деятельность, не позволяя ей подрывать социально-онтологические основания, «устои» общества.

    Интеллект, однако, вообще не может быть управляем силовыми методами непосредственно, и слабо управляем опосредованно (угрозами), как, впрочем, и иными «земными» средствами (подкупом и т.п.). Зато весь свой потенциал, «всего себя», интеллект отдает  служению тому миру, который он принимает глубоко, внутренне, искренне и свободно. Тогда он сам тормозит перед святынями этого мира и обрушивается на всякого, кто пытается на них посягать[10]. Одним из важнейших факторов, обеспечивающих само существование той или иной единицы социальной организации, является способность выстроить эффективную форму самосакрализации, которая может мобилизовать интеллектуальный, а также волевой, эмоциональный и физический потенциал общности на ее самосохранение, утверждение и развитие. Самосакрализация происходит через построение системы ценностных абсолютов, носящих надпрагматический и надрациональный[11]характер.

    Надпрагматические надрациональные ценностные абсолюты являются главным фактором, регулирующим поведение отдельных людей, а в развитом обществе – и

    работу социальных институтов, таким образом, что они не «растаскивают» целое, а работают на него. Ценностные абсолюты организуют совокупное социальное поведение обособленных субъектов в сложнейшую динамическую систему, обеспечивающую воспроизводство социокультурной единицы сквозь череду сменяющих друг друга поколений.

    Ценностные абсолюты являются результатом творчества самих людей. Они не произвольны, но и не предопределены. Они должны обеспечить самосакрализацию общности, но каким будет сакрализующее содержание, как оно будет организовано – это никогда не известно, т.к. объективно не детерминировано. В то же время, несмотря на бесконечное множество содержательных вариантов ценностных абсолютов, можно говорить об их исторической типологии. Так, если на ранних стадиях сакрализация абсолютов имела место в рамках синкретического мифологического сознания, то впоследствии она становится по преимуществу религиозной, а в современном обществе  — чрезвычайно сложной и распределенной по различным социальным институтам и секторам.

    Регулятивная функция ценностных абсолютов осуществляется множеством разнообразных способов. Один из важнейших – маркировка круга своих. Свои – те, кто разделяет эти абсолюты. Достаточно иллюстративен следующий известный эпизод:

    Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним.

    И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою.

    Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои?

    И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои;

    ибо, кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь. (Мф 12, 46-50).

    Именно религии в свое время сформировали этносы; мы называем сегодня такие религии этническими. Именно религии, поднявшиеся над этнической ограниченностью («Несть ни эллина, ни иудея»), создали цивилизации; мы называем сегодня такие религии мировыми. Именно этносы и цивилизации остаются по сей день самыми устойчивыми единицами социальной организации.

    В современном геосоциальном пространстве основными «акторами» выступают все-таки страны. Причем страны практически не бывают абсолютно моноэтничны и моноконфессиональны, а часто полиэтничность и поликонфессиональность выступают их существенными свойствами. Страна – это государственно организованное общество, т.е. общество, целостность которого обеспечивается в первую очередь институтом государства – его системообразующего ядра. Страна, непосредственно, — это политико-юридическая общность, скрепленная силовым каркасом. Однако если за этим политико-юридическим и силовым сцеплением больше ничего нет – страна разваливается. Она устойчива лишь тогда, когда сформирует эффективную систему самосакрализации. Тогда она образует прочное сопереживательное МЫ, тогда в случае угрозы она предстанет для своего народа как Родина-Мать, тогда «один за всех и все за одного», тогда реальные матери, плача, будут провожать реальных детей на войну (реликт детского жертвоприношения), а если этого нет – страна нежизнеспособна. Сильная страна – безусловное сопереживательное единство, и между ее согражданами также существует моральная регуляция.

    Этнос, страна, цивилизация – это наиболее крупные круги своих, скрепляемые ценностными абсолютами или, во всяком случае, ценностями очень высокого ранга. Чем выше ранг скрепляющего комплекса ценностей, тем сплоченнее общность, тем сильнее сопереживательные связи. Однако сопереживательные единства образуют и футбольные фанаты, и оказавшиеся вдали от дома земляки, а также панки, рокеры, ученые, работники одной корпорации и т.п.

    Человек в развитом обществе принадлежит к множеству кругов своих[12]. В каждом из этих кругов работает своя мораль, в чем-то схожая с другими, в чем-то специфическая. Но сходство моральных систем, совпадение тех или иных моральных норм, вовсе не означает (как иногда ошибочно понимают) общности этих моралей или одинаковости диктуемых ими требований. Предательство – самый страшный порок в любой моральной системе (И во веки веков, и во все времена трус, предатель всегда презираем – В.Высоцкий). Но в случае антагонистического конфликта двух общностей тот, кто был своим в обеих, вынужден выбирать. И по отношению к не выбранной им общности (возможный вариант – к обеим) он окажется предателем.

    Я привел крайний пример. Однако он наглядно показывает совершенно односторонний, «высушенный», лишенный полноты жизненного напряжения и трагизма «имидж» морального выбора как выбора рационального. Трагизм морального выбора именно в том (тогда), что (когда) он означает выбор собственной идентичности, выбор «с кем ты», выбор своих и чужих. Это не выбор разума. Это выбор сердца, хотя разум и может помочь этому выбору.

    Список литературы:

    1. Апресян Р.Г., 1995 — Апресян Р.Г. Идея морали и базовые нормативно-этические программы. М., 1995.
    2. Апресян Р.Г., 2001 — Апресян Р.Г. Талион и золотое правило (Критический анализ сопряженных контекстов) // Вопросы философии, 2001, № 3.
    3. Апресян Р.Г., 2002 — Апресян Р.Г. Jus Talionis в трактате Гуго Гроция «О праве войны и мира». Этическая мысль. — Вып. 3. — М.: ИФ РАН. 2002.
    4. Балашов Л.Е., 2003 – Балашов Л.Е.Этика. М., 2003.
    5. Гусейнов А.А., 1995 — Гусейнов А.А. Обоснование морали как проблема // Мораль  и  рациональность. М.,1995.
    6. Гусейнов А.А., 1999 — Гусейнов А.А. Мораль и разум // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. -СПб.: РХГИ, 1999.
    7. Гусейнов А.А., 2003 — Гусейнов А.А. Понятие морали // Этическая мысль. Вып. 4. М., 2003.
    8. Ковалевский М. М., 1913 — Ковалевский М. М. Обособление дозволенных и недозволенных действий // Новые идеи в социологии. Сб. 4. СПб., 1913.
    9. Монтефиоре А., 1995 — Монтефиоре А. Личная тождественность, культурная тождественность и моральное рассуждение // Мораль  и  рациональность.  —  М.,1995.
    10. Соловьев В. С., 1990 – Соловьев В.С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соловьев В.С. Соч. Т. 1, М., 1990.
    11. Шалютин Б.С., 2003  –  Шалютин Б.С. Проблемы начала и «верхней границы» антропосоциогенеза // Человек. –2003. — № 3.
    12. Шалютин Б.С., 2006а –  Шалютин Б.С. Grundpakt» вместо «grundnorm», или к вопросу об основании юридического//Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 2. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2006. С. 76-84.
    13. Шалютин Б.С., 2006б –  Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор // Вопросы философии. – 2006. — № 11. С. 27-46.
    14. Шалютин Б. С., 2007 —  Шалютин Б. С.Юридическое как первоначало надродового уровня социальной организации (историко-генетическая проекция) // Философия права в России: теоретические принципы и нравственные основания. СПб., 2007.
    15. Шалютин С.М., 2006 — Шалютин С.М. Машины. Люди. Ценности. Курган, 2006.
    16. Шолохов М.А., 1960 — Шолохов М.А. Речь на втором всесоюзном съезде советских писателей // Собрание сочинений. Т. 8. М., 1960.
    17. Шопенгауэр А., 1992 — Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992.

    [1] Возможно, следовало бы сказать чуть мягче, но и в таком виде тезис едва ли ошибочен. Впервые предъявляемую идею не стоит одевать в полный костюм обеспечивающих приличия оговорок.

    [2] Выражение А. Шопенгауэра.

    [3] Под несколько иным углом зрения об этих операциях говорит С.М. Шалютин (15, 222).

    [4] Так, М.М. Ковалевский писал: «Их поведение совершенно различ­но, смотря по тому, идет ли дело об иностранцах или сородичах… Что позволено по отношению к чужеродцам, то нетерпимо по отношению к сородичам…  Те же самые действия, совершенные над иностранцами, над лицами, стоящими вне группы, теряют всякую нравственную квалификацию» [Курсив мой – Б.Ш.](8, 90).

    [5] Сохранившийся сегодня «осколок» родовых отношений – семья, которая в какой-то мере может рассматриваться как иллюстративный аналог.

    [6] Проблема становления и сущности юридической регуляции рассмотрена мною ранее, в частности в работах (12;13;14) .

    [7] Еще раз подчеркну, что объемы понятий «свои» и «сопереживающие» совпадают. Принятие кого-либо как своего и означает распространение на него презумпции сопереживания, а возникновение сопереживания по отношению к кому-либо, в свою очередь, означает его включение в число своих.

    [8] Подробнее об этом см. в (11).

    [9] Однако не следует думать, что эта победа – на все времена и на все территории. Человеческие общества, в том числе весьма крупные и развитые, неоднократно утрачивали адекватное социальное поведение и исчезали с лица земли, а на их место возвращалась природа.

    [10] В порядке иллюстрации приведу известную формулу Шолохова (не обсуждая ни искренность автора, ни политический контекст как не относящиеся к теме работы): «Каждый из нас пишет по указке собственного сердца, а сердца наши принадлежат партии» (16, с. 306).

    [11] Ранее я использовал для выражения этой мысли более привычное слово «иррациональный», но в нем есть аспект «антирациональности», который я вовсе не имею в виду, отсюда и замена термина.

    [12] Это обстоятельство выступает одной из причин того, что в современном обществе между нормально социализированными людьми в известной мере существует презумпция своего и, соответственно, презумпция моральной связи, действующая, пока другой не продемонстрирует обратного, пренебрежения к уставу нашего монастыря.

  • Формирование экзогамии: от постприродного к социальному миру

    // Модернизация России: власть, общество, экономика. Курган, 2010. С. 46-59.

    2010 Шалютин Б.С. Формирование экзогамии. от постприродного к социальному миру.Скачать

  • Сакраментальная сила государства

    // Независимая газета 17.10.2012  https://nvo.ng.ru/politic/2012-10-17/6_state.html

    2012 Шалютин Б.С. Сакраментальная сила государства _ Политика _ Независимая газетаСкачать

    Текст:

    Обильное цитирование в СМИ речи Патриарха Кирилла на церемонии присуждения ему степени honoris causa (почетного доктора) МГУ обнаружило в этом выступлении моменты, которые нельзя не разобрать критически. Церемония проходила в рамках конференции «От Древней Руси к Российской Федерации – история российской государственности». Патриарх обозначил тему докторской речи так: «Роль духовного, в том числе православного, наследия в становлении и развитии российской государственности».

    Обозначив традицию как «способ передачи ценностей из поколения в поколение» и не забыв оговорить, что не все в прошлом подлежит сохранению («Ведь мы не сохраняем мусор, мы его выкидываем»), Патриарх заявил: «Подлинная ценность передается не иначе как по традиции». Формула эта небесспорная. Во-первых, под традицией в социальной науке понимают не всякий, а прежде всего некритический способ трансляции идей, в противоположность рациональному осмыслению. Именно преодоление традиционалистского общества привело к появлению науки, базирующейся на ней техники и характерного для сегодняшнего дня уровня благосостояния. Во-вторых, ценности не только передаются, они сначала создаются. Создание новых ценностей означает отчасти отказ от старых, отчасти их коренную трансформацию. Из сотен возможных иллюстраций этого, пожалуй, самая яркая – учение Христа.

    Однако последуем дальше за логикой речи Патриарха. Европейская цивилизация, напоминает он, зиждется «на греко-римской традиции философского осмысления мира и на библейском откровении», а Россия является ее частью. Последнее – не общепринятая, хотя распространенная позиция. Однако, едва провозгласив ее, глава РПЦ использует некое обозначение «мы», словно говоря об отдельной цивилизации, фундамент которой заложен Кириллом и Мефодием и соединяющей «европейское культурное и интеллектуальное наследие с православной духовностью и славянским мироощущением».

    Так все же, Россия – часть европейской цивилизации или какой-то другой, новой, основоположниками которой стали просветители славян? Где границы этой последней? Включает она всех славян или только православные народы? Или Россия принадлежит обеим этим цивилизациям?

    Покритиковав подражательство Западу, Патриарх задает вопрос, что же «наша традиция» (из контекста – в отличие от западной) говорит о государстве, и предоставляет слово… апостолу Павлу. Каким образом выходец из иудейской средиземноморской диаспоры римский гражданин Павел связан со славянами и почему он не принадлежит всему христианскому миру, а только православной его части, осталось за скобками.

    Павлу как раз и принадлежат те высказывания, которые оказались в центре критики Патриархом либерализма, например: «Противящийся власти противится Божьему установлению». Однако, неоднократно повторив в разных формулировках эту базовую для Павла идею, он вовсе не солидаризируется с ней, а якобы в порядке продолжения и конкретизации заявляет нечто, противоречащее сказанному выше: «четкая и совершенно определенная поддержка Церковью» «имеет отношение не к конкретным лицам», а к «самому институту государственной власти». Больше того, далее он излагает традиционную для христианства концепцию, согласно которой надлежащим является лишь то государство, которое поддерживает «Богом данный нравственный закон… чтобы нравственное начало через действие законодательства укреплялось в жизни личности и общества». Осталось бы только привести самую известную христианскую формулу на этот счет, принадлежащую великому Аврелию Августину: «Государство без Бога – банда разбойников». Это, впрочем, был бы уже перебор. Но и без того, критикуя полностью автономный «от нравственного начала неограниченный произвол в установлении тех норм, которые в данный момент законодатели сочтут удобными», Патриарх прямо противоречит многократно повторенному нашим национальным лидером убеждению в том, что «закон не может быть аморален».

    Критикуя отступления властей от нравственного закона, Патриарх утверждает, что сам институт власти, отождествляемый им с государственной силой, «мечом», возник в мире для того, чтобы люди могли жить сообща. Однако современная наука рисует другую картину.

    Государство – это институт, осуществляющий власть в пределах всего общества за счет силового превосходства над другими субъектами. Первой формой общесоциальной власти было вовсе не государство, а «вождество», в котором эффективная централизация обеспечивалась не силовыми, а чисто идеологическими средствами – верой в особую близость рода вождя к богам. По всей вероятности (а наука почти всегда говорит языком вероятностей), становление «вождества» было обусловлено большей эффективностью войска, построенного на единоначалии (общество и войско тогда почти совпадали). Централизованная власть возникла как порождение внешней военной конкуренции. Впоследствии логика такой конкуренции привела к необходимости концентрации лучшего, дефицитного оружия. На этой базе возникли приоритетно вооруженные группы, для которых война постепенно стала единственным занятием. Первоначально ориентированные исключительно вовне, на некотором этапе они превратились одновременно и во внутреннюю репрессивную машину – государство.

    Возникнув, государство в значительной мере подавило ранее сформировавшиеся правовые механизмы социальной регуляции, суть которых составляет замена аргумента силы на силу аргумента, обращение в случае конфликта не к оружию, а к рациональной судебной процедуре. Потребовались тысячелетия, чтобы общество поставило государство если не в моральные, то хотя бы в правовые рамки.

    Без государства сегодня обойтись нельзя. Но государство – институт, который требует постоянного контроля со стороны других институтов (в том числе, возможно, и Церкви). В конце речи Патриарх обсуждает право Церкви на участие в разных формах и сферах общественной и политической жизни. Это требующая отдельного разговора тема, самое сложное в которой – вопрос о границах такого участия. Патриарх его даже не ставит, зато, сетуя по поводу нашего слишком секуляризированного общества, он приводит в качестве аргументов образцы, взятые «в других странах Старого Света» («кафедры теологии в вузах, капелланы в армии» и так далее), тех самых, против подражания которым он пятью минутами ранее выступал.

  • Происхождение и сущность права и государства. Учебник.

    Екатеринбург: Изд-во Уральского института экономики, управления и права. 2012. — 115 с. (В соавторстве с Кисель И.В.)

    Аннотация

    В учебнике в контексте современных исследований в области теории
    государства и права, юридической и политической антропологии изложены концепции правогенеза и государствогенеза. Правогенез рассматривается в общем контексте становления общества в качестве ключевого фактора социогенеза. Государствогенез представлен в общем контексте политогенеза. Рассмотрено вождество как исторически первый институт общесоциальной власти, его происхождение и переход от вождества к государству. Для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности и направлению «Юриспруденция». Может использоваться в учебном процессе по широкому кругу гуманитарных и социальных направлений. Представляет интерес для ученых и специалистов в области юриспруденции, политологии, социальной антропологии и других
    социальных дисциплин.

    Origin and Essence of Law and State: A Textbook.

    Abstract

    The textbook presents concepts of the genesis of law and the genesis of the state in the context of contemporary research in the theory of state and law, as well as legal and political anthropology. The genesis of law is examined in the general context of the formation of society as a key factor in sociogenesis. The genesis of the state is presented in the general context of politogenesis. Chiefdom is examined as the historically first institution of supra‑communal power, its origin, and the transition from chiefdom to state. For students of higher educational institutions enrolled in the specialty and field of study «Jurisprudence». It may be used in the educational process for a wide range of humanities and social science majors. It is of interest to scholars and specialists in jurisprudence, political science.

    2012 Шалютин Б.С. Происхождение и сущность права и государства.Скачать

    Текст:

    ШАЛЮТИН Б.С.   КИСЕЛЬ И.В.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ
    ПРАВА И ГОСУДАРСТВА

    УДК 340(075.8)

    ББК 67.0 (66.1)

    Шалютин Борис Соломонович. Кисель Игорь Владимирович.

    Происхождение и сущность права и государства: Учебник. Курган: ДАММИ, 2012. – 118 с.

    В учебнике в контексте современных исследований в области теории государства и права, юридической и политической антропологии изложены концепции правогенеза и государствогенеза.

    Правогенез рассматривается в общем контексте становления общества в качестве ключевого фактора социогенеза.

    Государствогенез представлен в общем контексте политогенеза. Рассмотрено вождество как исторически первый институт общесоциальной власти, его происхождение и переход от вождества к государству.

    Для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению «Юриспруденция». Может использоваться в учебном процессе по широкому кругу гуманитарных и социальных направлений. Представляет интерес для ученых и специалистов в области юриспруденции, политологии, социальной антропологии и других социальных дисциплин.

    ISBN                                                                                     Ó Шалютин Б.С.

                                                                                         Ó Кисель И.В.

    ОГЛАВЛЕНИЕ

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ ПРАВА

    1. 1.1. Предварительные замечания: об особенности проблемы правогенеза и о концепции мононормы (§ 1)
      1. 1.2. Инвентаризация подходов к проблеме правогенеза (§ 2)
      1. 1.3.  Становление права как сторона и фактор             социогенеза и антропогенеза                                
        1. 1.3.1. От постприродного к социальному миру          
          1. Концепция начала общества К. Леви-Строса (§ 3)
          1. Постприродный мир: потерянное звено (§ 4)                    

         Судьба экзогамии в постприродном мире и переход к обществу                (§ 5)                                       

    1. 1.3.2. Дуально-родовое общество и право                    Дуально-родовые объединения – первые общества (§ 6)  Институт заложничества как историческое основание права (§ 7)

         Становление и система первично-правовой регуляции (§ 8)             

    • Человек юридический (§ 9)1.4. Юридические законы в системе законов
      бытия                                                                                   1.4.1. Об общем и юридическом понятиях закона (§ 10)              1.4.2. Проблема природы закона в онтологии   (§ 11)                   1.4.3. Юридические законы как законы, конституирующие общество (§ 12)
      • 1.5. Право и мораль                                                     

        1.5.1. О типичных заблуждениях в понимании соотношения права и морали (§ 13)

    1.5.2. О сущности моральной регуляции и роли права в ее становлении (§ 14)                                         

    1. 1.6. Право, собственность, экономика (§ 15)

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ ГОСУДАРСТВА

    • 2.1. О понятии государства  (§ 16)2.2. Путь к государству                                                 2.2.1. Трансформация проблемы государствогенеза в
      связи с открытием вождества (§ 17)2.2.2.  Акефальные социокультурные системыО многообразии акефальных социокультурных систем (§ 18) Неспециализированные охотники-собиратели (§ 19)

    Производящие акефальные общества. Общества с бигменами (§ 20)

    • 2.2.3. Вождество как тип политии (§ 21)2.2.4. Становление вождества (§ 22)2.2.5. От вождества к государству                                                      Становление дружины (§ 23)Вертикальное заложничество и становление империи. Дружина – империя – государство (§ 24)

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ОБ ИТОГАХ РАССМОТРЕНИЯ И ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ ПРАВА И ГОСУДАРСТВА (§ 25)

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    С известной долей условности учебники можно разделить на три категории.

    В первой излагаются более или менее общепринятые истины: 2+2=4, Волга впадает в Каспийское море и т.д. Таковы учебники для детей, а иногда и для более старших учащихся, вводящие в азы той или иной области знаний.

    Однако там, где заканчиваются азы, существует исследовательское пространство, которое возможно лишь при наличии разных конкурирующих между собой школ. Целью высшего образования является выведение обучающегося на передний край современного состояния развития той или иной сферы культуры – технической, экономической, правовой, медицинской и т.д. Соответственно, в высшей школе обязательно должны быть учебники, реферативно излагающие различные подходы к существующим проблемам соответствующей дисциплины. В написании такого рода учебников есть дополнительная трудность. Дело в том, что создать настоящий вузовский учебник может только тот, кто сам находится на переднем крае – действующий разработчик, исследователь и т.п. Но в таком случае он неизбежно принимает одни позиции и оппонирует другим, ибо, как точно заметил Сенека, кто везде – тот нигде. Даже субъективно стремясь к беспристрастному изложению, автор практически всегда, как минимум – косвенно, воплощает в тексте собственный взгляд. Это неизбежно, значит, нужны учебники реферирующего типа, написанные учеными, придерживающимися разных точек зрения.

    В то же время, реферирующие учебники необходимы, но не достаточны для системы высшего образования – именно потому, что они реферирующие, а следовательно, во-первых, неизбежно редуцируют (то есть упрощают, сокращают) излагаемые позиции (обычно в основном за счет аргументации), во-вторых, представляют лишь те подходы, которые уже получили весьма широкое распространение в профессиональном сообществе, то есть достаточно давно известные. Поэтому, наряду с реферирующими, в системе высшего образования существуют и проблемно-концептуальные учебники и пособия, в которых авторы излагает ту или иную учебную дисциплину или крупную проблему в единой логике разделяемого или разработанного ими подхода.

    Плюсом таких учебников – разумеется, при надлежащем качестве – является то, что они в наибольшей мере могут вовлекать учащихся в поток живой исследовательской мысли. Минус – высокая степень субъективности, в том числе и в отборе рассматриваемых вопросов. Поэтому представляется, что по любой профессиональной  дисциплине в процессе обучения необходимо использовать также несколько не только реферативных, но и проблемно-концептуальных учебников и пособий.

    Правда, существует взгляд, что учащимся вузов надо читать не учебную, а научную и иную профессиональную литературу. В этом, особенно применительно к старшим курсам, есть большая доля истины. И все же учащийся в качестве профессионала еще находится в стадии становления, поэтому учебное изложение должно отвечать не только научной, но и педагогической логике, учитывать не только профессиональный, но и образовательный контекст, соотноситься с другими учебниками и преподавательскими традициями. Довольно широко распространены учебники, стремящиеся синтезировать реферативные и проблемно-концептуальные форматы. В данном учебнике реализован – насколько удачно, судить читателям – именно последний, хотя реферативная составляющая представлена в меньшей степени.  

    У предлагаемого учебника два автора. Теоретическая разработка излагаемых проблем, в основном, выполнена Б.С. Шалютиным, методическая адаптация материала к особенностям студенческого восприятия – в основном, И. В. Киселем.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ ПРАВА

    1. 1.1. Предварительные замечания: об особенности проблемы правогенеза и о концепции мононормы
      1.  
      1. § 1

    Фундаментальный для юридического знания вопрос генезиса права сложен не только тем, что процесс этот происходил в слишком давние времена. Многое другое возникло гораздо раньше, чем право – жизнь, язык и т.п. Однако как бы ни спорили о глубинном понимании своих предметов, соответственно, биологи и лингвисты, сами эти предметы идентифицируются, то есть «узнаются», ими более или менее  одинаково. Что касается права, то различия в его понимании очень значительны. Регуляторы, трактуемые одними юристами как несомненно относящиеся к сфере права, другими столь же решительно выносятся за его пределы. Пожалуй, наиболее резко высказывается на эту тему один из ведущих современных российских теоретиков права В.А. Четвернин: «Существует заблуждение, что разные теории интерпретируют один и тот же «сложный многомер­ный объект» — право, но абсолютизируют разные его стороны, а поэтому приходят к противопо­ложным выводам относительно сущности права. В действительности в разных теориях одним и тем же термином право называются в сущности разные объекты, и поэтому такие теории несо­вместимы, а их адепты говорят на разных языках[1]». Из этого логично вытекает одна и та же мысль, которую разные авторы формулируют, разумеется, каждый по-своему: «Ответ на вопрос об историческом, филогенетическом происхождении права несомненно зависит от определения понятия права»[2]; «Каково понимание сущности права и государства… такова и соответствующая концепция их происхождения»[3]; «Каждая концепция исторического возникновения права является необходимым элементом соответствующего понятия права[4]».

    Иными словами, прежде чем разбираться с генезисом права следует определиться с тем, что оно такое. Однако в том то и дело, что каждая сторона дискуссии о природе права свято верит  в собственную правоту и не слышит других. Эта ситуация существует уже очень давно. Но сегодня, в отличие от предыдущих столетий, мы располагаем достаточно обширным антропологическим и историческим эмпирическим материалом, который хотя и не показывает нам, «как все начиналось»,  но дает серьезную основу для теоретических реконструкций далекого прошлого. Думается, все же именно обращение к генезису социальной регуляции позволит разорвать замкнутый круг и, отправляясь от истоков, выделить и понять в их собственной сущности такие кардинально различные регуляторы как право, мораль и политика.

    В развитом обществе действие этих регуляторов в значительной мере переплетено, что мешает четко провести фундаментальные разграничения и приводит к серьезным классификационным ошибкам, когда на основе поверхностного сходства исследователи объединяют кардинально различные явления. В свое время в биологии именно генетические основания позволили классифицировать мир живой природы по реальным, сущностным основаниям. Вероятно,  на этом же пути следует искать сущностную специфику различных механизмов в системе социальной регуляции поведения.

    Заметим сразу, что наше утверждение о различном происхождении, например, права и морали, совсем не очевидно. Более того, оно противоречит довольно распространенному, в том числе среди современных российских юристов, представлению, в центре которого лежит понятие мононормы. Имеет смысл рассмотреть это представление.

    Как верно констатирует исследователь ранних форм государства и права С.И. Нагих, в отечественной литературе «преобладающим, до недавнего времени, было мнение, согласно которому нормы первобытного общества рассматривались только лишь как нормы морали»[5]. Здесь, впрочем, надо пояснить, что оно не просто преобладало, а носило характер едва ли не идеологического догмата. Дело в том, что в СССР существовало официальное «единственно верное» правопонимание – этатизм, который неразрывно связывал право с государством, из чего и выводилось, что никакого права до государства быть не могло, а была только мораль. Однако еще в рамках Советского Союза иную позицию занял известный специалист по первобытной истории А.И. Першиц. С его точки зрения, догосударственные нормы нельзя характеризовать ни как моральные в чистом виде, ни как правовые, ни как какие-либо еще. Эти нормы носили нерасчлененный или синкретичный характер. «…Учитывая синкретность… основных правил поведения в первобытном обществе, более удачным представляется термин «мононорма», отражающий такую синкретность»[6].

    У Владимира Высоцкого есть строки: «А мы все ставим правильный ответ и не находим нужного вопроса». Без надлежащей постановки и осознания вопроса живая исследовательская мысль невозможна.   Так вот, идея мононормы, во-первых, «переоткрыла» идеологически закрытый вопрос о характере догосударственного социального регулирования, во-вторых, содержала мысль о возможности в нем хотя бы правовых аспектов, в-третьих, подчеркивала, что тот тип норм, которые мы сегодня называем моральными, также не является ровесником человеческого общества. Следует, правда, отметить, что идея синкретичности архаических норм высказывалась еще русскими юристами начала XX в. Н.М. Коркунов, например, писал: «Первоначально право, нравственность, религия, приличие — все это смешивается воедино[7]». То же утверждал и Г.Ф. Шершеневич: «В неразвитом состоянии общества замечается однородность социальных норм, тогда как в дальнейшем ходе истории социальные нормы подвергаются закону дифференциации[8]». Тем не менее, возрождение этой мысли в контексте советской науки было продуктивно уже потому, что шло против бездумного повторения официальной догматики. Однако это было лишь первым шагом, которому надо отдать должное и двигаться дальше.

    Если мы обратимся к употреблению понятия мононормы сегодня, то обнаружим, что разные авторы используют его в совершенно разных значениях. Возьмем для иллюстрации два крайних примера.

    Н.В. Варламова пишет: «Мононормы первобытного общества во многом представляли собой не социальные нормы в собственном смысле слова, а естественные (аналогичные техническим) правила взаимодействия человека с живой и неживой природой и себе подобными[9]». Заметим по этому поводу, что, бесспорно, существовали и «технические» нормы, «предписывающие порядок действий при охоте, сборе плодов, обработке шкур, распределении пищи[10]…» и т.п. Но было бы очень странно относить к «техническим» такие известные и в древних, и в современных архаических обществах нормы, нарушение которых влекло смерть или изгнание. Кардинально иную интерпретацию дает М.А. Капустина, которая трактует мононормы как протоправо[11].

    Оба автора полностью игнорируют лежащую в основании понятия мононормы мысль о том, что последняя представляет собой «недифференцированное, синкретное правило поведения, которое не может быть однозначно отнесено ни к области права, ни к области нравственности с ее религиозным осознанием, ни к области этикета, так как соединяет в себе особенности всякой поведенческой нормы»[12]. Многообразие интерпретаций мононормы не случайно. Оно является выражением того, что в действительности в догосударственном обществе имело место многообразие норм, сущностно отличных друг от друга и по происхождению, и по функции, и по механизму действия.

    Даже в сообществах высокоразвитых животных существуют, по крайней мере, два принципиально разных типа паттернов (шаблонов) «социального[13]» поведения: инстинктивные и предкультурные, то есть генетически не закрепленные, а выработанные самими животными и транслируемые от поколения к поколению через подражание и элементы обучения. Животное, конечно, не размышляет над этими фундаментальными различиями и не осознает их. Однако из этого никак не вытекает, что такие различия не существуют. Нет оснований считать, что система паттернов социального поведения у людей догосударственного общества менее дифференцирована, чем у животных.

    На этот вопрос можно посмотреть и с другой, эволюционно-исторической, точки зрения. В ряде учебников[14], где возникновение и права, и государства связывается с переходом к производящему хозяйству и образованием классов, догосударственная эволюция человеческих общностей изображается как равномерный, не знавшей качественных скачков процесс. Такой перманентно эволюционной картине идея мононормы, по крайней мере, не противоречит. Однако едва ли эта эволюция носила столь плавный характер.

    Норма представляет собой обобщенный образец культурного, то есть биологически не закрепленного и свободно выбираемого поведения. Следовательно, формирование нормативности начинается не позднее, чем процесс возвышения наших предков над животным миром. Этот процесс стартовал миллионы лет назад, и на всем его протяжении нормативное начало играло ключевую роль в построении образа жизни и организации сообществ наших предков. При отсутствии кардинальных изменений в организации сообществ, несомненно, ни о каких типологических новациях в нормативной системе не может идти и речи. Но в действительности, как мы далее увидим, постживотная эволюция включала в себя переходы гораздо более значительного масштаба, чем возникновение государства. В свете этого представление о сохранении в догосударственной истории человека типологически единой мононорматики несостоятельно.

    Заметим, что в ряде авторитетных современных учебных пособий преодолевается уже не только официальный советский догмат, сводивший догосударственную нормативность к морали, но и редукция ее к мононормам. Т.В. Кашанина, например, приходит к заключению о том, что не дифференцированные и не расщепленные на различные формы социальной регуляции первобытного общества мононормы — «это научный вымысел, фантазия ученых, а не реальность»[15], а в пособии «Проблемы теории государства и права» под редакцией М.Н. Марченко И.Ф. Мачин утверждает существование в догосударственный период права, а именно – обычного (оно же архаичное) права, понимаемого как «самостоятельный исторический тип права»[16].

    1. 1.2. Инвентаризация подходов к проблеме правогенеза
      1.  
      1. § 2

    В правоведении сформулировано немало подходов к фундаментальной для юридического знания теме происхождения права, поэтому ее рассмотрение целесообразно начать с краткой «инвентаризации» существующих точек зрения.

    В качестве основания их классификации возьмем позиции различных авторов о времени появления права относительно других важнейших вех человеческой истории – возникновения общества и образования государства.

    По этому основанию мы сможем выделить четыре основных варианта. Первый: ubi societas, ibi jus est (где общество, там право, т.е. право возникает вместе с обществом). Второй: ubi civitas, ibi jus est (где государство, там и право, т.е. право возникает вместе с государством). Третий: право возникает позже возникновения общества, но до возникновения государства. Четвертый – право возникает позже, чем государство[17].

    Первый вариант, «где общество, там право», достаточно распространен[18]. Если опустить нюансы, индивидуальные у каждого автора, схема его обоснования базируется на двух посылках: а) право входит в более широкий класс нормативных способов социальной регуляции, при этом специфика правовых норм — в отличие от морали, этикета, традиции и др. — заключается в их опоре на принуждение; б) общество невозможно без нормативно-принудительной регуляции.

    Утверждение (б), по-видимому, верно. Во всяком случае, мы его не будем оспаривать. А вот мысль о том, что именно принуждение отличает правовую норму от других, распространенная очень широко, в том числе вне связи с проблемой происхождения права, следует обсудить. Рассмотрим ряд примеров.

    Допустим, мать говорит двухлетнему ребенку, который пытается дотянуться до электророзетки: «Нельзя трогать розетку». Ребенок вполне понимает смысл сказанного, но продолжает попытки. Мать говорит: «Будешь лезть к розетке, я тебя нашлепаю». Далее, в зависимости от характера ребенка, возможны варианты: он может сразу прекратить запрещенную деятельность, или после обозначения наказания, или после действительного наказания. В любом случае, здесь ребенку формулируется норма, за которой стоит принуждение. Едва ли отнесение такого рода нормы к числу правовых явлений не вызовет сомнений.

    Другой пример – табу, архаический запрет на совершение определенных действий, нарушение которого карается сверхъестественными силами. Известный исследователь первобытного общества Ю.И. Семенов, анализируя табу, отмечает, в частности, что оно опирается на «…чувство страха или ужаса перед неведомой опасностью, которую навлекают некоторые действия людей на коллектив, и тем самым страха перед этими действиями…»[19]. Таким образом, механизм действия табу опирается на иррациональные компоненты культуры и человеческой психики. Между тем, вряд ли можно усомниться в том, что нормы, носящие иррациональный характер, являются неюридическими[20]. Вполне очевидно, что табу коренным образом отличаются от правовых норм, которые понимаются людьми и могут изменяться ими.

    Третий пример — нечто среднее между двумя предыдущими. Воспитатель в детском саду, не желая, чтобы дети ходили в какое-то служебное помещение, говорит им: «Эту дверь открывать нельзя. Там живет бабай, откроешь – он сразу выскочит». Запрет для детей трех-четырех лет окажется весьма эффективным. Кто такой бабай? Как он выглядит? Что он сделает? Ничего этого дети не знают, но норму соблюдают. Причем если в группу придет новый ребенок, не слышавший высказывания воспитателя, другие ему передадут. Запрет может получить самостоятельную и довольно долгую жизнь. Причем если новичок не поверит и будет пытаться проникнуть в запретное помещение, его могут и поколотить[21]. Вполне понятно, что и эта принудительная норма никакого отношения к праву не имеет.

    Вернемся к силлогизму, претендующему на обоснование формулы «где общество, там право». Ложность первой посылки, специфицирующей правовую норму через принуждение, означает, что традиционное обоснование в целом несостоятельно. Правда, несостоятельность аргументов не означает ложности тезиса. Впоследствии мы сможем ознакомиться с другими доводами в пользу утверждения об одновременном возникновении общества и права.

    Обратимся теперь к варианту, провозглашающему, что право возникает вместе с государством. Как ни удивительно, найти сколь-нибудь внятную, развернутую аргументацию этой позиции весьма непросто. Авторы многих отечественных учебников, провозглашая ее[22], часто вообще не утруждают себя аргументами, полагая, видимо, что дело студентов зубрить. Невольно вспоминается эпизод из Гёте, когда прикинувшийся Фаустом Мефистофель поучает студента: «Профессору смотрите в рот и повторяйте, что он врет».  Еще более странно, что и в глубоких, высококомпетентных исследованиях она тоже формулируется как постулат[23].

    Разумеется, ни автор этих строк, ни кто-либо другой не может с абсолютной уверенностью утверждать, что не существует такой современной аргументации разбираемой позиции, которая требовала бы серьезного анализа. Однако об этом – хотя и косвенно, но весомо – свидетельствует характер ее критики. Дело в том, что ее современные оппоненты, принадлежащие к разным школам и странам, придерживающиеся разных взглядов, не рассматривают логических оснований критикуемого ими подхода. Они  или приводят примеры до(вне)государственных проявлений, носящих (по их мнению) правовой характер[24], или указывают на неприемлемые в правовом отношении (с их точки зрения) следствия этатизма. Так, один из наиболее авторитетных современных специалистов в области антропологии права  Н. Рулан показывает, что огосударствление права, наделение государства «исключительным правом на право», являясь выражением европейского этноцентризма, по сути близко к расизму[25]. В.С. Нерсесянц отмечает, что в методологии этатизма явный произвол, санкционируемый государством, безоговорочно признается правом[26], что эта концепция (в силу своей внутренней бессодержательности) легко может быть подогнана под потребности любой доктрины и практики[27], что властным приказом решаются чисто научные задачи отличения права от неправовых явлений[28] и т.д.

    Конечно, аргументация правового этатизма, одним из ключевых элементов которого выступает тезис об одновременном возникновении права и государства,  существует, и она хорошо известна. Сторонники не воспроизводят ее, видимо, считая само собой разумеющимся общим местом (хотя для студентов могли бы сделать исключение: курс теории государства и права обычно идет раньше истории политических и правовых учений, что вряд ли правильно, но это другая тема). Противники же, возможно, считают неприличным критиковать доводы многовековой давности и пытаются найти более эффектные полемические ходы. Однако эти ходы убедительны только для тех, кто признает приводимые примеры догосударственного регулирования действительно проявлениями права, а указываемые следствия действительно неприемлемыми в правовом или моральном отношении; иными словами, они действенны только для носителей некоторого правопонимания. Поэтому представляется, что критический анализ этих всем известным аргументов все же необходим. Аргументация одновременного возникновения государства и права оказывается несостоятельной.

    С наибольшей ясностью, как и подобает классику, их высказал английский мыслитель XVII века Томас Гоббс. Он считал, что исполнение тех правил (гражданских законов), предписание которых осуществляет на основании делегированных ему общественным договором прав суверен, может обеспечиваться только силой[29], равно как и для обеспечения справедливости и соблюдения соглашений «должна быть какая-нибудь принудительная власть, которая угрозой наказания… принуждала бы всех в одинаковой мере к выполнению соглашений… Такая власть может появиться лишь с основанием государства»[30].

    Этатистская аргументация, таким образом, сводится к тому, что только принудительная власть в лице государства способна гарантировать соблюдение тех или иных ограничений, которые «противоречат естественным страстям»[31]. В этой связи надо вспомнить, что для Гоббса общественный договор конституировал одновременно и общество, и государство. Общество действительно невозможно без такого рода ограничений, а их соблюдение, вероятно (по крайней мере, в начале человеческой истории), без принуждения гарантировать невозможно. Однако сегодня известно – и никем не ставится под сомнение, – что такое принуждение возникает несопоставимо раньше формирования государства. По-видимому, его самой ранней формой является запрет типа табу, характер которого мы уже разбирали. Во времена Гоббса социальная наука этого не знала. Сейчас же из приведенной аргументации Гоббса логическую силу сохраняет лишь обоснование неразделимости общества и принуждения, но никак не права и государства.

    К Томасу Гоббсу нельзя предъявлять претензий – в то время не только не были известны негосударственные формы общесоциального принуждения, но и вообще не существовало социальной науки. Его построения носили чисто умозрительный характер, поэтому мы можем лишь восхищаться теми его важными идеями, в которых он угадал, как подтвердилось впоследствии, действительный ход вещей (о некоторых из них мы далее будем говорить). Однако что касается современности, то мы вынуждены сказать неприятные слова в адрес тех, кто продолжает утверждать одновременное происхождение государства и права. Либо они не знакомы с формами догосударственного общесоциального принуждения, что свидетельствует о некомпетентности, либо игнорируют факты, что свидетельствует о недобросовестности. Впрочем, не исключено, что у них есть какая-то иная аргументация своих утверждений, но тогда почему-то они хранят ее в глубокой тайне.

    Третий из выделенных вариантов – право появляется между становлением общества и формированием государства. Эта точка зрения, может быть, наиболее распространена. К числу ее сторонников относятся,  например, такие выдающиеся и совершенно разные юридические мыслители как Г. Кельзен, Г. Берман, Р. Давид, Н. Рулан. Однако никакого единства в вопросах о том, с чем именно было связано возникновение права, и каковы его первые проявления не существует. Пока нет ни одной, по крайней мере, сколь-нибудь известной концепции, которая показывает, что же такое произошло в истории людей после формирования общества, но до возникновения государства, что потребовало появления того принципиально нового регулятора поведения людей или иных социальных субъектов, который было бы логично обозначить термином «право».

    Что касается четвертого варианта – право появляется позже, чем государство, – то у этой позиции немного сторонников. Наиболее известный среди них – видный современный российский теоретик права В.А. Четвернин, ученик В.С. Нерсесянца, предложивший собственную версию так называемой либертарной теории права.

    В.А. Четвернин противопоставляет потестарные (властно-силовые) и правовые отношения. «В либертарном понимании – пишет он – право – это нормы, которым должны подчиняться взаимодей­ствия свободных индивидов с целью обеспечения равенства в свободе; это институты, в которых механизм принуждения предназначен для подавления агрессивного насилия[32]». «Есть только два фундаментальных принципа, на которых могут строиться социокультуры: ли­бо равная свобода людей (и тогда — запрет агрессивного насилия), либо насилие одних над дру­гими[33]». Правовая «социокультура[34]» возникает, по мнению В.А. Четвернина, только «в северном Средиземноморье после гибели существовавших там ранее деспотических цивилизаций…[где] сложилась система парцелльного земледелия, заложившая основу греко-римской цивилизации. Множество мелких производителей вступали в отношения обмена, признавая друг друга соб­ственниками обмениваемых благ. В результате стихийно складывались нормы частного права — правила эквивалентного обмена[35]». Принципиально важно, что, в отличие от других культур, где «произошло жесткое разделение соци­альных функций (ролей) крестьянина-производителя и воина, и цивилизации строились по прин­ципу социального насилия, на основе силового принуждения крестьянской общины[36]», здесь имело место «соединение ролей крестьянина и воина. Первоначально функцию обеспечения личной свободы и собственно­сти здесь выполняла не публично-властная организация, а сами крестьяне-производители. Соеди­нение социальных функций крестьянина и воина обеспечило minimum minimorum свободы, поро­дило феномен равноправия граждан полиса и, в конечном счете, развитие цивилизации правового типа[37]». Право, по мнению В.А. Четвернина, в его сущности и генезисе неразрывно связано с индивидуальной свободой и собственностью: «Право возникает в греко-римской цивилизации как институт, обеспечивающий удовлетворе­ние потребностей в процессе свободного эквивалентного обмена. Свобода же (социально значи­мые группы свободных людей) возникает тогда, когда в обществе складывается собственность. Собственность есть необходимое условие и важнейший компонент свободы. Люди могут быть свободными лишь постольку, поскольку обладают собственными ресурсами жизнедеятельности[38]».

    Представляется, что в предложенной В.А. Четверниным схематичной конструкции схвачены очень важные, фундаментальные моменты сущности и происхождения права. И если в его рассуждении заменить понятие индивида на понятие социального субъекта, то оно вообще не вызывало бы логических возражений (хотя и требовало бы дополнений и детализации). Однако для В.А. Четвернина понятие индивида принципиально. Между тем, первыми социальными субъектами, обладавшими свободой, собственностью, самостоятельно обеспечивавшими свою безопасность и вступавшими друг с другом в отношения эквивалентного обмена (то  есть имевшими весь тот набор характеристик, вследствие и на основе которого, согласно В.А. Четвернину, и возникает право в системе межиндивидуальных отношений) были отнюдь не индивиды, а минимальные автономные архаические общности, которые мы далее будем называть родами[39]. Тот комплекс свойств, с которым В.А. Четвернин логично связывает правогенез, не несет в себе характеристик субъекта как именно человеческого индивида. Следовательно, включение указания на индивида в объяснении происхождения права не имеет оснований.

    В самом деле, юридическим субъектом, в отличие, например, от морального, может быть отнюдь не только физическое лицо. Атрибутом морали, о чем далее мы будем говорить подробнее, является сопереживание, опирающееся на природные свойства живого человека. Правовые отношения – всецело социальны, в силу чего они возможны между организациями, племенами, странами и т.п. Это обстоятельство заставляет отказаться от увязывания правогенеза с формированием индивида как свободного и самостоятельного социального субъекта и обращает к гораздо более ранней исторической эпохе.

    Единственный путь к выявлению становления, а тем самым и сущности, права, как удачно формулирует известный специалист по теории права В.М. Сырых, — «обстоятельный анализ истории регулирования отношений», в том числе «в условиях родового строя»[40]. Далее мы и переходим к такому анализу.

    1.3.  Становление права как сторона и фактор             социогенеза и антропогенеза

    •  1.3.1. От постприродного к социальному миру
      •  
      • Концепция начала общества К. Леви-Строса
      •  
      • § 3

    В предыдущем параграфе, критикуя общеизвестные доводы в пользу одновременного  формирования общества и права, мы отметили, что опровержение аргументов не является опровержением тезиса. При этом были обещаны дополнительные обоснования этой позиции. Далее мы попытаемся развернуто аргументировать утверждение ubi societas, ibi jus est и показать, что правогенез явился не только стороной, но и важнейшим фактором формирования общества; иными словами, что без образования права общество не могло бы сложиться. Однако прежде чем перейти к собственно праву нам надо понять, в чем же заключается суть перехода к обществу, и с чего оно начинается.

    Вполне очевидно, что проблема того, где проходит граница между обществом и досоциальным миром, является фундаментальным вопросом всего социального знания. Тем, кто знаком с советским обществознанием, хорошо известно, что едва ли не по всем ключевым мировоззренческим вопросам в СССР была официальная «единственно верная» позиция, причем обычно сохранившаяся в большинстве учебников до наших дней. Однако, как ни странно, в советском марксизме единой позиции относительно этой границы нет. К счастью, основоположники (Маркс-Энгельс-Ленин) прямо не высказались по этому поводу, а то бы мы, конечно, «точно знали». 

    Наибольшее распространение в СССР получила концепция Ю.Семенова, согласно которой сущность социогенеза заключается в «обуздании» основных биологических инстинктов. Социокультурный мир укореняется как новый тип бытия, как новый онтологический[41] уровень, когда формируется система детерминации[42] поведения, побеждающая инстинктивную. Непосредственно Семенов рассматривает постановку под контроль, во-первых, пищевого инстинкта посредством установления коммуналистических отношений при распределении пищи (каждый получает доступ к пище в силу факта принадлежности к группе, при этом распределение не базируется на силовом превосходстве одних над другими), во-вторых, полового инстинкта посредством формирования полового табу, запрещающего сексуальные отношения внутри собственной группы. Последнее, по версии Семенова, блокировало разрушительную для группы конкуренцию мужских особей из-за женщин и обусловило появление дуально-родовой общности, образование которой и стало завершением социогенеза[43]. Концепция Семенова, растиражированная в огромном числе вузовских и даже школьных учебников, хотя и не обрела в полной мере статус официальной точки зрения, но была от этого недалека.

    Вообще говоря, совершенно очевидно, что важнейшей стороной процесса возвышения наших предков над животной организацией было формирование устойчивых небиологических поведенческих паттернов (норм), рост их числа, разнообразия,  роли в организации поведения, и, в конечном счете, установление стабильного доминирования над биологическими регуляторами (инстинктами). Однако из этого общего момента никак не следует, что общество начинается именно с «обуздания» полового инстинкта[44]. Саму же идею того, что границей, отделяющей общество от досоциального мира, является возникновение экзогамии[45], высказал задолго до Семенова, еще в 1949 году, один из крупнейших антропологов XX века Клод Леви-Строс, на которого Семенов в этом контексте так ни разу и не сослался. Мысль же о том, что первая базирующаяся на экзогамии общность состояла из двух родов, принадлежит одному из основоположников антропологии культуры Э. Тайлору.

    Сегодня в мире именно концепция начала общества Леви-Строса если не общепринята, то общеизвестна, и с ней в первую очередь соотносятся все серьезные исследования в этой области. Позиция его, в предельно кратком изложении, выглядит следующим образом. «Запрет инцеста[46] – это то, где природа превосходит себя[47]». «Мы знаем, какая функция выполнялась запретом на инцест в примитивных обществах. Выталкивая… дочерей и сестер из единокровной группы и предписывая им замужество с членами другой, он создавал узы альянса между этими природными группами, первого союза, который можно назвать социальным. Запрет на инцест, таким образом, есть базис человеческого общества, в смысле он есть это общество[48]».  Эндогамная группа воспроизводится на чисто природных основаниях, требующих двух разных лиц противоположного пола, и ее связывает биологическое родство. Рождение человека в условиях экзогамии подразумевает столь же необходимую связь двух групп. Эта связь носит уже социальный характер. Происходит «замена системы кровного родства биологического происхождения социальной системой отношений свойства»[49].

    Логика этого рассуждения выглядит убедительно. Однако сравнительно недавно были открыты факты, которое, на первый взгляд, опрокидывают всю выстроенную Леви-Стросом конструкцию: феномен экзогамии был обнаружен у обезьян[50]! На этом основании, например, блистательный антрополог М. Бутовская заключила, что позиция Леви-Строса является заблуждением, утверждая, что «экзогамия в этом случае никоим образом не связана с установлением межгрупповых альянсов»[51].

    Далее мы увидим, что это открытие в действительности не только не опровергает концепцию Леви-Строса, а, напротив, является ее решающим подтверждением. Однако для этого нам придется рассмотреть проблему в генетическом аспекте и ответить на вопрос о том, каким образом происходило формирование экзогамии у людей. Этому и будут посвящены несколько следующих параграфов.

    • Постприродный мир: потерянное звено
      •  
      • § 4

    Описывая происхождение человека и общества, современная наука использует понятия антропогенез и социогенез.  Под первым понимается процесс перехода от физической конституции животных предков человека к людям, под вторым, аналогично, – переход от организации сообществ наших животных предков к обществу. Рассмотрим, насколько корректны эти термины и заложенная в них идея перехода.

    Представим себе, что на планете X эволюция живого происходила по несколько отличной от земной и более простой схеме. От бактерий там произошли животные,  от них люди, а других организмов не существовало. При этом каждый вид животных полностью вытеснялся своим  более совершенным эволюционным потомком. Согласно такой эволюционной схеме через некоторое время после появления человека там остались только люди и бактерии. И вот, приступив на каком-то этапе к научному изучению своего происхождения, эти люди приходят к выводу, что бактерии – их предки. Процесс эволюционного движения от бактерий к человеку они называют антропогенезом. При этом, обнаруживая останки прежних существ и занимаясь их реконструкцией, они называют, скажем, простейших, беспозвоночных, рыб, птиц, млекопитающих животных ступенями антропогенеза; постепенно картина становится более полной, выявляются новые ступени, обнаруживаются многочисленные вариации внутри каждой ступени, становится понятно, что некоторые направления тупиковые, в том смысле, что не ведут к человеку, и т.д. Процесс эволюции форм организации общностей живых существ они называют социогенезом, ступенями которого выступают, например, колонии простейших, суперорганизмы насекомых (муравейники, ульи и т.п.), рыбьи и птичьи стаи, стада млекопитающих и т.д.

    Очевидный методологический порок подобной концепции состоит в том, что пограничной линии или даже полосы перехода между бактериями и людьми нет. Мир животных – это огромный самостоятельный мир, который существует по своим законам, кардинально отличным как от «бактериальных», так и от человеческих. Его эволюция – не переход от бактерий к человеку, а выражение собственной логики, а рыбы (птицы, млекопитающие) – это рыбы (птицы, млекопитающие), но никак  не ступень антропогенеза.

    Если мы вернемся от гипотетической планеты к земной эволюции, нам придется признать, что господствующая схема представлений о нашем прошлом содержит, в сущности, такой же методологический порок и совершенно противоречит фактическим данным современной палеоантропологии – науки о постживотной эволюции предков человека.

    Давно известно, что между последними нашими предками, которые вели животный образ жизни, с одной стороны, и формированием того способа существования, который характерен для всех живущих сегодня людей, с другой стороны, прошли долгие миллионы лет.Удивительно, что до сих пор сохранился нетронутым наивный взгляд, согласно которому этот мир рассматривается как некий переходный период. Дело не просто в том, что общество возникло вряд ли более ста тысяч лет назад (а человек современного облика – около двухсот[52]), и не очень скромно считать предыдущие миллионы лет переходом. Главное в том, что способ существования, который начали формировать уже наши последние предки-обезьяны и сохранявшийся все эти миллионы лет, как мы увидим, типологически, отличен и от животного, и от социального. В рамках этого мира, который мы будем называть постприродным, происходила грандиозная эволюция и биологической организации индивидов[53], и культуры, и способов организации групп. Этот мир было бы неправильно назвать, например, раннесоциальным или даже просоциальным в силу того, что различия между ним и социальным миром того же уровня глубины, что и отличающие его от животного. Животный, постприродный и социальный миры организуются принципиально разными типами законов. Рассмотрим сначала, чем постприродный мир кардинально отличается от животного.

    Базовой единицей животного мира выступает биологический вид. И особи, и их группы существуют по генетически запечатленному видовому закону, заставляющему их работать на вид. Собственно говоря, вид – это и есть закон, воплощающий себя в особях и их группах. Поэтому устроенные согласно видовому закону особи и их объединения принципиально сходны, а различны лишь в деталях.

    Становление постприродного мира означало разрыв жесткой связи между биологической организацией особей, с одной стороны, и их образом жизни, включая организацию сообществ, с другой. Постприродный мир не фиксируется генетически. Он начинается с того, что в изменяющихся природных обстоятельствах обезьяны начинают вырабатывать все больше и больше генетически не запрограммированных паттернов поведения. Уже не геном, а совокупность этих паттернов, число которых могло достичь нескольких тысяч[54], обеспечивает выживание. Значит, базовой единицей здесь становится уже не биологический вид, а постживотная группа, в предкультуре, а затем культуре[55] которой  эти способы фиксируются, эволюционируют и на определенном этапе сами становятся фактором уже биологической эволюции, стимулирующим рождение и отбор особей, более приспособленных к усвоению и развитию культуры.

    Характер взаимоотношений между этими группами был в значительной мере унаследован от животных предков. Известно, что у шимпанзе «агрессия является основной формой взаимодействия между сообществами»[56]. Нескольких самцов из одной группы нападают на одинокого самца из другой с вероятностью 100 %[57]. Шимпанзе практикуют пат­ру­ли­ро­ва­ние гра­ниц, рей­ды на сопредельную тер­ри­то­рию для убий­ст­ва чу­жих сам­цов. Имеют место и битвы «группа на группу»[58], в результате чего группа-победительница расширяет контролируемую территорию, а побежденная группа иногда вообще исчезает[59]. И хотя наши общие с шимпанзе предки были менее агрессивны, межгрупповая вражда также имела место.

    Томас Гоббс полагал, что до формирования общества люди жили в состоянии войны всех против всех. Современная наука поправляет его картину лишь в размере базовых групп: субъектами войны были не малые семьи, как думал Гоббс ,  а общности  в несколько десятков человек[60] — роды. Эту войну, причем еще гораздо более страшную и жестокую, чем у обезьян, демонстрируют сохранившиеся сегодня архаические культуры. Этнографы XIX-XX веков фиксируют, например, у австралийских аборигенов «вне­зап­ные на­па­де­ния на вра­же­скую сто­ян­ку…, це­лью ко­то­рых бы­ло пол­ное ис­треб­ле­ние вра­га»[61]. Так называемую «охоту за головами», по сей день практикуют папуасы этноса асмат (Новая Гвинея). «Согласно местному обычаю, инициация… мальчика в деревне требует в качестве необходимого условия приобретения очередного трофея — головы кого-либо из мужчин другой общины… Еще сравнительно недавно охота за головами практиковалась и дру­гими этносами Новой Гвинеи…, а также жителями островов Микро­незии и Меланезии в юго-западном секторе Тихого океана[62]». В древности эта жуткая картина была типичной. Как пишет один из крупнейших социальных мыслителей XX века П. Сорокин, «На заре истории, мы видим, столкновения групп носят беспощадный характер. Победители почти поголовно убивают или съедают побежденных. В Полинезии побежденные поголовно истреблялись, не исключая жен и детей; те же сведения имеются о кафрах, краснокожих индейцах, древних персах, египтянах, евреях, греках, римлянах, магометанах и т. д.»[63]. Исследования последних лет показывают, что среди охотников-собирателей война была очень частой причиной смерти. «Доля смертей от межгрупповых конфликтов в общем уровне смертности, возможно, превышала аналогичную долю среди европейцев в агрессивном 20-м столетии»[64], по подсчетам С. Боулса она могла составлять до 30%[65].

    В сравнении с обезьянами динамика межгрупповых отношений в период постприродного мира шла в направлении эскалации жестокости. Естественные механизмы   ее поддержания усиливались формировавшейся культурной нормой, которая,  соответственно, обеспечивалась уже  теми способами, которые вырабатывались культурой. Одними из самых эффективных стали так называемые псевдовидообразование и дегуманизация чужих. Один из основоположников этологии нобелевский лауреат К. Лоренц так описывает этот сохранившийся в современных архаических, да и не только, культурах механизм: «Каждая достаточно четко выделенная культурная группа стремится… рассматривать себя как замкнутый в себе вид – настолько, что членов других сравнимых сообществ не считают полноценными людьми. В очень многих языках «аборигенов» собственное племя обозначается попросту словом «человек». Тем самым лишение жизни члена соседнего племени не рассматривается как настоящее убийство! Это следствие образования псевдовидов в высшей степени опасно, поскольку оно в значительной мере снимает торможение, мешающее убить своего собрата по виду… По отношению к «врагам» испытывают  ненависть, какую могут вызвать лишь другие люди, но не вызывает и злейший хищный зверь, и в них можно спокойно стрелять, потому что они ведь не настоящие люди[66]».   Этнографы В. Кабо и Е. Говор пишут: «Древние люди признавали подлинными человеческими существами только членов своего племени. Самоназвания многих первобытных племен означают просто «люди», например курнаи, нарриньери. Все остальные… рассматривались как существа более низкого порядка… «Нарриньери называли все другие племена Южной Австралии «меркам» — «дикие». Для курнаи соседи были «брадьерак» — «опасные, страшные», а живущие еще дальше — «ядовитые змеи», потому что, объясняли курнаи, «они убивают нас». «Сами себя они называют аним-ха, т. е. настоящими людьми, — пишет Г. Неверман об одном из племен Новой Гвинеи. — Это означает, что все остальные люди являются существами второго сорта и вообще не заслуживают звания людей. С ними можно обращаться как угодно, потому что нравственные законы на них не распространяются»[67]. П. Сорокин отмечает, что в архаических культурах «слово чужероден было синонимом врага, которого должно было убить. Все «чужаки» были врагами, которых необходимо было уничтожать»[68].

    Совершенно иной была картина внутригрупповых отношений. Давно известно, что «война усиливает внутреннюю сплоченность общества»[69]. Однако эта зависимость может быть чем-то гораздо большим, чем ситуативное влияние. Сегодня при помощи математического моделирования генетических процессов показано, как в ходе биологической эволюции при высокой степени внутригруппового родства межгрупповая конкуренция приводит к слиянию множества индивидов в сверхорганизм, основанный на альтруистической кооперации[70]. Описано развитие обусловленного войнами между группами так называемого парохиального альтруизма, т.е. комплекса, с одной стороны, парохиализма (т.е. враждебности к чужим) и, с другой стороны, альтруизма по отношению к своим[71]. Как ни неожиданно это выглядит, но оказывается, что «самые лучшие наши качества – доброта, альтруизм, взаимопомощь – изначально были неразрывно связаны с самыми плохими нашими качествами – в том числе со склонностью к межгрупповым конфликтам, войнам, с враждебностью ко всем, кто не с нами, кто непохож на нас, по-другому себя ведет и так далее»[72].

    Если, например, у пчел или муравьев альтруизм реализуется биохимически, то у людей его механизмом выступает сопереживание. Способность к сопереживанию, которая составляет важнейшую предпосылку морали[73], появляется уже в природе и  играет важную роль во взаимоотношениях высших животных.  Однако у человека ее развитие находится на качественно более высоком уровне[74]. Вот что говорит об этом М. Бутовская: «Окситоцин – гормон нежности, доверия, привязанности, а без них невозможно ни выживание ребенка, ни формирование дружеских отношений, ни поддержание связей между поколениями. Теперь стало ясно, что в процессе развития человека шел интенсивный естественный отбор по гену рецептора окситоцина»[75]. В архаических группах сопереживание становится механизмом, вследствие работы которого формируется мощнейшее мы и превращает группу в своего рода супер-организм, скрепленный пронизывающими всех индивидов общими эмоциональными состояниями. Показателен в этом отношении вывод современного американского антрополога Ф. Маерса: «Кон­цеп­ция эмо­ций у пин­ту­пи[76] представляет самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с дру­ги­ми в та­кой сте­пе­ни, как буд­то дру­гие со­став­ля­ют часть его са­мо­го»[77]. Посягательство на сородича извне ощущается членом рода как посягательство на него самого. «Когда требовалось отдать жизнь за честь клана, тлинкит[78] без колебания шел вперед, не зная страха, безоружный, готовый принять смерть от ожидающих его копий или ружей»[79].

    Итак, постприродный мир в сравнении с животным характеризуется, прежде всего, двумя фундаментальными отличиями: во-первых, разрывом характерной для животных жесткой связи между физической конституцией и образом жизни, включая способы организации и функционирования сообществ, во-вторых, тем, что базовой онтологической единицей стал не биологический вид, а постприродная группа. Кроме того важно, что  межгрупповая война всех против всех и внутригрупповая сплоченность трансформировались из чисто биологических в нормативно стимулируемые паттерны поведения, что привело к их значительному усилению.

    Перейдем теперь к вопросу о судьбе экзогамии в постприродном мире.

    Судьба экзогамии в постприродном мире и переход к обществу

    § 5

           Критика предложенной Леви-Стросом концепции, согласно которой общество начинается с экзогамии, опирающаяся на ее открытие уже у обезьян, была бы логична в одном случае – если бы экзогамия с момента появления существовала в дальнейшей прогрессивной эволюции непрерывно. Такая непрерывность на первый взгляд кажется чем-то само собой разумеющимся. Эта мнимая очевидность хорошо согласуется с представлением о переходном характере того периода в миллионы лет, который разделял животный и социальный мир. Однако понимание того, что этот этап был не переходом, а имел собственные законы и логику существования,  требует конкретного анализа. Скажем, характерная для наших животных предков межгрупповая война всех против всех не только не исчезла, а значительно усилилась. Так ли обстояло дело с экзогамией? Не произошло ли здесь чего-то подобного, ну например, судьбе науки, зародившейся в античности, затем исчезнувшей в силу несовместимости с системообразующими характеристиками  средневековья, а в период его кризиса возродившейся и ставшей одним из оснований следующей исторической эпохи?

    Экзогамия у обезьян заключается в том, что, став взрослыми, «большинство самок эмигрируют[80]»[81]. Как мы уже неоднократно отмечали, в животном мире базовыми онтологическим единицами являются виды. Эмигрирующая из своей группы самка – всего лишь особь, индивидуальное выражение видовой сущности. В этом качестве она тождественна всем другим особям своего вида. Поэтому она может войти в чужую группу как обезьяна среди обезьян, равная среди равных.

    Совершенно иначе обстоит дело в постприродном мире. Здесь базовыми единицами выступают не виды, а группы, каждая из которых обладает культурным комплексом, не только уникальным, но и подчеркнуто отличным от соседей, как это всегда бывает у враждебных групп[82]. Здесь работает описанный выше тип групповой самоидентификации: мы = люди, а все остальные – «нелюди». Индивид без группы не человек, его групповая-человеческая идентичность составляет ядро его психической организации. Соответственно, индивид всю жизнь живет в той группе, в которой родился. Человек не может вступить в брачный союз с кем-то извне, с «нелюдью», и группа людей не может принять «нелюдь» в «свои». Таким образом, некогда возникшие и закрепившиеся в животной эволюции в силу биологической предпочтительности экзогамные связи противоречат конституирующей логике постприродного мира и оказываются запрещенными, подавленными культурно-нормативной детерминацией.

    В прогрессивной эволюции переход к следующей ступени всегда связан с тем, что действие части законов (регулирующих механизмов) предшествующего уровня подавляется новыми регуляторами, что, собственно говоря, и означает выход на качественно новый уровень развития. Впоследствии эту общую логику мы рассмотрим более подробно. Пока же констатируем, что утверждение постприродного мира неизбежно означало подавление экзогамии. Заметим здесь, что в концепции социогенеза Ю. Семенова культурное «обуздание» полового инстинкта впервые проявляется в виде инцестуального табу, то есть запрета эндогамии, и выражает становление общества. С нашей же точки зрения, первое культурное репрессирование полового инстинкта проявляется в виде запрета отнюдь не эндогамии, а, напротив, экзогамии и выражает становление еще далеко не общества, но некоторой ступени в эволюции постприродного мира как самостоятельной, а вовсе не переходной, фазы эволюции земного бытия.

    Итак, судя по всему, в период существования зрелого постприродного мира, наши предки жили небольшими замкнутыми эндогамными группами. Обратимся к вопросу о том, как и почему начал совершаться переход к более крупным объединениям.

    Начнем с того, что превращение некогда самостоятельных единиц в элементы более сложных – общеэволюционная закономерность: над элементарными частицами надстраиваются атомные ядра, над атомами — молекулы, над одноклеточными — многоклеточные. Но конкретные механизмы всегда специфичны. Что именно обусловило вхождение рода «кирпичиком» в более сложное образование, построенное на иных связях?

     Эволюционное давление в направлении укрупнения группы было обусловлено ужесточением межгрупповой военной конкуренции. Такие факторы как развитое вооружение, тактика боя и т.п. возникли намного позже, и решающим параметром, обеспечивавшим преимущество в «войне всех против всех», было численное превосходство. Но численность рода была ограничена, ибо связи, обеспечивавшие его целостность, не могли удержать группы большего размера. Возможность укрупнения общности открывалась только соединением родов.

    Базирующаяся на соединении родов форма организации могла начать «вкрапливаться» в монородовой мир лишь в условиях его жесточайшего кризиса. В период стабильности постприродного мира враждебные группы стремились по возможности избегать друг друга, что приводило к заселению все более широких пространств. Но плотность конфликтов возрастала с обострением борьбы за ресурсы, вызванным заполнением пригодных для жизни территорий, сезонными факторами и особенно, по мнению антропологов, с переходом к широкому использованию пищи животного происхождения, распространенной крайне неравномерно. В результате начали складываться локальные ситуации постоянных боевых столкновений, доводящих враждующие группы до черты, за которой они уже не способны обеспечить самосохранение и самовоспроизводство. Новый мир формировался из осколков старого.

    Аналогии этому процессу есть и сегодня. Известный этолог Е.Н. Панов, описывая мир индейцев намбиквара, рассказывает: «…на одной и той же территории могут одновременно кочевать группы, относящиеся к разным общинам. Такие группы не связаны друг с другом сетью родственных уз, а порой члены той и дру­гой даже говорят на существенно разных диалектах. В большинстве случаев в основе отношений между подобными группами лежит скрытый антагонизм, но если одна из них либо обе находятся в состоянии депрессии из-за своей малочисленности, группы могут объединиться и породниться[83]». Этот пример – иллюстрация, которая важна, но недостаточна. Для понимания сути процесса необходимо выявить его общую логику.

    Еще раз обратимся к общесистемным закономерностям. Всякий эволюционный скачок означает возникновение новых регуляционных механизмов, подавляющих – ограничивающих или блокирующих – прежние. Поэтому если ослабевают более поздние регуляторы, прежние возрождаются. Так, у человека в условиях паники нарушается рациональная регуляция поведения и возрождается его построение по методу проб и ошибок; при кризисе денежного обращения возрождается натуральный обмен; при кризисе централизованной власти образуются конкурирующие центры силы[84] и т.д.

    У наших животных предков сложился биологически целесообразный механизм экзогамного перехода самок в другую группу. Этот механизм был впоследствии заблокирован установлением постприродного мира, организованного культурой. Однако описанный выше жесточайший кризис постприродного бытия привел к ослаблению структурировавших его культурно-нормативных регуляторов поведения, в том числе запрета экзогамии. Именно открытие экзогамии у обезьян дает ключ к разгадке ее появления у людей – как возврата модели поведения, заблокированной культурой постприродного мира, в период его кризиса.

    В концепции начала общества Леви-Строса ключевым моментом является не сам факт экзогамии, а формирование на ее основе межгруппового союза. Но у обезьян, как справедливо отмечает М. Бутовская (см. выше), экзогамия есть, а межгрупповых союзов нет. Значит, для того, чтобы утверждать, что в человеческой эволюции именно экзогамия стала механизмом, через который атомарная родовая группа вошла элементом в более крупную систему, мы должны увидеть те принципиально новые моменты, которые появились в период постприродного мира и стали основой формирования межгрупповых союзов.

    Таких новых моментов, по-видимому, два. Первый (и, вероятно, главный) – кардинальное усиление уровня целостности группы, глубины интегрированности индивида в нее. Мы уже отмечали, что каждая группа была носителем уникального культурного комплекса, причем на высшей стадии эволюции постприродного мира – весьма развитого. Достаточно сказать, что уже у неандертальцев были представления о сверхъестественных силах, культы и т.п., не говоря уже о языке, вероятно, одежде  и других элементах культуры, которые в совокупности несомненно выступали четкими идентификаторами конкретной группы.  Следовательно, каждый принадлежащий к некоторой группе индивид был персонифицированным носителем этого уникального комплекса. Связь индивида со своей группой обрела неразрывный характер, независимо от места его физического пребывания. Вне связи со своей группой постприродный индивид – никто[85].

    Для другой группы индивид, соответственно, репрезентировал (представлял) свою группу, неся ее уникальное культурное начало. Этот сформировавшийся тогда характер отношений сохранился надолго и интегрировался в гораздо более позднее общество, что отмечает, например, современный американский исследователь Дж. Аллен применительно к Древнему Риму: «Отношение к любому не римлянину… содержало элемент символизма. Обида, нанесенная ему, означала неуважение к его народу, а оказанная честь превращала в живой символ мира и согласия»[86]. Принимая человека из другой группы, данная группа принимала его не только как природного, но и как культурного субъекта и, таким образом, через него и вместе с ним принимала его группу.

    Второй важной постприродной новацией, обусловившей возможность формирования на базе экзогамии межродового союза, явилась моногамия, которая первоначально утвердилась как механизм ограничения внутригрупповой сексуальной конкуренции, а затем послужила основой для родительского сотрудничества[87]. Все еще распространенные представления о существовании в этот период промискуитета, то есть неупорядоченных внутригрупповых сексуальных отношений, сегодня отвергнуты наукой[88].  Устойчивая моногамная связь была, по-видимому, механизмом преодоления неприятия чужака той группой, к которой принадлежал брачный партнёр.

    *                 *                 *

    Итак, Леви-Строс предложил и обосновал получивший впоследствии широкое распространение взгляд, согласно которому общество начинается с экзогамии, ставшей механизмом образования межгрупповых союзов, основывающихся не на биологическом отношении родства, а на социальном отношении свойства. В конце XX века этот взгляд начал критиковаться в связи с тем, что экзогамия была обнаружена у обезьян и, следовательно, по мнению оппонентов, не она явилась фактором возникновения межгрупповых союзов и общества. Однако эта критика опирается на скрытую предпосылку непрерывного существования экзогамии с момента ее возникновения во всей последующей прогрессивной эволюции, связанную с представлением о переходном характере эпохи движения от наших животных предков до человека и общества. Между тем, парадигма переходности не соответствует современным данным, показывающим, что в этот период в действительности существовал мир, типологически отличный от природного, обладавший специфическими законами и логикой развития. Утверждение этого мира привело к культурно-нормативному подавлению животной экзогамии. Кризис постприродного мира означал ослабление его культурных регуляторов и возрождение экзогамии в совершенно новых условиях, в том числе – формирования неразрывной связи индивида со своей группой и становления моногамии. Именно благодаря этим принципиально новым моментам образование экзогамной пары означало одновременно возникновение союза между группами, к которым принадлежали партнеры, союза, носившего уже социальный характер.

    В то же время следует обратить внимание, что предлагаемая здесь концепция хотя и опирается на базовую идею Леви-Строса, но существенно от нее отличается. Согласно Леви-Стросу родственная группа есть биологическое объединение. При этом поскольку связь свойства не является биологической, а существует только природное (здесь — биологическое) и социальное, то значит, свойство и есть социальная связь. Мы же считаем, что жестко замкнутая эндогамная родственная группа базируется на фундаменте не биологическом (достаточно вспомнить, что подтверждение биологического родства требует сложнейшей генетической экспертизы), а культурном. Общество начинается не с возникновения надбиологических связей. Надбиологические, то есть культурные, связи конституируют сначала постприродный мир, долгая, занявшая несколько миллионов лет, эволюция которого подводит его к новому качественному скачку – переходу к социальному миру, то есть обществу. Этот переход знаменуется формированием нового типа законов. Вопрос о том, что это за законы, мы и рассмотрим далее.

    1. 1.3.2. Дуально-родовое общество и право
    • Дуально-родовые объединения – первые общества § 6

    Принципиально важным моментом для понимания характера первоначальной социальности, включая конституирующее ее (как мы увидим далее) право,  является ответ на вопрос о том, сколько родов входило в первые общества. В рамках идущей из XIX века от Э. Тайлора традиции считается, что изначально основанные на экзогамии общности состояли из двух родов. Однако этот взгляд не единственный. Так, современный американский исследователь Б. Чапэйс вообще не видит здесь внутренне обусловленных ограничений и полагает, что такие группы могли распространяться на все пригодное для обитания пространство[89].

    Вообще говоря, представляется крайне маловероятным, чтобы пробой в той стене вражды, ненависти и страха, которая существовала между атомарными группами на предыдущем этапе, мог произойти сразу между несколькими родами, приведя к установлению неких устойчивых правил союзных отношений между ними. Для того чтобы добавить к этому аргументу общего характера более конкретные, обратимся к вопросу о природе инцестуального табу.

    Всеми сколь-нибудь известными авторами инцестуальное табу рассматривается в жесткой связи с человеческой экзогамией. При этом есть две основные и прямо противоположные друг другу логики объяснения характера этой связи.

    Первая: «Экзогамия, т.е. требование искать половых партнеров вне рода, является производной от запрета половых отношений внутри рода[90]». В рамках этой логики наиболее значительной является гипотеза, высказанная почти одновременно основателем психоанализа З. Фрейдом и классиком социальной антропологии Б. Малиновским[91]. Инцестуальное табу здесь объясняется необходимостью избавить род от внутренней конкуренции мужских особей из-за женских (гипотеза ревности). В отечественной литературе эту позицию развивали А. М. Золотарев, Ю. И. Семенов и некоторые другие. В версии Ю. Семенова эта трактовка, как мы уже отмечали, стала чуть ли не «официальной точкой зрения», хотя еще в 70-е годы, например, известный советский исследователь социогенеза и архаического общества Л. Файнберг на основании обширного приматологического материала отмечал, что «конкуренция из-за самок носит, как правило, более или менее мирный характер. Таким образом, вероятно, следует отказаться от взгляда, что зоологический индивидуализм в вопросах пола был главным фактором, препятствовавшим укреплению коллективизма, и что борьба с этим индивидуализмом была основным содержанием развития социального в первобытном человеческом стаде»[92].  

    Сегодня уже вряд ли возможны сомнения в ошибочности «гипотезы ревности». Против нее свидетельствует распространенность у людей самых разных форм регуляции сексуальных отношений от полигинии до полиандрии, и это не влечет для соответствующих обществ никаких катастрофических последствий. Может быть, еще более существенно то, что наличие сколь-нибудь серьезных, разрушающих общность конфликтов на почве ревности противоречит той сплоченности и эмоциональному единению группы, о которых говорилось выше. Наконец, совсем недавно несостоятельность гипотезы ревности получила дополнительное и неожиданное подтверждение со стороны естествознания. В природе конкуренция между особями мужского пола может проходить не только путем турниров и т.п., но и посредством конкуренции спермы. В средине 90-х годов XX века Р. Бейкер и М. Беллис описали этот феномен и у человека. С тех пор переход у человека сексуальной конкуренции между мужскими особями по преимуществу на уровень т.н. «спермовых войн» подтвержден многочисленными последующими исследованиями[93]. Анатомо-физиологичечекие характеристики человека, рассмотренные в этом контексте, свидетельствуют против гипотезы ревности[94].

    Противоположную логику наиболее четко и лаконично сформулировал   Леви-Строс: «Запрет на инцест является вторичным и производным. Это в большей мере предписание искать брачного партнера в другом роде[95]». Однако восходит она к Э. Тайлору, согласно которому экзогамия «подавляет враждебные столкновения и останавливает их, если они возникают, чтобы в критические моменты скрепить племя,… проявляет себя как институт, противодействующий тенденции к распаду нецивилизованных общностей, цементируя их в нации, способные к совместной жизни в условиях мира и к единению в войне, пока они не достигнут более высокой ступени военной и политической организации»[96]. В этой же логике рассуждал и французский этнолог Ван Геннеп (1920): «… экзогамия имеет результатом и, возможно, целью связывать между собой некоторые обособленные общества, которые без этого не вошли  бы в нормальный  контакт»[97]. В этой логике инцестуальное табу представляет собой механизм закрепления  экзогамии. Однако ни высказывания Тайлора, ни Ван Геннепа, ни Леви-Строса не объясняют того, почему экзогамия стала не просто предпочтительным образцом поведения, а единственно возможным, гарантируемым жесточайшим инцестуальным табу, полностью исключающим эндогамию.

    Вспомним, что экзогамия у обезьян – именно предпочтительная, но не жестко обязательная, модель поведения. Соответственно, такой же характер должна была первоначально носить и человеческая экзогамия, возрождающаяся на закате постприродного мира. Однако логично предположить, в новых условиях частичная экзогамия вызвала столь значительные угрозы, что в качестве защиты от них и сформировалось абсолютное инцестуальное табу.

    Первоначальная, неполная, экзогамия означала, что часть женщин входила во внутригрупповые, а часть – в межродовые брачные пары. Это было делом выбора. Ранее конкуренция за женщин велась между мужчинами одного рода.  Поскольку друг для друга они были «свои», то в силу описанного выше характера внутригрупповых отношений эта конкуренция не могла быть остро агрессивной. Исход ее, вероятно, зависел от выбора, совершаемого женщиной. Сформировавшаяся внутригрупповая моногамия была достаточным механизмом для упорядочения сексуального аспекта внутригрупповых отношений и недопущения разрушающих конфликтов. С появлением частичной экзогамии ситуация изменилась коренным образом. Теперь конкурирующие мужчины могли принадлежать к разным родам.

    «Бытовая этология»,  если так можно выразиться, дает несомненные подтверждения того, что и в современных развитых обществах столкновения на почве конкуренции мужских особей из-за женских несопоставимо жестче, если конкуренты принадлежат к разным группам (разные ученические классы, школы, дворы – у подростков; разные компании, населенные пункты, «деревенские и городские» и т.п. – как у подростков, так и у более старших категорий). При этом такие столкновения легко переходят в межгрупповые драки с самыми серьезными последствиями. Что касается сохранившихся архаических культур, то здесь конкуренция из-за женщин между представителями разных групп является одной из наиболее частых причин кровавых столкновений. «У яномама, по словам самих этих индейцев, главной, если не единственной целью военных набегов на соседей служит похищение тамошних женщин»[98]. Именно на почве конфликта из-за женщин возникла самая крупная, продолжавшаяся несколько лет война между двумя входившими в число наиболее могущественных и влиятельных тлинкитских родов северным кланом кагвантан и нанъяайи Стикин-куана[99]. Наконец, стоит напомнить и, наверное, самую знаменитую войну древнего мира – Троянскую, возникшую, согласно преданию, разумеется, имевшему под собой почву, по аналогичной причине.

    В период возрождения экзогамии, когда только начинали преодолеваться модели межгруппового поведения, основанные на абсолютной вражде, всякий серьезный конфликт между представителями разных родов не мог не перерастать в межродовой. Конкуренция за женщин была постоянно действующим фактором возникновения таких конфликтов, высоковероятным следствием которых могло быть боевое межродовое столкновение, чреватое взаимным уничтожением. Логично предположить, что именно в этих обстоятельствах и возникает табу на инцест.

    Следует помнить, что участниками всех этих процессов были не только не почти автоматичные в своем поведении насекомые, но даже не обезьяны. Это были homo sapiens, обладавшие богатой культурой, языком, развитым коммуникативным интеллектом. Практика недопущения внутриродовых сексуальных связей как средства предотвращения гибельных межродовых конфликтов, безусловно, формировалась при участии их сознания. Превратившись в общую норму, она обрела адекватную матрице архаического мировосприятия форму табу, понимание рационального смысла которого, в какой-то мере имевшее место в период его становления, впоследствии было полностью утрачено.

    Табу на инцест возникло как фактор «замирения», и его возникновение действительно отчасти связано с сексуальной конкуренцией. Однако экзогамия замиряла не внутриродовое пространство, в котором и без того господствовала взаимная поддержка, и потому конфликты решались гораздо более простыми средствами, а пространство межродовое. Инцестуальное табу стало разрешением не природного, а постприродного противоречия. Утвердившись, оно стало непреодолимым препятствием возврату к постприродному миру.

    Итак, установив генезис и природу инцестуального табу, вернемся к вопросу о том, сколько родов входило первые общества.

    Допустим, что надродовая общность содержит не два, а хотя бы три рода – A, B и C. В таком случае внутриродовые сексуальные табу сами по себе ничего не дадут, потому что конкурировать за женщин из рода A смогут мужчины из родов B и C,  за женщин из рода B — мужчины из родов A и C, за женщин из рода C — мужчины из родов A и B. Понятно, что такой «тройственный союз» привел бы к немедленному межродовому столкновению всех со всеми.

    Правда, подобный союз, содержащий более двух родов, мог бы быть спасен в случае сопровождения внутриродового сексуального табу предписанием искать партнера не в любом другом входящем в группу роде, а одном конкретном. И очень важно, что именно такие правила экзогамии и описал Леви-Строс как элементарные структуры родства[100], в отличие от не элементарных, где нет такого предписания. Однако подобное спасающее более крупную группу правило в разы сложнее, причем эту сложность легко подсчитать. Инцестуальное табу в рамках дуально-родовой группы содержит 2 бита информации, а предписывающее правило уже для группы, состоящей из трех родов – 4, не говоря уже о еще более крупных объединениях. Прыжков через ступени в эволюции не бывает. Полиродовые объединения на базе запрещающе-предписывающих брачных правил возникли позже, в результате слияния дуально-родовых общностей, которые и стали простейшими, исторически первыми обществами. Возникнув, дуально-родовой тип организации постепенно вытеснил монородовые группы, поскольку обладал решающим преимуществом в войне всех против всех – двукратным численным превосходством.

    • Институт заложничества как историческое основание права
      •  
      • § 7

    В сохранившихся сегодня дуальных общностях (разумеется, гораздо более сложных, чем дуально-родовые) отношения между половинами выражаются «как в тесном сотрудничестве, так и в скрытой вражде»[101]. Ясно, что в первичных дуально-родовых общностях межродовые отношения пронизывала напряженность[102]. И хотя наиболее глубокий тип конфликтов был заблокирован инцестуальным табу, постоянное межродовое общение не могло не порождать искр. Учитывая, что ранее всякое посягательство на сородича влекло жесткий отпор, дуально-родовая общность могла обрести устойчивость только при формировании высоконадежного институционального механизма разрешения конфликтов. Прежние – внутриродовые – конфликты были межиндивидуальными, с которыми, как установили  этологи, научились справляться уже человекообразные обезьяны на основе достаточно сложных примирительных процедур, включая посредничество[103]. Здесь же сами конфликты обретали социальную, институциональную природу, и соответствующим должен был быть и механизм их разрешения.

    Э. Тайлор считал таким механизмом  «миротворчество женщин, которые принадлежали к одному роду как сестры, а к другому как жены»[104]. Однако он мог быть эффективен лишь в случае мелких конфликтов, не связанных со значительным ущербом для рода. Во-первых, статус «мирительниц» был недостаточен для разрешения межродового конфликта; безусловно, в принятии решения должны были участвовать лидеры родов. Во-вторых, причинение значительного вреда одним родом другому не могло оставаться для первого без последствий.

    Механизм разрешения конфликтов, занявший место кровавых столкновений, должен был начинаться с действия некоторого чрезвычайно мощного фактора, который блокировал военный ответ на нанесенный ущерб. Следы этого фактора остались в современных системах правоотношений.

    Г. Радбрух, один из видных теоретиков права XX века, утверждает, что договор сам не несет в себе обязывающей силы и действителен лишь в силу закона, охраняемого государством. «Не договор обязывает, а закон обязывает по договору[105]». Эта спорная позиция несомненно ложна по отношению к залоговому договору. Его кардинальная особенность состоит в том, что он позволяет в случае необходимости использовать принуждение к исполнению без всякого государства. Залоговый договор представляет собой негосударственную институционализацию принуждения. Инстанцией, которая может угрожать санкцией и ее реально исполнить, то есть принуждающей инстанцией, выступает та сторона договора, которой передан залог в качестве гарантии исполнения некоторого обязательства. Существование в системе современных правоотношений залогового договора, имеющего совершенно иную в сравнении с ними внутреннюю логику, можно объяснить только через понимание того, что это реликт древних, догосударственных договорных отношений. Современный залоговый договор – трансформировавшийся реликт древнейшего залога – сохранил догосударственную форму принуждения, ставшую   внегосударственной,  хотя и санкционированной государством.

    Крупнейшие исследователи права считали первым в истории предметом залога людей[106]. «Заложничество как гарантия исполнения – очень древний институт, столь же универсальный как война и месть»[107], — отмечает глава Гарвардской школы права Р. Паунд. Можно предположить, что в близком будущем нас ждет бум исследований феномена заложничества, которое представляло собой в истории нечто несопоставимо большее, чем особый вид договоров, а, по высказываемому историками и этнографами мнению, «было в первую очередь социально-политическим институтом»[108]. Кроме отмеченной Паундом универсальности распространения, оно было едва ли не универсально по функциям.

    Сегодня заложничество ассоциируется, прежде всего, с террористами или бандитами, которые захватывают заложников и, удерживая их, предъявляют те или иные требования власти. В истории гораздо более значительную роль играл противоположный вид заложничества – когда власть брала заложников с тем, чтобы надежно удерживать в повиновении покоренные народы, территории и т.п. К этой теме мы еще вернемся в связи с проблемой формирования государства. Однако феномену «вертикального» заложничества (снизу вверх или сверху вниз) исторически и логически предшествовал масштабный институт заложничества «горизонтального».

    «Горизонтальное» заложничество складывается в истории, когда между сторонами отсутствуют властные отношения, и силы сторон приблизительно равны[109]. В таком случае оно носит взаимный характер, и имеет место не захват, а добровольный обмен заложниками. «Этот тип заложничества действует скорее как мост, связывающий суверенные страны, а не как свидетельство шантажа»[110].

    Горизонтальное заложничество практиковали великие империи. Так, от китайского двора в степь посылались даже принцессы, предназначенные в жены вождям кочевнических объединений[111]. В свою очередь, ко двору импе­раторов Поднебесной неоднократно посылались сыновья вождей хуннов[112]. Римляне не только брали, но и отправляли высокопоставленных заложников вестготам и гуннам[113]. Особой модификацией института заложничества выступал институт династических браков, который был «важным регулятором взаимоотношений мира цивилизации и мира степ­ных кочевников» [114].  Описано взаимное заложничество и у догосударственных обществ: у германских племен[115], у аборигенов Аляски тлинкитов[116], у коренного населения Южной Америки[117], у мундугуморов Новой Гвинеи[118] — представителей, видимо, одной из наиболее ранних из существующих сегодня культур, и у многих других.

    Существует две группы функций горизонтального заложничества. Одна связана с обеспечением мира. Здесь, в свою очередь, есть две составляющих. Первая – гарантия  перемирия во время переговоров, которые должны прекратить состояние войны. Согласно обобщающему замечанию проводившего обширные этнографические исследования тлинкитов уже в конце 19 века американца Дж. Т. Эммонса, обмен заложниками – «обычный метод разрешения проблем между кланами или племенами после войны»[119]. Вторая составляющая – долговременное взаимное заложничество как обеспечение устойчивых мирных отношений (примеры чего приведены выше). Что касается другой группы функций, то для ее обозначения можно воспользоваться обобщенной формулировкой А. Быкова и О. Кузьминой: «Обмен заложниками… происходит обычно между сторонами, давшими друг другу некие взаимные обязательства, как гарантия того, что обязательства эти будут выполнены»[120]. То есть, здесь речь может идти о самых разных конкретных обязательствах. «Без них [заложников – Б.Ш.]  не обходился ни один договор, ни одна крупная сделка[121]». Понятно, что логически, функционально и хронологически, причем как применительно к отдельным историям межгрупповых отношений, так и в историческом плане, первичной выступает функция обеспечения мира, поскольку в его отсутствие никакие другие обязательства невозможны: inter arma leges silent[122]. В то же время, тот факт, что заложничество могло гарантировать в принципе любые обязательства, сам по себе чрезвычайно важен. Он показывает, что это был не просто акцессорный[123] договор, как он понимается сегодня. Заложничество представляло собой универсальный формальный институт, обеспечивавший саму возможность установления договоров, материальное содержание которых могло быть любым.

    Как верно отмечает один из ведущих российских политологов М.В. Ильин, «обмен заложниками, является архетипической формой… урегулирования межплеменных отношений…»[124]. В догосударственной истории горизонтальное заложничество образовывало мощный социальный институт, связывавший относительно автономные общности в «замиренную среду», внутри которой становились возможны самые разные межгрупповые взаимодействия. Инструментом, обеспечивавшим это «замирение» выступала возможность взаимного принуждения. Впоследствии этот институт был интегрирован в формирующиеся системы государственной власти, одним из механизмов становления которой он и явился. Если историческая вершина заложничества – его участие в формировании государства, которое сначала превратило заложничество в свой механизм, а затем заменило его иными механизмами, вытеснив из магистрального исторического русла в зону социальных патологий, то у основания этого грандиозного института лежало возникновение экзогамии.

    Понимание того, что заложничество имманентно[125] человеческой экзогамии, не очень ново. «Поскольку кланы были экзогамными, каждый из них давал заложников некоторым другим. Этими заложниками выступали женщины, покидавшие свой клан при вступлении в брак»[126], — пишет, например, социолог Х. Джонсон, ссылаясь на раннюю работу крупного американского антрополога У. Уорнера, который, видимо, первым указал на эту связь. Что касается генетического аспекта, то в качестве иллюстрации единства происхождения заложничества и экзогамии в процессе становления дуально-родовой организации можно интерпретировать обычай «копара» (долг), сохранившийся в Австралии.  С его помощью учитываются «долги», возни­кающие между членами двух половин племени, причем «копара» могут взаимно аннулироваться. При этом право кровной мести может быть удовлетворено указанием на какую-либо не возмещенную «копара». Тогда конфликт улаживается, в знак чего происходит временный обмен женами между членами обеих групп, который означает, что смерть не будет отомщена[127].

    Впрочем, приведенный пример – не более чем иллюстрация. Аргументация же состоит в том, что люди (первоначально – женщины), ушедшие в род брачного партнера, в случае серьезного межродового конфликта не могли не оказываться в роли заложников. Они выступали своего рода «болевыми точками» родового субъекта, отчужденными от него и полностью находящимися во власти контрагента. Смерть или страдание заложников есть одновременно страдание всего того единства, от которого они оторваны, и, следовательно, беспрепятственная возможность причинения им смерти или страданий открывает канал принуждающего воздействия на волю противостоящего субъекта. В силу этого взаимное заложничество и стало фактором, причем высочайшей степени надежности, который блокировал возможность превращения конфликтов в войны между родами, соединенными экзогамными связями, и тем самым обеспечивал устойчивость первой социальной общности – дуально-родовой группы.

    Становление и система первично-правовой регуляции

    § 8

    Во взаимодействии с процессом становления института заложничества происходило и формирование опиравшегося на него механизма мирного разрешения межродовых конфликтов. Его детальная реконструкция вряд ли достижима, хотя и не исключено, что дальнейший прогресс социального познания позволит говорить об этом механизме более конкретно, чем это возможно сегодня. Современная антропология права демонстрирует значительное разнообразие весьма причудливых с нашей точки зрения форм разрешения межгрупповых конфликтов в сохранившихся архаических обществах. Однако при всем историческом многообразии, все эти формы должны включать в себя ряд логически необходимых моментов, которые мы и рассмотрим.

    Социальная жизнь дуально-родовой системы опиралась на равновесие между родами. Его сохранение представляло собой базовое условие самого существования общности. Каждый род считал своего контрагента другим, но равным. Отдать дочь или сестру в жены представителю другого рода означало признать его человеком (в отличие от нелюдей за пределами общности), признать равным себе.

    Никаких способов устойчивого подчинения одной группы другой группой еще не было выработано, и всякая попытка сместить равновесие в пользу одного из родов  была бы губительной для общности. Поэтому если в результате действий лица (лиц) из одного рода наносился ущерб другому, и тем самым равновесие нарушалось, это означало ситуацию социального конфликта. Разрешением конфликта было восстановление равновесия.

      Логически необходимыми моментами, без которых восстановление равновесия невозможно, выступали: установление факта нанесения ущерба, установление виновных, что невозможно без реконструкции ситуации конфликта, а также принятие решения о том, как именно равновесие должно быть восстановлено. Процедура, в рамках которой устанавливается факт нанесения ущерба (или событие преступления), виновный, размер и форма компенсации и т.п., на современном языке называется судебной процедурой. Таким образом, возникновение первичной формы человеческого общества – дуально-родовой общности – было возможным только через формирование судебной процедуры разрешения конфликта.

    Поскольку принятие судебного решения имело смысл только при его обязательном исполнении, то в отсутствие каких-либо межродовых и внутриродовых принуждающих инстанций это могло обеспечиваться только личным участием в судебной процедуре лидеров обоих родов. Что касается того, в какой форме – словесно-описательной, демонстрационной, смешанной, с использованием свидетелей или без, с клятвами или без и т.п. – происходила реконструкция ситуации конфликта, то, как мы уже отмечали, это могло быть по-разному. Однако судебная процедура могла выполнить свою функцию лишь при обеспечении конституирующего суд условия, согласно которому, по словам виднейшего итальянского юриста Бруно Леони, «стороны равны в том смысле, что они располагают полной свободой в представлении аргументов и доказательств[128]». Каков бы ни был характер аргументов (а он мог быть чрезвычайно странным с нашей современной точки зрения), принципиально важно именно то, что каждая сторона имела возможность аргументации. Именно и только при этих условиях аргументы силы могли быть заменены силой аргументов. П. Рикёр, один из наиболее глубоких современных специалистов в области философии права, верно отмечает: «Функция судебного процесса состоит в том, чтобы заменить насилие дискурсом»[129]. Если стороне не дается возможность высказать ее аргументацию, то у нее остается только одна возможность отстаивать свои позиции – с оружием в руках.

    По мере накопления опыта подобного рода разбирательств вырабатывались первые нормы материального права. Однако судебную процедуру конституируют не они. Голландскому юристу начала XVII века  Гуго Гроцию приписывается понимание естественного права как предопределенного вечными законами разума. Гроций фактически вел речь о материальном праве, о существовании столь фундаментальных материально-правовых аксиом, что даже Бог ничего не в состоянии сделать с ними, «подобно тому как Бог не может сделать, чтобы дважды два не равнялось четырем»[130]. Сегодня мы знаем, что таких аксиом нет. Однако процедуру суда конституируют не апелляции сторон к тем или иным якобы незыблемым материально-правовым основаниям. Более того, ее конституирует даже не характер аргументационной логики, который тоже не есть нечто раз и навсегда данное. Сама логика человеческого ума формируется, как пишет один из крупнейших социальных мыслителей XX века нобелевский лауреат Ф. Хайек, «в постоянном взаимодействии с институтами, определяющими структуру общества. Ум в такой же мере представляет собой продукт социального окружения, в котором он созревает, в какой он воздействует на это окружение и изменяет общественные институты»[131]. Судебная процедура есть процедура разрешения конфликта посредством равноправного аргументационного противостояния сторон.

    Как ни важна в системе регуляции человеческих отношений процедура судебного разрешения конфликта, она является элементом (может быть – важнейшим, центральным, это обсуждаемо, но лишь элементом) внутри системы, без которой эта процедура существовать не может, как не может существовать сердце без организма.

    В современности новые суды как инстанции, открывающие перспективу рассмотрения потенциальных конфликтов между субъектами, ранее не имевшими такой возможности вообще или в каких-то аспектах их отношений (например, международные или третейские) возникают на основе договоров между этими субъектами. Выражаясь метафорически можно, конечно, сказать, что между половинками дуально-родовой общности существовал договор о суде, который гарантировался залоговым договором с людьми в качестве предметов залога.  Однако лучше с этой неудачной метафорой расстаться, поскольку ко времени начала исторически первичного формирования судебной процедуры, а тем более системы взаимного заложничества, люди не обладали способностью заключения договоров[132]. Эта способность не предшествовала становлению судебной процедуры, а развилась вместе с ней как один из аспектов общей способности к рациональной регуляции поведения.

    Судебная процедура может существовать только в неразрывной связи с правилом или нормой[133], устанавливающей эту процедуру. Правила могут, в свою очередь, быть установлены властью или договором, или же складываться в ходе исторического процесса, как это и было с правилом суда. При этом, в отличие, например, от поведенческих паттернов типа табу, правило суда носило рациональный характер; его реальные основания и последствия несоблюдения адекватно понимались древними людьми.

    В то же время, первичная судебная процедура несла в себе и договорное начало. Дело в том, что, как уже было сказано, один род не мог заставить другой выполнить решение, принятое в рамках судебной процедуры. Следовательно, принятое решение всегда включало в себя не только, например, санкцию, но и межродовой договор об исполнении этой санкции.

    Итак, мы видим, что в отношениях между родами в рамках дуально-родовой общности складывается совершенно новый механизм регуляции поведения людей. Он включает в себя комплекс взаимосвязанных моментов: договор, нормативность, суд и принуждение (заложничество).Именно наличие такого комплекса, то обстоятельство, что эти моменты генетически и функционально предполагают друг друга, и позволяет говорить не о конгломерате разных регуляторов, а о едином механизме.

    Классик юридического позитивизма конца XX века Г. Харт попытался указать на те свойства, которые с точки зрения «любого образованного человека» являются общими для различных правовых систем[134]. Мы упростим задачу для «любого  образованного человека» и сформулируем вопрос иначе: «Назовите регулирующий социальную жизнь механизм, элементами которого являются договор, нормативность, суд и принуждение?»  Едва ли можно усомниться, что ответ будет: «Право». Везде, где есть эти четыре компонента, наличие юридической регуляции несомненно. Везде, где существует право, эти компоненты присутствуют. Более того, развитие юридической регуляции не добавило к ним почти ничего типологически нового, хотя, разумеется, расширялся круг и  появлялись новые типы субъектов юридических отношений, менялось содержание норм, возникали специализированные структуры, берущие на себя выполнение имманентных юридической регуляции функций: парламент, суд, полиция и т.п. Однако все системообразующие, в совокупности конституирующие право элементы сформировались в неразрывной связи друг с другом как атрибутивная сторона социальности в ее исторически первой форме – дуально-родовой общности. Ubi societas, ibi jus est.

    Следует подчеркнуть, что без правового механизма взаимоотношения родов дуально-родовая общность не могла сформироваться; она бы распадалась, не успев сложиться. Таким образом, право – не просто сторона социогенеза, а решающий фактор становления общества. Более того, как мы увидим далее, именно юридические законы и конституируют саму социальность.

    • Человек юридический  § 9

    Системообразующие характеристики юридической регуляции – договор, нормативность, суд и принуждение – задают  тот комплекс качеств, который конституирует и юридического субъекта. Некто может в полной мере выступать в качестве юридического субъекта, только если он обладает комплексом необходимых и достаточных качеств, позволяющих ему адекватно действовать в рамках очерченного выше механизма регуляции.

    Следующий тезис является совершенно банальным, но одновременно может показаться более чем странным (хотя выше об этом уже шла речь в связи с рассмотрением концепции правогенеза Четвернина). Он заключается в том, что в юридической регуляции нет ничего специфически человеческого, если под человеком понимать физического индивида. Именно отсутствие необходимой связи между юридической регуляцией и физической конституцией человека делает возможным существование таких субъектов правовых отношений как разнообразные юридические – в смысле не физические – лица.

    Юридическая регуляция возникает в системе не межиндивидуальных, а социальных отношений, сообразно логике формирования и функционирования социальной общности. Однако род реализует свою правосубъектность через действия индивидов, прежде всего – этот род возглавляющих.

    Индивид, действующий в системе юридических отношений, это человек, который обрел тот комплекс качеств, который конституирует юридического субъекта. Homo juridicus (человек юридический) – это  индивид, на чью физическую конституцию накладывается данный комплекс. При этом происходит радикальная трансформация его психической структуры, результатом чего и становится формирование современного антропологического типа. Те современные взрослые индивиды, чья психика по каким-либо причинам не справляется с обеспечением надежной деятельности этого комплекса, оказываются за пределами психической нормы, и возможности их юридически значимых действий неизбежно ограничиваются в установленном порядке.

    Попытаемся очертить этот комплекс свойств.

    Как мы уже упоминали, антропологи сегодня считают, что человек современного физического облика сформировался почти двести тысяч лет назад, и называется этот человек homo sapience[135]. Дуально-родовая организация существенно моложе. Однако был ли на самом деле доправовой homo sapience действительно sapience? Речь, конечно, не об обладании интеллектом, присущим, как известно, и животным, у которых он встраивается в систему инстинктивной детерминации поведения, конкретизируя ее применительно к среде. Речь о механизме «суверенной» рациональной регуляции поведения.

    По всей видимости, постприродные индивиды, включая homo sapience, такого механизма не имели. Для обеспечения их способа существования было достаточно эмоциональной регуляции. Сопереживание со своими и вражда к чужим справлялись с детерминацией поведения доправового индивида по отношению к другим людям даже в наиболее сложных случаях – там, где постприродная общность «наступала на горло» «биологической песне», то есть вступала в противоречие с инстинктивной детерминацией поведения, как при переходе к коммуналистическому распределению пищи в группе или, о чем мы подробно говорили выше, при запрете экзогамных связей.

    Механизм эмоциональной детерминации поведения неразрывно связан с физиологией человека (и животных), с живой тканью организма и с самой сущностью живого. Эмоциональное возбуждение, относящееся к числу так называемых энергетических состояний, представляет собой высвобождение дополнительной энергии с целью реализации той или иной направленности поведения. Одна из важнейших специфицирующих живое характеристик – способность всякого организма аккумулировать энергию в собственной живой ткани и расходовать ее в процессе жизнедеятельности. При этом уже у простейших формируется способность резервирования энергии, которая при витально критических обстоятельствах высвобождается из внутриклеточных т. н. энергетических депо с целью обеспечения форсмажорных усилий для выхода из опасной ситуации. То, что мы называем словом эмоции, есть внутреннее ощущение этой бурлящей энергии действия[136].  Страх толкает убегать, агрессивное состояние – нападать, и т.п. Именно толкает в прямом, физическом смысле слова. В случае столкновения, конфликта противонаправленных эмоций побеждает та из них, которая сильнее энергетически обеспечена, она подавляет более слабую.

    Становление юридической регуляции изначально связано с блокировкой регуляции эмоциональной. Месть, посредством которой постприродная группа отвечала на любой нанесенный ущерб – эмоциональный феномен. Мстящий не озабочен проблемой справедливости[137]. Эмоция мщения возникает как агрессия в отношении посягнувшего на меня или «наших» и развертывается далее по типичной для агрессивных эмоций схеме. Охваченный эмоцией субъект – и индивидуальный, и еще в большей степени групповой – не знает границ и готов зайти в своем мщении настолько далеко, насколько сможет. Ничего не меняя принципиально, еще и усугубляет ситуацию идея мщения, концентрирующая и усиливающая  эмоциональное начало, повышающая эффективность его регулятивной функции и позволяющая пролонгировать соответствующую установку на любой срок.

    Размышляя в близком проблемном поле, П. Рикёр отмечал: «В точке мести, точке короткого замыкания, справедливость (правосудие) соответствует установлению дистанции между протагонистами»[138]. Используемое Рикёром понятие дистанции, достаточно метафорическое, противостоит у него «лобовому столкновению» или, еще более удачно, «короткому замыканию». Необходимым (конечно, не достаточным) условием справедливости должен быть, выражаясь языком бокса, «брейк», блокирующий спонтанное развертывание эмоций взаимной агрессии. Справедливость беспристрастна. Блокировка страстей позволяет выйти на сцену и стать главным действующим лицом рассудку, функция которого как раз и заключается в том, чтобы судить, рассуждать, осуществлять судебный процесс. Последний, как отмечает П. Рикёр, «состоит в том, чтобы установить справедливую дистанцию между проступком, вызвавшим частный и публичный гнев, и наказанием, налагаемым судебным институтом. Если месть осуществляет короткое замыкание между двумя страданиями, страданием, претерпеваемым жертвой, и страданием, налагаемым мстителем, то судебный процесс вставляется между этими страданиями, устанавливая справедливую дистанцию»[139].

    Рассмотрим один из самых жестких возможных конфликтов внутри дуально-родовой общности: убийство человека  из союзного рода. Разумеется, оно не может не вызвать мощнейшую эмоцию мщения. Однако наличие заложников, представляющих собой, как мы говорили выше, отчужденные от родового субъекта болевые точки, эмоциональным же образом блокирует развертывание поведения, которое должно бы вырасти из эмоции мщения. Здесь ни одна эмоция не побеждает другую. По сути дела, одна и та же эмоция раздваивается в условиях дуально-родовой общности и сталкивается сама с собой: эмоция мести, выросшая из сострадания убитому сородичу, наталкивается на ту же эмоцию сострадания сородичам, оказавшимся в качестве заложников. Вот именно здесь возникает ситуация, принципиально неразрешимая на уровне эмоциональной регуляции. Разрешение конфликта обеспечивается через возникновение рациональной судебной процедуры. Судебная процедура замещает не только войну, но и эмоциональный механизм формирования поведения. Рациональное начало суда противостоит не только силовому, но и эмоциональному. И в этом, скажем, забегая вперед, одно из коренных отличий права от морали.

    В основе рационального поиска решения лежит процесс переработки информации. Одна и та же информация может фиксироваться разными носителями. Информационный процесс не имеет сущностной, внутренней связи с живым субстратом, что лежит в основе возможности создания информационной техники. Соответственно, рациональная судебная процедура поиска решения кардинально отличается от эмоциональной детерминации поведения отсутствием внутренней связи с физической организацией человеческого индивида.

    Механизм рациональной детерминации поведения, каков бы ни был его субъект – индивидуальный, групповой, институциональный – представляет собой весьма сложный процесс, предполагающий множество различных моментов, из которых мы выделим несколько инвариантных (неизменных, всегда присутствующих) и наиболее существенных в свете рассматриваемой темы.

    Прежде всего, это сам поиск, результатом которого становятся возможные варианты решения проблемы. Этот результат может в зависимости от множества обстоятельств фиксироваться письменно, проговариваться устно, мимолетно мелькать в сознании – его принципиальная логическая структура от этого не меняется, может варьировать лишь количество альтернатив. Например, возможны действия a, или b или  c. После этого варианты сопоставляются. Допустим, вариант a явно хуже и потому отбрасывается, а сравнение b и c не дает перевеса в пользу одного из них. Далее должен следовать собственно выбор, причем в данном случае  в значительной мере произвольный. Например,  буду делать c[140]. Степень обоснованности предпочтения именно данного варианта перед другими может быть разной, но практически всегда переход от возможно делать x  к буду делать x содержит элемент, который рационально обосновать невозможно. Таким образом, рациональная детерминация поведения предполагает наличие способности, которая рациональной не является – устанавливающего «быть по сему», акта выбора, то есть перехода от высказывания «возможно (желательно, предпочтительно и т.п.) x» к высказыванию «буду делать x»[141]. Юридический субъект – это субъект выбирающий. Становление юридической регуляции потребовало формирования субъекта, способного к совершению акта выбора.

    Следует особо отметить, что x, устанавливаемое через выбор, может быть не только высказыванием о единичном действии, но и нормативным высказыванием, правилом. При этом наиболее существенны в юридическом отношении не те правила, которые отдельный субъект формулирует для себя, а совместно устанавливаемые различными юридическими субъектами. Это могут быть и нормы разрешения конфликтов, о которых шла речь выше, и, например, нормативные договоры, устанавливающие некоторые не ограниченные во времени обязательства сторон друг перед другом.

    В случаях, когда x представляет собой нормативное высказывание, особенно ярко видно совершенно особое отношение к слову – как к обязывающему фактору, как к началу, необходимым образом детерминирующему поведение. Это весьма существенный и на самом деле очень непростой момент: только что, пока договор обсуждался, никаких детерминирующих поведение интенций из него не вытекало, но сразу после заключения он стал законом. Ничего не изменилось, кроме провозглашенного как окончательное слова, но это слово собой создало объективную реальность, безоговорочно подчиняющую того, кто это слово произнес.

    Особое внимание мы в данном случае акцентируем на том, что контрагенты выступают как свободные субъекты, ни один из которых не имеет возможности принуждения другого к заключению договора. Следовательно, договор представляет собой свободное самоограничение контрагентов перед лицом друг друга. Именно в этом лежит главная причина соблюдения договора: сторона соблюдением договора подтверждает свой статус юридического субъекта, то есть социально ответственного субъекта, с которым можно иметь дело. А если сторона по каким-либо причинам договор нарушает, то при установлении этого нарушения через судебную процедуру она добровольно принимает вытекающие отсюда направленные против нее решения. 

    Способность выбора (действия или нормы, осуществляемого индивидуально или совместно, не существенно) – не единственная внерациональная способность, предполагаемая механизмом рациональной регуляции. Чтобы обнаружить следующую, продолжим сопоставление с эмоциональной регуляцией.

    Эмоция, как мы видели, внутри себя содержит порождающий и поддерживающий поведение компонент – энергетический, и потому между эмоцией и действием нет посредника, эмоциональное действие осуществляется спонтанно, эмоция сама приводит организм в действие. В отличие от эмоции, разум не несет в себе «толкающего» начала. На уровне рационального оперирования информацией может быть принято то или иное решение, но при отсутствии опосредующего звена, обеспечивающего переход решения в действие, решение останется всего лишь высказыванием.

    Возьмем для иллюстрации некое политическое движение экстремистского толка. Таких движений сегодня немало в разных частях света. Периодически правительства тех или иных стран заключают с ними соглашения о перемирии. Однако обычно эти соглашения заканчиваются ничем, причем далеко не только в силу злонамеренности лиц, подписывающих соглашения со стороны такого рода движений. Причина часто в том, что внутри этих движений нет надежного механизма принуждения, который бы обеспечил реализацию рационального вербально сформулированного решения. Рациональная регуляция поведения юридическим субъектом требует наличия механизма принуждения. Причем прежде всего речь идет о самопринуждении, о внутреннем механизме, в отсутствие которого субъект дискредитирует себя в качестве юридического.

    В этой связи заметим, что предпринимаемая некоторыми авторами попытка поставить под сомнение юридический характер международного права в силу отсутствия надгосударственной принуждающей инстанции несостоятельна, поскольку его субъекты имеют развитые внутренние механизмы принуждения. Они исполняют договоры, подтверждая свой статус юридических субъектов, в отличие от государств-изгоев, в значительной мере находящихся вне международного права. Обратим внимание на то, что масштаб правонарушений в сфере международного права несопоставимо ниже, чем нарушений внутригосударственных законов, несмотря на наличие развитого внутригосударственного механизма принуждения. Как раз наличие репрессивного аппарата позволяет государствам осуществлять внеправовое принуждение, в том числе через внеправовое законодательство, что вносит существенный вклад в рост объема нарушений законов, устанавливаемых государством. Впрочем, вернемся к индивиду.

    На уровне современного человеческого индивида принуждающим механизмом выступает воля. Воля есть не что иное как мостик, связывающий разум с действием. Воля выполняет две близкие, но разные функции: во-первых, она блокирует эмоционально детерминируемое поведение в случае рационального запрета, во-вторых, заставляет действовать в отсутствие эмоциональной детерминации или даже вопреки ей. Воля исторически возникает вместе с рациональной процедурой поиска решения. У индивида рациональная регуляция поведения существует только как рационально-волевая, поскольку без воли она невозможна. Воля есть механизм самопринуждения человеческого индивида, который формируется как интериоризация[142] внешнего принуждения, первой институционализацией которого стало межродовое взаимное заложничество.

    Становлением способности к выбору и рационально-волевой регуляции вклад права в формирование современного человека не исчерпывается. Адекватное поведение любого субъекта в системе юридической регуляции требует не только способностей к рациональной процедуре принятия решений и к их исполнению, но и ответственности за неисполнение. Ответственность возможна только при условии сохранения так называемой себетождественности субъекта, его тождества самому себе[143]. Один из немногих выживших в советские времена самобытных мыслителей М. Бахтин писал: «Что же гарантирует внутреннюю связь элементов личности? Только единство ответственности…Личность должна стать сплошь ответственной: все ее моменты должны не только укладываться рядом во временном ряду ее жизни, но проникать друг друга в единстве вины и ответственности»[144]. Конечно, можно говорить о себетождественности столба (тот же он, или заменен на новый), дерева или животного. Однако себетождественность  юридического субъекта заключается именно в его ответственности за соблюдение или нарушение обязательств, правил и т.п. В применении к человеческому индивиду это означает, что во всяком актуальном состоянии бодрствующего сознания он несет в себе все свое прошлое в его существенных моментах, благодаря чему и может отвечать за принятые ранее обязательства, решения и совершенные действия.

    Способность удерживать в актуальном психическом состоянии все свое прошлое в его существенных моментах лежит в основе того специфически человеческого комплекса, который в языке обозначается словом Я, и без которого также нет современного человека. Мы не хотим сказать, что предправовой человек не имел ничего похожего, какое-то «прото-Я», возможно, было. Но современное Я – вовсе не элементарное психическое образование, а сложнейшая конструкция, формирование которой в ходе эволюции произошло только тогда, когда это стало необходимым для построения поведения в усложнившихся условиях. Здесь следует иметь в виду, что психическая деятельность человека чрезвычайно энергоемка. Достаточно сказать, что мозг потребляет около четверти всей расходуемой индивидом энергии. Поддержание комплекса Я, который обычно кажется нам чем-то элементарным, в действительности опирается на сложнейшие психические процессы, которые нуждаются в энергетическом обеспечении. Это значит, что комплекс Я эволюционно не может сформироваться там, где в нем нет необходимости. А необходимость эта возникает с формированием права.

    Как мы уже отмечали, рассматривая проблему становления экзогамии, эволюционно более поздние конструкции являются в некотором смысле наиболее хрупкими и при форс-мажорных обстоятельствах деструктурируются. Так происходит и с комплексом Я при аффективных и других сумеречных состояниях сознания, что совершенно правильно признается основанием для изменения характера юридической ответственности. Таким образом, и комплекс Я в его завершенном современном виде – также продукт правогенеза.

    Наконец, последняя, как нам видится на сегодняшний день, инвариантная характеристика юридического субъекта, связана с диалогичностью права. Договор – один из краеугольных камней права – имеет своим условием взаимное доверие контрагентов, включающее, во-первых, презумпцию способности другой стороны руководить своим поведением по установлению, во-вторых – презумпцию ее намерения соблюдать заключенный договор.

    При всей очевидной важности темы доверия в системе договорных отношений, может показаться, что она все же рангом ниже в сравнении с обусловленной становлением права антропологической трансформацией, создавшей современного человека. Однако следует иметь в виду, что речь идет не о современной ситуации, когда человек кому-то доверяет, а кому-то нет, а о способности доверия вообще, которая предполагает, что не всякий, кто не является своим, — враг. Ее возникновение означает радикальную трансформацию самой структуры мировосприятия: переход от простой матрицы «свой-враг», характерной для постприродного мира, к более сложной структуре, включающей в себя новое возможное значение, которое приблизительно может быть передано следующим образом: не свой, но и не враг, а равный, хотя и другой; тот, с кем можно договариваться.

    У животных матрица мировосприятия является жесткой. Все роли прописаны генетическим сценарием. Как показал К. Лоренц, хозяин собаки в зависимости от ряда обстоятельств может занять в этом сценарии место либо родительской особи, либо вожака стаи[145]. Изменить матрицу, прописать новую роль в процессе обучения животного нельзя. Выражаясь точным кантовским языком, речь идет об априорных формах мировосприятия или, выражая ровно ту же мысль более известными сегодня терминами – о врожденных пустых базах данных.

    Допускала ли психика постприродного доправового человека прижизненное формирование роли нейтрального другого, то есть возможность дополнить врожденные ячейки базы данных «свой» и «чужой=враг» еще и ячейкой нейтрального другого? На этот вопрос сегодня ответить невозможно. Мы пока не можем сказать даже по отношению к современному человеку, является ли у него эта последняя ячейка врожденной или формируется прижизненно. Так или иначе, ячейка эта, видимо, еще более хрупкая, чем комплекс Я, и срывы к примитивной матрице «наши-враги» легко возникают спонтанно при определенных обстоятельствах и столь же легко провоцируются заинтересованными политическими силами. В любом случае, наличие в матрице мировосприятия ячейки нейтрального равного и договороспособного другого – один из важнейших признаков человека современного, в отличие от постприродного, и ее формирование также обусловлено эволюционным становлением права.

    В заключение разговора о влиянии становления права на трансформацию структуры индивидуального сознания вернемся еще раз к теме рациональности, но несколько в ином ракурсе. Формирование рационального компонента человеческой психики, обусловленное необходимостью разрешения посредством судебной процедуры таких конфликтов, у которых на уровне эмоциональной детерминации просто нет решения, означает, как уже было выше показано, возникновение разрыва между некоторым психическим процессом, с одной стороны, и действием  — с другой. Ранее нас интересовала воля как посредник, при помощи которого этот разрыв преодолевается. Однако воля включается только тогда, когда решение принято. В процессе же поиска рациональный слой сознания работает автономно от внешнего поведения. Именно эта автономизация сознания создает возможность формирования того объемного и уникального внутреннего мира, который не только характеризует развитого современного индивида, но и в значительной мере является пространством творчества и развития надындивидуальной культуры.

    Формирование homo juridicus происходило не только многие десятки тысяч лет назад. Оно происходит постоянно в ходе индивидуального взросления. Один из аспектов этого процесса, о котором мы уже говорили выше, отмечает известный российский психолог Д.А. Леонтьев: «С понятием ответственности сплетается еще одно понятие из юридического контекста – понятие вменяемости. Вменяемость означает договороспособность, тот факт, что человек может за себя отвечать, принимать от своего имени некоторые обязательства, исходя из того, что они будут впоследствии выполнены. Не соответствуют этому критерию дети до определенного возраста…»[146]. Конечно, индивидуальная эволюция человека далеко не вполне воспроизводит историческую – во многом потому, что происходит в уже готовой социокультурной среде. Безусловно, некоторые качества, исторически сложившиеся только на базе юридической регуляции, сегодня могут формироваться до того, как индивид становится полноценным самостоятельным юридическим субъектом: объемный и уникальный внутренний мир, отчасти – способность к выбору. Тем не менее, во всех современных обществах есть граница, пересечение которой обозначает переход в качество человека юридического. В архаичных культурах он осуществляется через процедуру инициации, в развитых этот переход начинается наступлением первых форм юридической ответственности и заканчивается совершеннолетием.

    Ребенок начинает психически превосходить самых развитых животных не позднее, чем в 2-3 года[147]. От этого времени и до завершения детства (которое в развитых обществах завершается переходом в подростковый возраст, а в архаических инициацией, после чего индивид считается взрослым) перед нами человек, существенно сходный с тем, каким он и его предки были в доправовой стадии истории. Этология детства может пролить дополнительный свет на эпоху постприродного бытия, на характер организации групп и регуляции поведения. Именно поэтому, приводя выше примеры принудительных неправовых норм, мы и обращались к поведению детей.  Только после детства индивид становится (в развитом обществе – сначала лишь в некоторых аспектах) самостоятельным субъектом социальных отношений, тождественным себе, ответственным за себя и свои действия. Неслучайно после инициации человек зачастую получает новое имя, которое и маркирует его как себетождественного, способного рационально руководить собственным поведением ответственного индивида.

    Итак, право играет ключевую роль не только в становлении общества. Совокупность свойств, которых требует от субъекта участие в системе юридической регуляции, коренным образом трансформирует психическую конституцию человека. Рационально-волевая регуляция поведения, способность к выбору, формирование комплекса Я, коренное изменение матрицы мировосприятия и дополнение пары «свой-чужой» ролью нейтрального другого, формирование автономного от внешнего поведения уникального внутреннего мира – это комплекс характеристик, знаменующий собой глубокую антропологическую трансформацию, произошедшую в процессе и на основе правогенеза и специфицирующий современного человека. Право, таким образом, оказывается важнейшим фактором антропогенеза, под которым следует понимать формирование современной не только физической, но и психической конституции[148]. Право лежит в основании и социального мира как особого, высшего, типа бытия, и современных людей как того типа индивидов, через которых социальный мир реализует себя. В свете этого понимания фундаментальнейшей роли юридической регуляции в конституировании современного человеческого мира особенно принижающим право выглядит легизм или юридический этатизм, низводящий его до простого инструмента в осуществлении властных функций государства.

    Возникнув вместе с появлением социального мира, право претерпело длительную эволюцию. Эта эволюция не была линейной. Развитие других типов социальной регуляции часто и надолго приводило к тому, что роль права была весьма незначительной (впрочем, во многих местах мира это и сейчас так), а иногда почти никакой, например, при деспотических или тоталитарных режимах. В то же время, некоторые из сформировавшихся в едином комплексе элементов системы юридической регуляции вышли за ее пределы и диффундировали в другие регуляторы, сохраняясь и тогда, когда право почти сходило на нет. Но в известном смысле главное и непреходящее, что создало, формируясь, право – это сам homo juridicus, который сохранял конституирующий полноценного правового субъекта комплекс свойств (собственно, именно через него элементы юридической регуляции и проникли в другие сферы), что создало возможность сравнительно быстрого возрождения права при возникновении требующих его условий.

    1. 1.4. Юридические законы в системе законов
      бытия 1.4.1. Об общем и юридическом понятиях закона  § 10

    Принято считать, что существует два основных значения термина закон. Прежде всего – это фундаментальная общенаучная категория. В данном смысле говорят о законах природы, общества, мышления и т.п. Второе значение в разного рода энциклопедиях и словарях дается с пометкой «юр.» — юридический.

    Получается довольно странная ситуация. Математический и логический, физический, химический и биологический, даже экономический, социологический и исторический законы[149] – это одно (вариации одного), а юридический – нечто принципиально другое. Все науки нуждаются в категории закона, а юриспруденция – нет! Более того, она использует это же слово, но в совершенно ином значении! Вполне очевидно, что здесь мы сталкиваемся либо с каким-то терминологическим недоразумением (которое, однако же, должно быть прояснено), либо с реальной проблемой, которая тем более требует своего решения.

    В качестве общенаучной категории закон обычно понимается как «необходимое, существенное, устойчивое, повторяющееся отношение между явлениями»[150]. В юридическом же контексте большинство наших сограждан, в том числе и многие юристы, понимают под законом нормативный акт, издаваемый государством. Представление о законе в юриспруденции настолько далеко от естественнонаучного, что на уровне привычных определений между ними невозможно выявить общее: в огороде бузина, а в Киеве дядька. Однако имеет смысл внимательно присмотреться к высказываниям типа: «Движение небесных тел подчинено законам механики»;   «По второму закону Ньютона удвоение действующей на тело силы влечет удвоение его ускорения» и т.п. Разумеется, под словом «закон» в этих примерах подразумевается и некая связь. Но, прежде всего, здесь очевидна детерминирующая, регулятивная функция закона. Закон как регулятор есть начало, детерминирующее протекание некоторого процесса. Понимание закона в общенаучном смысле слова как регулятора сразу ставит под сомнение корректность противопоставления ему закона юридического, поскольку регулятивная сущность последнего абсолютно очевидна.

    Не всякий регулятор является законом. Например, привычку никто законом не называет, хотя она, несомненно, также представляет собой регулирующий механизм. В первом приближении (далее будут некоторые уточнения) специфика закона состоит в его необходимом характере. Если по закону Ома между напряжением и силой тока существует прямо пропорциональная связь, то с увеличением напряжения сила тока необходимым образом, то есть неизбежно, возрастет, а не наоборот.  Если по законам природы животному суждено умереть, то оно не будет жить вечно. Итак, закон в его общенаучном значении есть механизм, необходимым образом регулирующий те или иные процессы. Понятие регулятора – родовое по отношению к закону и в его общенаучном, и в юридическом значении. Вопрос же о том, несет ли в себе юридический закон начало необходимости, то есть, является ли он разновидностью закона в общенаучном смысле, мы обсудим после того, как рассмотрим природу законов именно в общенаучном смысле этого слова.

    1. 1.4.2. Проблема природы закона в онтологии § 11

    Словосочетание «законы природы» имеет некоторую мистическую ауру. В восприятии большинства ученых, так же как «простых смертных», это — нечто устойчивое, непоколебимое и абсолютное. Проблема природы законов природы – если так можно выразиться – почти не обсуждается ни в естествознании, ни в философии науки, ни в онтологии. Хотя вопросу, «Что такое закон природы?», в мировой философии посвящено немало текстов, он касается, совершенно другой проблемы – какого рода высказывания могут называться законами. Широко обсуждается также, почему законы природы таковы, каковы они есть, а не иные. Но вопрос о сущности законов, их основаниях, механизмах действия, и т.д. попросту не замечен. Есть впечатление, что по общему мнению законы природы – безосновные основания бытия.

    Если считать, что законы природы установлены Богом, то действительно и нет никаких вопросов. Однако использование Бога в качестве прямого объяснительного принципа в науке давно ушло в прошлое. Что касается атеистов, то для них апелляция к Богу недопустима по определению. Тем не менее, в массовом сознании сам статус законов природы таков, что остается лишь ввести их написание с большой буквы.

    Такой священный образ законов природы начал формироваться вместе с мифом абсолютного детерминизма, порожденным  математизацией естествознания. Математика — грандиозная и красивая игра с жесткими правилами. Естественные науки эпохи Галилеи и Ньютона уверенно и успешно заговорили на языке этих правил. Шероховатости нечетких фактов на фоне однозначности формул были интерпретированы как результат неустранимой неточности процедур измерения.

    Начертив картину природы, ученые и философы начала Нового времени посчитали, что это их детище – и есть сама природа, а формулы, посредством которых они вычислили линии этого изображения, — ее реальные законы. И поскольку в формулах и функциях классической математики все однозначно, то все оказалось однозначно и в самой природе. Если на оси x откладывается время, а на оси y – значение какого-либо изменяющегося во времени параметра некоторой системы, то согласно самому представлению классической математики о функциональной зависимости мы получим однозначно предопределенную динамику изменения этого параметра. Поскольку же подобным образом можно описать любой параметр, то, кажется, можно описать и всю систему, сколь бы сложна она ни была, вплоть до мира в целом. Так сформировался абсолютный, т.н. лапласовский, детерминизм.

    Абсолютный детерминизм господствовал несколько веков, однако сегодня он принадлежит прошлому. Как справедливо отметил нобелевский лауреат, основоположник синергетики И. Пригожин, «на протяжении более чем ста лет наблюдается то, что можно назвать «эрозией детерминизма». Вспомним о кинетической теории, квантовой механике, дарвиновской биологии»[151]. Один из крупнейших мыслителей  XX века Карл Поппер в блестящей работе «Об облаках и часах…», обозначил как «облака» физические системы, которые «ведут себя в высшей степени беспорядочным, неорганизованным и более или менее непредсказуемым образом», а как «часы» – «системы, поведение которых вполне регулярно, упорядоченно и точно предсказуемо»[152]. Полемизируя с детерминизмом, согласно которому «Все облака суть часы — и это верно относительно даже самых расплывчатых облаков»[153], он развил и аргументировал противоположную точку зрения, «согласно которой в определенной мере все часы суть облака, или, иначе говоря, существуют лишь облака, хотя разные облака и отличаются друг от друга степенью своей облакоподобности»[154]. Именно преодоление мистически жесткого понимания законов природы позволяет осмыслить, что юридические законы с точки зрения принципиального механизма регуляции работают так же, как природные и любые иные законы бытия. Сущность этого механизма состоит в том, что всякий, а отнюдь не только юридический, закон возникает и действует как ограничение. Конечно, в юридическом учебнике вопрос об общей природе законов бытия невозможно рассматривать детально (уже потому, что для этого надо погрузиться в глубокие и сложные естественнонаучные проблемы, исследуемые, например, микрофизикой при помощи специального математического аппарата). Поэтому ограничимся некоторыми иллюстрациями и общим описанием.

    Обратимся в качестве примера к работе живого организма. «В организме химические процессы осуществляются постольку, поскольку они являются механизмами биологических функций… Высшая, биологическая форма движения здесь выступает как главная, а низшая, химическая, как подчиненная…»[155]. Общая схема подчинения низшего высшему выглядит следующим образом. «Автономно существующий объект функционирует и развивается на основе некоторой совокупности законов, которые определяют множество его возможных состояний, изменений и взаимодействий. Если такой объект включается в качестве элемента или подсистемы в систему более высокого порядка, то, с одной стороны, реализуются не все абстрактно возможные его состояния, а лишь те, которые допускаются закономерностями более высокой системы. С другой стороны, некоторые возможности, которые до включения в систему для ее элементов носили формальный характер, становятся реальными… Именно в утрате одних возможностей  и превращении других из формальных в реальные, в сущности, и заключается подчинение низшего высшему»[156].

    Всякий организационный уровень содержит множество возможных вариантов течения процессов. Если этот уровень автономен, то реализация одних или других из этих вариантов зависит от различных более или менее случайных обстоятельств. Однако если над ним надстраивается более высокий организационный уровень, это означает, что часть существовавших ранее возможностей блокируется и, соответственно, повышается вероятность остальных.

    Очень важно для понимания природы законов иметь в виду, что никакая блокировка никогда не бывает абсолютной. Рассмотрим для иллюстрации достаточно простую искусственную систему. Энергия, высвобождающаяся при свободном горении пороха, распространяется во все стороны. Если же поместить порох внутрь ствола, энергия будет канализирована –  что и позволяет ее использовать для стрельбы – в значительной мере, однако не в полной, поскольку при стрельбе ствол нагревается, и через него часть энергии по-прежнему распространяется во все стороны.

    Вернемся к более сложному примеру живого организма. Действующие в нем регулирующие структуры, которые блокируют значительную часть химических процессов, сохраняя возможности остальных, и представляют собой законы существования этого организма. Эти структуры так же, как и в случае ствола, никогда не обеспечивают абсолютной блокировки. Но если доля «проскакивающих» блокировку процессов не превышает некоторого уровня, это никак значимо не сказывается на функционировании организма. Превышение этого уровня, приводящее к тем или иным сбоям, мы называем болезнью, которая может оказаться излечимой или хронической. Если же имеет место переход через критическую черту, то разрушаются сами блокирующие структуры – законы функционирования организма, – и организм умирает. (Аналогично, при появлении микротрещин ствола оружие стреляет хуже, а при дальнейшей деформации его приходится выбрасывать).

    Как мы видим, регулятивная функция закона обеспечивается тем, что последний представляет собой устойчивую структуру, блокирующую – точнее говоря, резко снижающую – вероятность одной части возможностей, и, тем самым, значительно повышающую вероятность других. Таким образом происходит канализирование процессов, протекающих в той или иной системе, что и формирует ее качественную определенность.

    Каким путем образуются такие структуры? Хотя в каждом случае ответ конкретен, в общем виде он состоит в том, что они рождаются из столкновений и противоборств неупорядоченных процессов нижележащего уровня. В этом контексте следует воздать должное древнейшему мыслителю Гераклиту с его идеей возникновения гармонии из борьбы, современной версией которой выступает синергетический тезис о становлении порядка из хаоса.

    •  
    1. 1.4.3. Юридические законы как законы, конституирующие общество  § 12

    Рассмотренный ранее процесс становления юридической регуляции в полной мере укладывается в эту общую схему. Напомним, что генезис ее изначально связан с взаимоблокировкой противоположно направленных эмоциональных детерминант поведения, возникающих вследствие межродового взаимного  заложничества в случае убийства представителя союзного рода (аналогично, и при нанесении иного существенного ущерба).

    Остановимся на одном из важнейших моментов, без понимания которого нельзя уяснить характера связи между юридическими законами и законами в общенаучном смысле слова. Как мы отметили раньше, специфика закона в сравнении с другими регуляторами состоит в его необходимом характере. Далее мы рассмотрели, каковы природа и механизм действия необходимости. Наиболее существенно здесь то, что блокировка посредством закона (управляющей структуры) процессов нижележащего уровня носит не абсолютный, а вероятностный характер и детерминирует, таким образом, не течение некоторого единичного процесса, а функционирование системы в целом.

    Расхожее представление о противоположности юридических и, например, природных законов состоит в том, что первые не нарушаемы, а вторые можно нарушить. Законы природы действительно, в некотором смысле, не нарушаемы. Однако что это означает? Возьмем, к примеру, элементарные, известные всем из школьной физики, газовые законы. При уменьшении объема некоторого количества газа его температура возрастает. Параметр температуры выражает среднюю энергию движения молекул, обусловленную их скоростью. Однако движение отдельной молекулы вовсе не является однозначно предопределенным, и всегда есть какая-то часть молекул, энергия которых не только не повышается, а снижается при общем росте температуры газа, что вовсе не означает нарушения закона. Таким образом, выход единичного объекта за некие пределы вовсе не специфичен для юридических законов, а характеризует и иные, в том числе природные, законы. Собственно говоря, в этом и состоит смысл приведенной выше метафоры Поппера о том, что все часы суть облака.

    Хотя, вопреки сохраняющемуся распространенному заблуждению, в природных законах абсолютного детерминизма нет, начало необходимости в них очевидно и никем под сомнение не ставится. Что касается законов юридических, то их действие также носит необходимый характер, однако это уже совсем не очевидно. Рассмотрим вопрос подробнее.

    Начнем с уголовно-правовых или административно-правовых законов, в структуре которых никем не оспаривается наличие санкции. Что означает наличие санкции? Прежде всего, что в случае нарушения диспозиции некоторым субъектом включается определенный социальный механизм, нацеленный на наказание нарушителя. Если такой механизм не включается, значит, закон не существует. Начало необходимости в юридическом законе состоит не в том, что отдельный субъект не в состоянии нарушить диспозицию. Само наличие диспозиции предполагает свободу субъекта и его способность выхода за устанавливаемые пределы. Начало необходимости здесь состоит в установлении не поведения индивида, а функционирования государства.

    Государственное законодательство в целом представляет собой общую конструкцию работы государства. Деструкция государства – например, в периоды революций – означает деструкцию законодательства, и наоборот. Ситуация не отличается принципиально от описанных выше примеров, когда необходимый характер законов функционирования живого организма выражается в том, что эти законы действуют пока организм существует, а существует он, пока действуют эти законы.

    Теперь выйдем за пределы уголовно-правового, административно-правового, и вообще устанавливаемого государством законодательства, тем более что, как мы видели, право возникает задолго до появления государства и представляет собой систему обязательств, вытекающих из договоров, заключаемых свободными и равными субъектами.

    В догосударственных, внегосударственных и т.п. отношениях возникновение конфликта вследствие нарушения договора предполагает судебную процедуру. Если в отсутствие механизма принуждения судебное решение не исполняется, не исполнившая сторона дискредитирует себя в качестве субъекта юридических отношений, утрачивает эту свою качественную определенность. Таким образом, не только принимаемый государством нормативно-правовой акт, но и договор представляет собой регулятор, содержащий начало необходимости, специфицирующее закон. Юридический закон, таким образом, во-первых, не покрывается понятием статута[157], во-вторых, представляет собой не просто регулятор, а – в отличие, например, от традиции или нормы этикета – закон в полном, строгом, общенаучном значении этого слова.

    Леви-Строс, концепции которого мы уделили большое внимание, был прав, увидев в экзогамии нижнюю границу общества. Но, как мы уже говорили, его аргументация этой позиции сегодня не может быть принята. Она базируется на представлении о том, что, во-первых, предшествовавший экзогамии мир носил природный характер, во-вторых, что мир делится на природу и общество, и, следовательно, «выход из природы» и «вход в общество» это одно и то же.

    Однако сегодня несомненно, что наши предки вышли за пределы природы задолго до экзогамии. В предыдущих параграфах мы увидели, что миллионы лет до возникновения общества существовал самостоятельный постприродный мир, который был организован не на генетических, а на культурных основаниях. Близкие к вершинам этого мира неандертальцы, как уже упоминалось, владели развитой звуковой речью, отправляли культы, хоронили мертвых и т.д. Предшествовавшая экзогамии человеческая группа была скреплена главным образом не кровными, а культурно-нормативным узами. Норма экзогамии, как мы сегодня понимаем, – далеко не первая культурная норма, и, значит, она не имеет принципиальной типологической специфичности.

    Общество действительно начинается с экзогамии. Однако обоснование этого тезиса состоит не в том, в чем его видел Леви-Строс, а в том, что становление экзогамии неразрывно связано с конституированием кардинально нового типа законов.

    Эволюционный скачок всегда есть появление новых по типу и содержанию законов-ограничителей. Становление постприродного мира означало появление закона, организующего поведение людей так, чтобы оно обеспечивало сохранение группы, ставшей самостоятельной онтологической единицей. Действие этого закона опиралось на самосакрализацию группы, эмоциональное сопереживательное единение ее членов, псевдовидообразование, табуирование чужих и т.п. Мешавшие утверждению и развитию постприродного мира биологические регуляторы были заблокированы.

    Вершина дорациональной регуляции — инцестуальное табу, необратимо утверждающее дуально-родовую общность. Однако, как мы видели, эта общность не могла сложиться без судебной процедуры, имманентно содержащей нормативность и ставшей источником дальнейшего развития как процессуальных, так и материально-правовых норм — юридических законов. Как и всякие иные, они несут в себе начало необходимости, однако возникающей здесь не из физико-химических факторов, как в  природе, не из эмоционального доминирования над биологическими потребностями культурно организованных содержаний, как в постприродном мире, а из рационального согласованного межсубъектного само и взаимоограничения.  Именно этот абсолютно новый тип законов – устанавливаемых в рациональном межсубъектном диалоге (полилоге) – специфицирует общество как особый, кардинально отличный от всего предшествующего, тип бытия.

    1. 1.5. Право и мораль

    1.5.1. О типичных заблуждениях в понимании соотношения права и морали

    § 13

    Вопрос о соотношении права и морали традиционно рассматривается в фундаментальных исследованиях права. Это, в общем, понятно. Наличие некоторых сходных моментов кажется очевидным. Оба регулятора нормативны, нормы часто похожи или даже, кажется, совпадают: не убий, не укради и т.п. Поэтому, действительно, определение границ права требует проведения демаркационной линии с моралью.

    Существует ряд распространенных заблуждений, препятствующих действительному пониманию соотношения права и морали. Одно из них –легизм или, что почти то же самое, юридический этатизм, согласно которому существование и возникновение права неразрывно связано с деятельностью и возникновением государства. Такой подход, казалось бы, позволяет легко и просто различить правовые и моральные нормы: «Право — это система порядка в обществе, наделенная государством принудительной силой, а мораль — система представлений о поведении в обществе, не обладающая такой силой»[158]. Пока «не убий» не поддерживается государством, это лишь моральная норма, когда же ее формулирует и гарантирует государство, она становится также и правовой. Соответственно, моральная регуляция трактуется как внутренняя, а правовая как внешняя, утверждается, что в основе первой лежит свобода, а второй – принуждение, что первая исторически предшествует второй. При этом обычно понимается, что государство берет под свою защиту не все, а лишь самые главные моральные нормы. Соответственно, мораль оказывается своего рода критерием и основанием права, а право – минимумом морали[159]. Такого рода взгляды сегодня в России весьма распространены: «Право основывается на общественной морали (нравственности)»[160]; «Без моральных скреп любая правовая конструкция разрушится, словно карточный домик, ибо в основе любых правовых отношений лежат отношения моральные»[161]; «Право — это часть морали, обладающая потенциальной принудительной силой… но мораль не всегда есть право (та часть морали, которая не может быть подкреплена принуждением)»[162]; «Право не должно противоречить морали… Многие правовые нормы закрепляют не что иное, как нравственные требования»[163]; «С точки зрения общей системы ценностей, сложившихся в современном обществе, право должно отвечать требованиям морали»[164]; «Юристы по роду своей деятельности изучают, толкуют, применяют прежде всего правовые нормы — это их специальность. Но они для оценки поведения субъектов правовых отношений и правильного разрешения возникающих коллизий постоянно обращаются и к этическим критериям, ибо в основе права лежит мораль»[165] и т.д. Однако понимание того обстоятельства, что право возникает вместе с обществом, что оно является важнейшим фактором, конституирующим саму социальную ткань, лишает основы все эти утверждения.

    Еще одна важная причина, мешающая корректной демаркации морали и права, связана уже не с проблемой правопонимания, а с проблемой понимания природы  морали. Известный современный английский этик Алан Монтефиоре говорит: «Если мы  попытаемся перевести  термин «мораль» с  достаточно высокой степенью точности на язык иной культурной традиции или другого исторического времени, то мы столкнемся с  существенными трудностями. Даже общее понятие того, что «мы» обычно называем  моралью,  не  всегда  можно реконструировать или объяснить на другом языке или в терминах другой традиции, т.е. отличной от того, что можно было бы назвать в самом  широком и, конечно, нестрогом смысле современным «западным» миром и того, что порождено им»[166].

    Несомненный факт, который констатирует А. Монтефиоре, если вдуматься, есть нечто весьма удивительное. Он означает или столь кардинальное различие культур, что фундаментальнейший механизм регуляции поведения – а именно так в западном мире трактуется мораль – в других культурах вообще отсутствует как нечто цельное, или, что термин «мораль» как базовый концепт западной этики, на самом деле, есть один из «идолов площади» (в терминологии Ф. Бэкона), то есть неправильно образованных понятий, которые лишь уводят от истины. Причем или – не исключающее. Попытаемся в какой-то мере разобраться в этой ситуации.

    Сегодня почти общепризнанным стало понимание того, что фундаментальной ошибкой трактовки морали в истории западной философии является ее крайняя рационализация. Справедливая критика рационалистической этики высказывается и в работах ряда ведущих современных российских авторов, особенно А.А. Гусейнова, который, в частности, обращается в этом контексте к проблеме так называемого обоснования морали, то есть попытки логического ответа на вопрос о том, почему и какие моральные нормы следует выполнять. «Обоснование морали, пишет он, — традиционная, к тому же центральная, тема философской этики»[167]. При этом «обоснование — сугубо рациональная процедура. Уже в самом вопросе неявно заложена мысль, что мораль обязана оправдаться перед разумом, получить от него как бы вид на жительство. Тем самым разум оказывается в царском кресле еще до того, как доказаны его права на трон»[168]. Между тем, «мораль укоренена не в разуме, или, по крайней мере, не только в разуме». Она имеет «иную природу, иной источник, чем познающий разум»[169].

    Согласно этому высококомпетентному автору, следует «принять мораль как атрибутивное свойство человека, как изначальную основу человеческой идентичности, которая для своего существования не должна получать санкцию познающего (чуть было не написал «надзирающего») разума»[170]. Именно эта попытка всепроникающей интервенции разума в мораль, его метастазы, стремящиеся прорасти едва ли не в каждую клеточку нравственных отношений, привели к трансформации понимания (и, соответственно, понятия) морали, а отчасти и ее самой, поскольку, как точно замечает А. Гусейнов: «Этика, будучи знанием о морали и в качестве знания о ней, является также частью (моментом) самой морали»[171]. Сегодня несамодостаточность познающего разума как базового регулятора человеческого поведения, в том числе якобы образующего фундамент морали – достаточно банальная истина социогуманитарного знания, которой сопротивляются только «идолопоклонники разума[172]». Но если мораль имеет «иную природу, иной источник…», то каков же он?

    1.5.2. О сущности моральной регуляции и роли права в ее становлении

    § 14

    Почти все этические учения,  даже ультрарационалистические, предполагают провозглашение добра в качестве конституирующей (или одной из конституирующих) моральной ценности. «Мораль, согласно общепринятому пониманию, — это представления людей о добре и зле»[173]; «Главное в морали — это представления о добре и зле»[174]. Это достаточный резон, чтобы начать разговор о морали с понятия добра.

    Из всего многообразия контекстов употребления этого понятия выберем наиболее простой. Что означает, что я добр к какому-то человеку? Добро в таком самом конкретном значении есть мое бескорыстное стремление к тому, чтобы ему было хорошо. Это стремление действенное, означающее мою готовность прийти на помощь, если надо. Но что может лежать в основе такого стремления, если за ним не стоит прагматическая выгода? Ответ на этот вопрос давно дал А. Шопенгауэр, которому и предоставим слово:

    «Когда… [некто] совсем не стремится ни к чему иному, кроме как к тому, чтобы этот другой не потерпел ущерба или даже получил помощь, поддержку и облегчение. Только эта цель налагает на поступок или воздержание от него печать моральной ценности, которая поэтому основана исключительно на том, что поступок совершается или не совершается просто на пользу и во благо другому лицу… Очевидно, это возможно лишь благодаря тому, что этот другой становится последнею целью моей воли, совершенно такою же, как в других случаях бываю я сам; благодаря тому, следовательно, что я совершенно непосредственно желаю его блага и не желаю его зла, столь же непосредственно, как в других случаях только своего собственного. А это необходимо предполагает, что я прямо вместе с ним страдаю при его горе как таковом, чувствую его горе, как иначе только свое, и потому непосредственно хочу его блага, как иначе только своего. Но это требует, чтобы я каким-нибудь образом отождествился с ним, т. е. чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась та полнейшая разница между мною и всяким другим… Разобранный здесь процесс не вымышлен и не схвачен из воздуха, а есть процесс действительный, даже вовсе не редкий: это повседневный феномен сострадания, т. е. совершенно непосредственного, независимого от всяких иных соображений участия прежде всего в страдании другого, а через это в предотвращении или прекращении этого страдания… Лишь поскольку данный поступок берет начало в этом источнике, имеет он моральную ценность, а всякое действие, обусловленное какими-либо другими мотивами, лишено ее. Коль скоро возбуждается это сострадание, благо и зло другого становится непосредственно близким моему сердцу, совершенно так же, хотя и не всегда в равной степени, как в других случаях единственно мое собственное: стало быть, теперь разница между им и мною уже не абсолютна. Во всяком случае, процесс этот достоин удивления, даже полон тайны. Это поистине великое таинство этики, ее первофеномен…»[175].

    Поскольку никакого другого убедительного ответа на вопрос о том, откуда возникает бескорыстное стремление делать добро другому, без которого о морали говорить не приходится, в этической литературе не существует, мы приходим к выводу, что в основании морали лежит сопереживание[176].

    Способность сопереживания исходно возникает у высокоразвитых животных, чье поведение формируется в значительной степени после рождения. Пока особь не научится жить самостоятельно, сопереживание работает как механизм, обеспечивающий ей родительскую опеку и защиту. Дальнейшая животная эволюция расширяет функции сопереживания. В постприродном мире, как мы видели, оно значительно усиливается и играет огромную роль в обеспечении самого существования атомарной группы. Но это, конечно, не означает, что в постприродном, и тем более в животном, мире есть мораль.

    Акцентируемые в западной этике нравственное размышление и основывающийся на нем свободный выбор поступка неверно абсолютизировать и сводить к ним моральную регуляцию. Однако их атрибутивность морали неоспорима.

    Нравственное размышление, непосредственно предшествующее моральному действию или относительно отвлеченное, может включать в себя определение места некоторой ситуации в нормативном пространстве, сопоставление оценок ситуации в свете различных систем моральных норм, оценку отдельных норм и их систем в свете ценностных абсолютов, корректировку норм, моральных категорий и т.д[177]. Одна из существенных характеристик нравственного размышления заключается в том, что оно носит по преимуществу нормативный характер и представляет собой соотнесение нормативных высказываний с фактическими или с другими нормативными. Однако существовали ли в доправовой период нормативные высказывания?

    Как отмечает Ф. Хайек, «Человек, безусловно, не знает всех правил, которые управляют его действиями, в том смысле, что он не способен выразить их словами»[178]. В этом, действительно, невозможно усомниться: неграмотный человек строит свою речь в соответствии со сложнейшими правилами грамматики, о самом существовании которых он не имеет ни малейшего представления. По мнению Хайека, «в примитивном обществе вряд ли в меньшей степени, чем в животных сообществах, структура социальной жизни определяется правилами поведения, которые проявляют себя только в фактическом соблюдении. И лишь когда несогласие между индивидуальными умами достигает значительной степени, возникает необходимость выразить эти правила в такой форме, чтобы их можно было сообщать, преподавать, корректировать отклоняющееся поведение и договариваться при расхождении мнений о надлежащем поведении. Несмотря на то, что в истории, безусловно, не было такого периода, когда человек жил, не имея законов, которым он подчинялся, но на протяжении сотен тысяч лет он жил без законов, которые он «знал» — в том смысле, что был способен их сформулировать»[179].

    Если в постприродный период, как мы видели, регуляция поведения осуществлялась через механизм эмоций, группа представляла собой сущностное единство, возможные внутригрупповые конфликты были не более чем ситуативными, то никакой рефлексии над правилами поведения не требовалось и, следовательно, необходимости в их вербализации не возникало. Более того, нормативное высказывание имеет специфическую и достаточно сложную логико-лингвистическую структуру, которая могла сформироваться только в длительном процессе становления в рамках таких социальных процедур, которые ее требовали и  создавали соответствующий мощный вектор логико-лингвистической эволюции, осуществляющий селекцию логических новаций и вербальных форм их фиксации, позволяющих формулировать и устанавливать деонтическую модальность. Поскольку в постприродном мире такой вектор отсутствовал, можно с полной уверенностью считать, что сами нормативные высказывания сформировались только в ходе развития (даже не становления) права.

    Нравственное размышление, разумеется, в целом протекает по общим законам логики – иначе по отношению к нему применение термина размышление было бы некорректно. Соответственно, через него рациональная регуляция поведения проникает и в мораль. Поскольку,  как мы видели ранее, рациональная регуляция предполагает и способность выбора, и поскольку обе эти способности формируются в процессе становления права, то историко-генетическое и функциональное отношение между правом и моралью выглядит совсем не так, как это принято считать.

    Из сказанного не следует ни то, что право является первичным по отношению к морали, ни то, что мораль вбирает в себя право. Сопереживательная регуляция возникла задолго до юридической. Именно преодолением ее ограниченности стало право. Сформировавшиеся в рамках становления права рациональная регуляция поведения и способность выбора, которые homo juridicus перенес в систему сопереживательной регуляции, вывели последнюю на уровень морали. То есть не право как целостный регулятор, а элементы, хотя и возникшие в его рамках, но достаточно автономные, чтобы они могли войти и в другие регулятивные системы, конституировали мораль на основе базовой и сущностной для нее сопереживательной регуляции.

    Нравственное размышление как элемент системы моральной регуляции поведения обладает кардинальной спецификой в сравнении с юридическим. Точно фиксируя эту специфику, Шопенгауэр пишет: «При этом сострадание всегда остается наготове выступить и поэтому, если когда-либо в единичных случаях принятое нами правило справедливости[180] начинает колебаться, то для поддержки его и для оживления справедливых намерений ни один мотив (оставляя в стороне эгоистические) не действует так сильно, как почерпнутый из самого первоисточника, из сострадания»[181]. Сопереживание – своего рода критерий истины нравственных размышлений. «Если моя душа восприимчива до этой степени к состраданию, то последнее удержит меня, где и когда я для достижения своих целей захотел бы воспользоваться в виде средства чужим страданием»[182]. По отношению к нравственной сфере оно выступает как первоначало в близком к милетскому смысле слова. И дело не только в том, что «сострадание всегда наготове», но и в том, что нравственные нормы и нравственные категории суть сконцентрированный опыт сопереживательного поведения, который они несут в себе в снятом и свернутом виде. Таким образом, нравственное размышление синтезирует в себе рациональный и сопереживательный компоненты.

    Наличие в моральной регуляции атрибутивного сопереживательного компонента коренным образом разделяет право и мораль. Право – чисто социальный регулятор. Мораль – регулятор социально-антропологический. Поэтому субъектами права могут выступать любые социальные субъекты, в том числе и нефизические лица, тогда как субъектами нравственного отношения и нравственного поведения – только люди.

    Не менее существенной является также и в значительной мере обусловленная сопереживательным основанием морали специфика морального выбора. Эта специфика неразрывно связана с еще одним ее важнейшим и обычно игнорируемым или не понимаемым свойством – тем, что мораль регулирует отношения только в кругу своих. Самое страшное моральное преступление – предательство. Но предать можно только своего, чужого предать невозможно по определению. Аналогичным образом, мораль осуждает, например, ложь: нельзя не вообще лгать, а лгать своим. Ложь чужим может не только не осуждаться, но и одобряться моралью, особенно если она работает на пользу своим. Штирлица, искусно лгавшего всему его окружению, мы не осуждаем, поскольку это окружение нам враждебно. Эта ограниченность морали кругом своих имеет и иной, но тоже весьма важный аспект: Мораль не действует на чужого – именно потому, что чужой не сопереживает: «Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы…»

    Кто такие свои? С точки зрения охвата круг своих тождествен кругу тех, кому мы сопереживаем. С точки зрения формирования этих кругов, здесь есть двусторонняя зависимость. Если самоидентификация вписывает нас в общность, члены которой тем самым оказываются для нас своими, то при определенных обстоятельствах независимо от нашей воли у нас возникает сопереживание по отношению любому входящему в эту группу, например, в случае угрозы его жизни или здоровью. В то же время, если в силу тех или иных обстоятельств сопереживание возникло по отношению к кому-то, кто ранее не входил в круг своих, он стал своим человеку, у которого возникло это чувство. Со-переживание, то есть совместное переживание, и есть та связь, которая поддерживает единство множества индивидов, являющихся по отношению друг к другу своими. Принятие кого-либо как своего и означает распространение на него презумпции сопереживания, а возникновение сопереживания по отношению к кому-либо, в свою очередь, означает его включение в число своих.

    Рационалистская интерпретация морали, игнорирующая ее сопереживательную основу, не позволяет правильно осмыслить границы нравственной регуляции в смысле круга субъектов, отношения между которыми она может или не может регулировать. «Воинствующий рационализм» адресуется автономной разумной воле индивидуального субъекта, видя в ней персонификацию универсального разума. При этом даже если он соотносит этого субъекта с другими субъектами (что бывает не всегда), они оказываются такими же персонификациями. В рамках логики абсолютного этического рационализма люди тождественны, и нет даже инструментария их дифференциации. Поэтому рационалистическая этика имманентно содержит претензию на всечеловечность (что, помимо всего прочего, несет опасность порождения насилия).

    Не запрещено дискутировать, возможна ли единая охватывающая всех людей мораль, надо ли к ней стремиться и т.п. Однако фактом является, что реальные нравственные системы работают по-другому. Поэтому если не перепрыгивать на позицию морализаторства, а оставаться в рамках  исследования реально работающих регулятивных механизмов и рассматривать мораль в качестве такового, то рационалистическая интерпретация морали оказывается совершенно неадекватной и препятствует пониманию других этических проблем, в частности – характера морально выбора.

    В развитых обществах у каждого человека есть не один круг своих, а несколько. Системы моральных норм у разных своих могут существенно различаться. В таком случае моральный выбор – это выбор не просто системы норм, но и тех, кто тебе более свои. Это обстоятельство делает моральный выбор несопоставимо более трудным в сравнении с другими актами выбора.

    Непонимание специфики морального выбора имеет много негативных последствий, в том числе вполне практических. В качестве примера можно привести проблемы, возникшие в России в связи с введением судов присяжных. Человеческий индивид не является отдельно субъектом юридическим и отдельно моральным. Присяжный, принимая решение, руководствуется не только правом, но и моралью. А мораль предполагает определение круга своих. В тех обществах, где характер самоидентификации жестко вписывает индивида в некоторую группу, ярко выражено отграниченную от других, морально-сопереживательная регуляция подминает правовую, и присяжному становится безразлична юридическая сторона вопроса. «Застарелый конфликт между племенной моралью и универсальными требованиями справедливости на протяжении всей истории проявлялся в виде повторяющихся столкновений между чувствами преданности и справедливости. И поныне преданность таким особым группам, как классы или профессии, а также клан, нация, раса или религиозные сообщества, является величайшим препятствием для универсального применения правил справедливого поведения»[183]. Когда подсудимый свой, а потерпевший чужой, – присяжный примет решение в пользу подсудимого. Когда подсудимый чужой, а потерпевший свой, – он примет решение против подсудимого. Если ситуация такова, что работает «самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с дру­ги­ми в та­кой сте­пе­ни, как буд­то дру­гие со­став­ля­ют часть его са­мо­го»[184], то  на самом деле, здесь нарушается фундаментальнейший принцип современного процессуального права: nemo judex in propria causa[185].

    Сказанное совершенно не означает, что мы против судов присяжных. Однако этот суд может быть юридическим орудием вершения справедливости лишь в развитом гражданском обществе, где «принадлежность к особым группам есть дело добровольное»[186]. В современных российских дискуссиях относительно судов присяжных отсутствует один из фундаментальных аргументов, что обусловлено теоретической ошибкой частичного смешения морали и права, непонимания природы их радикального различия и, соответственно, неадекватного проведения демаркационной линии.

    1.6. Право, собственность, экономика

    § 15

    Рассмотрение вопроса о соотношении права, собственности и экономики целесообразно начать с фрагментов из знаменитого текста К. Маркса «К критике политической экономии. Предисловие».

    «Моим специальным предметом была юриспруденция, которую, однако, я изучал лишь как подчиненную дисциплину наряду с философией и историей[187]».

    «Мои исследования привели меня к тому результату, что правовые отношения, так же точно как и формы государства, не могут быть поняты ни из самих себя, ни из так называемого общего развития человеческого духа, что, наоборот, они коренятся в материальных жизненных отношениях, совокупность которых Гегель, по примеру английских и французских писателей XVIII века, называет «гражданским обществом», и что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии…Общий результат, к которому я пришел и который послужил затем руководящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может быть кратко сформулирован следующим образом. В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания… На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является лишь юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»[188].

    Понятно, что в СССР взгляды Маркса на соотношение экономики и права стали официальной, «единственно верной» точкой зрения и с незначительными нюансами воспроизводились во всех касающихся этой темы текстах: «Право является в первую очередь юридическим выра­жением  производственных отношений»[189]; «Зачатки юридического упрочения господствующего способа производства из области фактических имущественных (вещных) отношений, где нет еще собственно права, превра­щаются в наличное бытие права и разворачиваются в целую юридическую надстройку над экономическим базисом»[190]; категория надстройки «раскрывает местоположение правовых явлений прежде всего в отношении экономического базиса»[191]; «государство и право определяются бази­сом, как и все прочие надстроечные явле­ния»[192] и т.д.

    Как и во многих других случаях, современная социальная наука, в том числе юридическая, продолжает воспроизводить прежние позиции: «Юридическая (правовая) надстройка — это совокуп­ность всех правовых явлений, определяемых, в конечном счете, экономическим базисом общества»[193]; «Категория надстройки «раскрывает местоположение правовых явлений прежде всего в отношении экономического базиса… Иными словами… правовая надстройка как философская категория показывает, что первично и что вторично»[194]… Само понятие правовой (юридической) надстройки, содержащее идею вторичности права по отношению к экономике, остается универсальным в российской юриспруденции.

    Сохранившиеся догматы о характере отношения экономики и права кратко сводятся к следующему: экономика первична, право вторично, над экономическим базисом возвышается юридическая надстройка; собственность есть нечто объективное, получающее в праве свою юридическую оболочку.

    Между тем, осмысление того обстоятельства, что право возникает одновременно с обществом, уже само по себе ставит под сомнение его вторичность, тем более с учетом того, что правогенез, как мы видели, является решающим фактором в становлении общества. При этом анализ механизмов правогенеза не показывает никакого влияния на него каких-либо отношений или процессов, которые можно было бы обозначить терминами «собственность» или «экономика».

    Для того чтобы прояснить действительное отношение между правом и экономикой, обратимся к ключевому для данного вопроса понятию собственности. Что означает утверждение какого-либо лица, что некое x есть его собственность? Проще говоря, если кто-то говорит другому (другим) «это мое», что он хочет этим сказать? Едва ли это сложный вопрос. Когда я говорю «моё», я тем самым говорю «не твоё» (его, их и т.п.). Если все прочие субъекты признают это, значит, оно действительно моё. Собственность – это признаваемое другими право субъекта на что-либо, в принципе отчуждаемое[195]. В основе отношения собственности, таким образом, лежит договор признания, который может как фиксироваться, так и не фиксироваться специально, но фактически существовать. Если отношения между людьми по поводу вещей устанавливаются посредством силы, института собственности не существует. Если люди взаимно признают некие отчуждаемые сущности за другими лицами, то есть де-факто существует договор признания, то институт собственности существует. В этих условиях посягательство на чужую вещь есть правонарушение. Собственность, следовательно, – это правовое отношение, одна из его разновидностей. Никаких отношений собственности вне права нет.

    Одним из серьезных препятствий пониманию правовой природы отношений собственности опять-таки является легизм или юридический этатизм. Поскольку не вызывает сомнений, что институт собственности возникает раньше государства, то признание собственности правоотношением разрушает базовый постулат этатизма о создании права государством.

    Важно отметить также ошибочность распространенного в марксизме неразрывного или почти неразрывного соединения собственности с производством. Сама суть отношений собственности никак с производством не связана. Вовлечен ли некоторый объект в производственный процесс, произведен он, или найден, или захвачен в качестве трофея – не имеет значения для признания его в качестве собственности. Отношения собственности ни обязательно, ни в своей сущности не являются производственными отношениями. Скажем, межгрупповой дарообмен в архаических обществах, будучи проявлением отношений собственности, был – во всяком случае, в его основном содержании – не производственным отношением, как мы видели, а символом взаимного признания группами друг друга, фактором формирования и поддержания т.н. замиренной среды. Вопрос же о том, где и как происходят встреча, пересечение и взаимопроникновение института собственности и сферы производства, требует специального рассмотрения.

    Как всем известно, существует экономическая наука, исследующая процессы ценообразования, движения капитала и т.п. Эта наука формулирует законы, описывающие объективное течение экономических процессов. Везде ли работают эти законы? Разумеется, нет. Они действуют только там и в той мере, где и в какой мере есть право собственности. Там, где нет права собственности, нет экономики. В волчьей стае нет экономики, как нет и права собственности. Там, где сильный (включая феодала, «правоохранителя», чиновника и т.п. или сам институт государства) может отнять у слабого все, что захочет, нет экономики. В обществах, где нет экономики, процесс социального воспроизводства, в том числе и материального производства, регулируется внеэкономическими средствами. Экономика есть система производства и движения социальных благ на основе института собственности.

    Следует заметить, что сказанное относительно собственности вовсе не означает отрицания ее объективности и объективности экономических отношений. Закон всемирного тяготения работает только там, где есть тела, обладающие массой. Он не регулирует, например, изменения электромагнитного поля. Биологические законы действуют только в мире живого и не работают за его пределами. Любой закон выступает в качестве регулятора при определенных условиях. Для экономических законов таким условием  является наличие права собственности. Правовая ткань, среда, инфраструктура общества являются основой (базисом, если угодно) самого существования экономики, а никак не наоборот, как это было (и во многом остается) принято считать в отечественной социальной науке.

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

    ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СУЩНОСТЬ ГОСУДАРСТВА

    • 2.1. О понятии государства   § 16

    Известно, что одним из самых глубоких проявлений развития науки является эволюция ее языка. Некогда общепринятые, центральные категории оттесняются на периферию, а затем вообще уходят из исследовательского обращения. Нельзя исключить, что в некоторой перспективе нечто похожее ждет и понятие государства. Во всяком случае, такое мнение высказывает крупнейший авторитет в юридической антропологии Н. Рулан: «…понятие государства… слишком расплывчато…. Современная политическая антропология достаточно часто доказывает, что вместо различия «государственных» и «безгосударственных» обществ гораздо оправданнее изучать широкий спектр – от сегментарных обществ, чья регуляция основана на более или менее устойчивом равновесии между составляющими его группами, до современных обществ, обладающих специализированным и централизованным управленческим аппаратом»[196].

    Продолжим давнюю мысль английского философа XVII века Ф. Бэкона о том, что слова, образованные на основе обобщения по несущественным признакам, уводят от истины. Можно назвать летящим и брошенный окурок, и парящего орла, но очевидно, что понятие «летящие» не может быть научной категорией. Если фундаментально различные предметы обозначаются одним словом, то окажется ложным едва ли не любое суждение, в котором этому слову, выступающему субъектом, мы припишем существенно значимый предикат. Между тем, в современных текстах термином «государство» обозначают и, например, полпотовскую машину смерти[197], и подконтрольные населению наемные агентства по обеспечению безопасности общества, скажем, в некоторых европейских странах.

    Тем не менее, перспектива расставания социальной науки с понятием государства представляется удаленной. Сегодня оно укоренено и в научной, и в политической литературе, через него маркированы многие важные проблемы социального познания. Соответственно, обсуждая эти проблемы, избежать категории государства нельзя. Следует лишь принять наиболее корректное употребление на основе выявления наиболее существенных общих свойств тех систем, за которыми закрепилось это наименование.

    В советской доктрине, сохраняющей серьезное влияние и в современной российской социальной науке, понимание государства опиралось на ключевые формулы Маркса, Энгельса и Ленина. Приведем некоторые из них:

    Государство есть «организованная сила одного класса для удержания в подчинении других классов»[198].

    «Государство есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим»[199]

    «Государство есть машина для угнетения одного класса другим, машина, чтобы держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы»[200].

    Пониманию государства, опирающемуся на приведенные и подобные многочисленные высказывания этих авторов и выраженному в десятках если не сотнях сходных определений, противостоят, по крайней мере, три позиции: а) иногда само государство и есть привилегированный слой (тогда такие определения тавтологичны); б) государство обеспечивает баланс интересов различных социальных слоев; в) государство выражает, прежде всего, интересы всего общества. Таким образом, здесь имеется предмет теоретической дискуссии, итог которой не может предвосхищаться определением.

    В постсоветский период, постепенно вытесняя марксистское, наиболее распространенным в российском обществознании становится понимание государства, предложенное, может быть, крупнейшим социальным мыслителем конца XIX – начала XX века Максом Вебером: «Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области… претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия»[201].

    Мы полагаем, однако, что признак легитимности должен быть исключен из определения, поскольку нет иной, кроме государства, категории для обозначения, например, сталинского маховика репрессий в период коллективизации или для уже упомянутой полпотовской машины смерти, легитимность которых, мягко говоря, сомнительна. Легитимность означает признание. Вряд ли уничтожавшиеся Сталиным или Пол Потом миллионы людей признавали право на свое уничтожение за соответствующими государствами. Критикуя определение Вебера, Энтони де Ясаи — один из самых оригинальных политических философов современной Европы – отмечает: «Уязвимым аспектом этого знаменитого определения является порочный круг, содержащийся в используемой в нем идее легитимности. Для легитимности применения физического насилия государством нет фундаментальных и логически предшествующих ей причин кроме той, что оно уже захватило монополию на него и тем самым превратилось в государство в собственном смысле слова»[202]. Государство может обретать легитимность, а может и утрачивать ее, не переставая при этом быть государством. Кроме того, надо иметь в виду, что легитимность может существенно варьировать по степени, тогда как существование или не существование государства – при всем том, что есть пограничные состояния – есть нечто, гораздо более определенное, дискретное.

    Что касается монополии на насилие, она действительно присутствует, скажем, в национальных государствах, сформировавшихся в Европе в преддверии Нового времени. Однако совершенно иначе обстояло дело, например, в раннем государстве, описывая которое Классен говорит: «Едва ли правитель когда-либо вмешивался в ссоры или проблемы своих подданных. Возмещение ущерба лежало на потерпевшей стороне. Только когда на кону были интересы правителя, государственная организация реагировала»[203]. Раннее государство – далеко не единственный пример отсутствия монополии насилия. Не состоявший на службе русский барин несомненно, мог в весьма широких пределах использовать в своем поместье силовое принуждение, и центральная власть не имела ничего против. Что касается современности, то общеизвестно существование институтов телохранителей, вооруженных охранные структур частных фирм и т.п. Государство, таким образом, вполне может допускать даже институциональное принуждение со стороны некоторых других социальных субъектов, однако, лишь в безопасных для себя пределах, а в случае необходимости имеет достаточный ресурс для их подчинения.

    Исключив признаки легитимности и монополизации насилия, свое определение предложил недавно ушедший из жизни выдающийся американский исторический социолог Ч. Тилли: «Мы определяем государства как организации, осуществляющие принуждение (организации принуждения), отличные от домохозяйств и родственных групп и имеющие несомненное преимущество сравнительно со всеми другими образованиями на определенной территории»[204]. Это определение, однако, сохраняет привязку государства к территории (существенную и для Вебера). Между тем, необходимо отметить, что при определении социального феномена вряд ли логически корректно включать в дефиниенс[205] физические признаки. Абстрактно-логическая нечеткость всегда мстит и, так или иначе, проявляется в содержательных вопросах. В данном случае можно указать, например, на то, что включение признака территориальности в определение заведомо ставит крест на обсуждении проблемы возможности кочевого государства. Даже если территориальность имманентна государству, данный тезис, как и в предыдущем случае, следует убедительно аргументировать, а не постулировать.

    Развернутое, но очищенное от налипших на понятие государства необязательных признаков, дает Э. де Ясаи: «Государство — это организация в обществе, которая может налагать санкции без риска столкнуться с отказом подчиниться им и может отменять санкции, наложенные другими. Существуют санкции, которые, в силу своей неуместности или тяжести, рискуют спровоцировать попытки оспорить их или требуют поддержки более сильной организации. Гарантированно не могут быть оспорены только санкции государства ввиду отсутствия более сильной стороны, способной налагать санкции»[206].

    Мы не видим каких-либо недостатков в этой формулировке. Однако было бы неправильно обойти определения, формулируемые в рамках теории т.н. раннего государства, в целом общепризнанной в политической антропологии, основоположником которой считается Х. Дж. М. Классен. В работе The early state, где представлены главные моменты этой концепции, раннее государство определяется как «централизованная социополитическая организация для регулирования социальных отношений в сложном стратифицированном обществе, разделенном, по крайней мере, на два основных страта, или образовавшихся социальных класса, – на управителей и управляемых,  чьи отношения характеризуются политическим господством первых и данническими обязательствами вторых, легитимизированными общей идеологией, основной принцип которой составляет взаимный обмен услугами[207]». Как видим, в этом определении отсутствует признак силового принуждения, упоминаемый всеми рассмотренными выше авторами, от Маркса до Ясаи, и без которого мы привычно государство не мыслим. Другой известный политантрополог, Э. Саутхолл, идет еще дальше и вводит понятие сегментарного государства, которое даже Классен еще государством не считает[208].

    Для того, чтобы аргументировано высказать отношение к предложению исключить из определения государства признак силового принуждения, необходимо иметь в виду следующее. Сегодня понятие государства, в любой его трактовке, не исчерпывает всего объема систем, обладающих институционально организованной централизованной общесоциальной властью. Социальная антропология второй половины прошлого столетия открыла ранее неизвестную науке форму социально-политической организации – вождество (далее мы будем о нем говорить довольно подробно). Сегодня концепция вождества фактически является общепринятой. «Теория вождества, как пишет один из ведущих российских политантропологов Н.Н. Крадин, принадлежит к числу наиболее фундаментальных достижений западной политантропологии»[209].

    Системы централизованной социальной власти можно обоснованно классифицировать по-разному: территориальные и кочевые, родственные и неродственные, унитарные и сегментарные и т.д. Нет сомнения, что, по меньшей мере, одно из важнейших оснований – наличие или отсутствие поддерживающего власть института силового принуждения. Обретение такой поддержки создает принципиально новые отношения между властью, с одной стороны, и населением, идеологией, технологией, правом, с другой.

    М. Салинз, сопоставляя вождество и государство, пишет: «Мало, Камакау и другие хранители гавайских преданий привычно говорят о верховных вождях как о «королях». Но вся беда как раз в том, что они не были королями. Они по большому счету не порвали с народом в структурном отношении, так что нанести оскорбление этике родства они могли, только рискуя встретить массовое недовольство. И так как они не имели монополии на использование силы, было весьма вероятно, что общее недовольство обрушится как раз на их головы. В сравнительно-исторической перспективе, огромным недостатком гавайской организации была именно ее примитивность: она не была государством»[210]. Историк Л. С. Васильев, одним из первых познакомивший советскую (еще тогда) аудиторию с концепцией вождества, определял последнее как «промежуточную форму политической структуры, в которой уже есть централизованное управление и наследственная иерархия правителей и знати, существует социальное и имущественное неравенство, но ещё нет формального и тем более легализированного аппарата принуждения и насилия». Как пишет Н. Крадин, тот факт, что «правители вождеств не имели специализированного аппарата принуждения… по мнению многих антропологов, является самым важным отличием вождества от государства. Правитель вождества обладал лишь «консенсуальной властью», т. е. авторитетом. В государстве правительство может осуществлять санкции с помощью легитимизированного насилия»[211].

    Различие между системами централизованной власти, не располагающими аппаратом принуждения и системами, использующими такой аппарат, настолько существенно, что не может быть не зафиксировано категориально. Оппозиция «вождество – государство» как раз и фиксирует это различие. Государство начинается с добавления к прежним  механизмам обеспечения централизованной власти (а также довольно многочисленным другим, не рассматриваемым здесь) специализированного аппарата силового принуждения. Исходя из этого мы не считаем возможным согласиться с исключением признака силового принуждения из определения государства.

    С учетом всего сказанного мы определяем государство как институт, осуществляющий общесоциальную власть за счет силового превосходства над другими социальными субъектами. Соответственно, проблема государствогенеза – проблема первичного исторического становления такого института.

    • 2.2. Путь к государству
    • 2.2.1. Трансформация проблемы государствогенеза в
      связи с открытием вождества  § 17

    Видный советский историк-марксист М.Н. Покровский, критикуя «буржуазно-дворянскую историографию» в докладе на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г: заявил:  «История, писавшаяся этими господами, ничегоиного, кромеполитики, опрокинутойвпрошлое, непредставляет»[212]. Понятно, что именно созданная большевиками «история» является блестящей иллюстрацией этой формулы. Однако размышления о далеком прошлом даже искренних исследователей подвержены серьезному риску трансляции в былые времена собственного политического мировоззрения, особенно если эти  размышления вполне умозрительны или опираются на ограниченный фактический материал.

    Сказанное в полной мере относится и к проблеме государствогенеза. Так, из идеологии патернализма возникла ничем не подкрепленная патриархальная трактовка государствогенеза, согласно которой государство выросло из института семьи, а понимание сущности современного государства как договора граждан породило представления о его договорном происхождении. Примерно так же обстоит дело и с марксистскими представлениями о государстве. Поскольку Маркс и Энгельс видели в критикуемом ими буржуазном государстве, прежде всего, орудие угнетения пролетариев капиталистами, то согласно марксизму государство возникает вследствие имущественного классового расслоения с тем, чтобы защищать частную собственность экономически господствующего класса, подавляя эксплуатируемую массу. Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» активно использует работу Моргана «Древнее общество», заложившую основы социальной и культурной антропологии. Однако с позиций науки сегодняшнего дня признано, что сам Морган односторонне интерпретировал полученные им факты, а Энгельс еще значительно усилил односторонность этой интерпретации под углом зрения собственной идеологической позиции. К сожалению, в российском обществознании, особенно в учебной литературе, марксистская концепция до сих пор часто излагается как истина. Как ни печально, многие авторы продолжают воспроизводить конструкцию  150-летней давности (безусловно, достойную для своего времени), не давая себе труда ознакомиться с современными исследованиями в этой области.

    Ключевые факты, опровергающие марксистскую концепцию государствогенеза, состоят в том, что «сложная иерархическая организация власти возникла задолго до появления частной собственности. Изучая особенности политогенеза у самых различных народов Европы, Азии, Африки и Америки, целый ряд как отечественных, так и зарубежных историков и антропологов в период I960-1970-х годов пришел к мнению, что в ранних государствах частной собственности еще не существовало и только с формированием зрелых форм доиндустриальных обществ появляется институт частной собственности (А.И. Неусыхин, А.Я. Гуревич, Э. Сервис, A.M. Хазанов, X. Классен, П. Скальник, Л.С. Васильев, В.П. Илюшечкин и др.)»[213].

    Пожалуй, первой концепцией, не носившей явно идеологического характера и опиравшейся на обширный фактический материал, стала т.н. «гидравлическая гипотеза» Карла Виттфогеля, который объясняет возникновение государства необходимостью строительства гигантских ирригационных сооружений в аграрных районах[214]. Однако и эта гипотеза впоследствии не получила подтверждение. «Археологические данные показывают, что по крайней мере в трех районах, которые Виттфогель приводит в качестве иллюстрации своей «гидравлической гипотезы»: Месопотамии, Китае и Мексике, — разви­тое государство появилось задолго до широкомасштабной ирригации. Таким образом, ирригация не была причиной появления государства и не играла той роли, которую приписывал ей Виттфогель»[215].

    В 1960 году один из крупнейших современных антропологов Маршал Салинз написал: «В рамках первобытного уровня наименее продвинутыми являются несегментированные (ни на что кроме семей) акефальные[216] – и, как правило, доземледельческие – бэнды. Более высокоразвитыми являются земледельческие и скотоводческие племена, сегментированные на кланы, линиджи и т.п., также не имеющее сильных вождей. Выше таких эгалитарных племен, основываясь на более высокой продуктивности, находятся вождества с внутренней дифференциацией статусов и развитым институтом вождя (chieftainship). Аналогично, внутри уровня цивилизации мы можем разделить архаическую форму, характеризующуюся этническим разнообразием и недостаточной интегрированностью сельского, крестьянского сектора, от более высоко развитого, более территориально и культурно интегрированного национального государства с его индустриальной технологией»[217]. А двумя годами позже вышла книга еще одного виднейшего современного антрополога Элмана Сервиса «Первобытная социальная организация»[218]. «В своей влиятельной небольшой книге “Первобытная социальная организация” – пишет Р. Карнейро – Сервис открыто предложил эволюционную последовательность социально-политических форм, которая включала локальную группу, племя, вождество и государство[219]. И среди этих четырех форм вождество, безусловно, было самым интригующим»[220]. Именно в этой работе были заложены основы теории вождества, важнейшие идеи которой получили широчайшее признание сначала среди антропологов, практически параллельно – среди археологов, а затем и во всей социальной науке.

    Проблеме вождества сегодня посвящено огромное множество работ, в том числе общетеоретического и обзорного характера. Разумеется, часто авторы не только дополняют друг друга, но и дискутируют по существенным позициям. Однако ключевой момент, в свете которого становится понятной несостоятельность самой прежней постановки вопроса о государствогенезе, состоит в следующем. Все прежние учения о происхождении государства пытались непосредственно вывести его из эгалитарного общества, в котором отсутствует институционализированная система централизованной власти,  или, по крайней мере, обрисовать некий относительно континуальный переходный процесс от такого общества к государству. Между тем, возникшее задолго (по крайней мере, за несколько тысячелетий) до государства вождество представляет собой политически ранжированное общество, обладающее институционализированной системой централизованной власти[221].

    Согласно Сервису, Салинзу, Карнейро и многим другим, государственная организация формируется именно на основе вождеств. Правда, как отмечает Н.Н. Крадин, далеко не все исследователи вполне разделяют взгляды Сервиса. Во-первых, есть и другие перечни стадий социально-политической организации. Во-вторых, «некоторые авторы полагают, что формы политической организации архаических обществ были намного разнообразнее и уверенно можно говорить только о разделении на эгалитарные и иерархические общества. Наконец, немалая часть зарубежных исследователей вообще скептически относится к возможности создания универсальных типологий»[222].

    Вообще говоря, очень долго представления социальной науки о далеком прошлом были весьма туманными. Как для не умеющего считать человека всё, что больше двух, — много, так до сравнительно  недавних пор всё, что предшествовало государственно организованному социальному миру или выходило за его пределы, воспринималось как что-то просто примитивное, первобытное и т.п. Эти обозначения и сейчас в ходу. Между тем, имеющийся сегодня колоссальный массив исследований в культурной и социальной антропологии и в археологии открывает чрезвычайно пеструю, разнообразную картину форм социально-политической организации. Именно это многообразие и порождает упомянутую выше скептическую позицию. Однако скепсис здесь едва ли оправдан. В стремлении систематически представить мир до и негосударственных обществ следует иметь в виду ряд методологических соображений.

    Первое. Общество, как мы видели, начиналось с дуально-родовых объединений. Между дуально-родовыми обществами, с одной стороны, и вождествами (тем более, ранними государствами), с другой, есть много различий, носящих качественный характер. Эти различия когда-то появились, что обусловливает возможность и необходимость типологизации, в том числе эволюционной, до(не)государственного социального мира.

    Второе. Развитие обществ включало в себя эволюцию различных сторон человеческого бытия, связь между которыми совсем не обязательно носила жесткий характер[223]. Это значит, что качественно различные стадии социальной эволюции можно выделять по разным основаниям – например, по уровню техники, по наличию и степени социального расслоения, по наличию и степени централизации власти и т.п., – и совсем не обязательно эти стадии будут совпадать.

    Третье очень важное методологическое положение чрезвычайно ясно и развернуто сформулировал Л.Е. Гринин. Приведем достаточно обширную цитату: «Совершенно очевидно, что не все племена становились вождествами, и не все вождества — государствами, а лишь меньшинство. Однако неявно как бы полагается, что потенциально каждое из этих образований могло стать следующим на эволюционной лестнице, подобно тому, как каждая икринка может стать мальком, хотя фактически из сотен икринок в малек превращается едва одна. На самом деле, ситуация здесь совсем иная. Поскольку речь идет о переходе в качественно иную стадию, о появлении принципиально нового, можно смело утверждать, что лишь меньшинство и в принципе могло стать при реальных условиях более высокой формой. Фактически же подобным образом реализовывалось лишь меньшинство меньшинства политических единиц. Большинство же образований, достигших зрелости в пределах своей стадии, как правило, не в состоянии были перейти на новый прогрессивный этап или потому, что у них не было необходимых потенций, или потому, что существовали некие дефекты в их конструкции, или потому, что система была слишком жесткой, чтобы легко трансформироваться, или требовались такие условия, которые не возникали, или по другим причинам. Однако многие из этих образований отнюдь не застывали на месте, а развивались. Только их развитие было во многом не таким, как в направлении генеральной линии, описанной выше. В результате, пропустив удобный момент (или не дождавшись его), они превращались в своего рода «переростков», уже не походя, допустим, на «нормальные» вождества, но и не становясь государствами в нашем понимании, а лишь представляя определенные их аналоги по некоторым функциям. Здесь можно с поправкой на отличие социального от биологического говорить о законе необратимости эволюции. Поэтому таким «переросткам» уже часто было много труднее стать государством (вождеством и т.д.). Однако исследователи таких обществ сплошь и рядом их характеризуют не как параллельные генеральной линии явления, а как предшествующие государству (вождеству) стадии. Следовательно, и ряд моментов, нехарактерных (или необязательных) в принципе для развития по «генеральной линии» начинают считать, напротив, закономерной стадией на пути к новому качеству. И тем самым параллельные эволюционные процессы объявляются последовательными, а наши представления об исторических закономерностях искажаются».[224]

    Продолжим мысль Л.Е. Гринина. Что является более высоким уровнем развития живого, простейшие животные или высшие растения? Несомненно, последние. Однако с простейших животных начинается ветвь, выводящая на принципиально более высокий уровень, для растений недостижимый. В этом смысле возникновение и развитие животного мира есть магистральная ветвь эволюции живого. Аналогично, возможны не обладающие централизованной властью общества, которые по совокупности характеристик стоят выше простейших вождеств. Но именно путь становления и развития кефализации оказался магистральным и привел к формированию наиболее развитых обществ.

    Х.Дж.М. Классен, хотя и отмечает, что множеством авторов описаны альтернативные раннегосударственным иначе организованные общества, подчеркивает: «С самого начала государство было более силь­ным, чем все остальные, типом организации»[225]. «В процессе развития многих более или менее сложных типов социокультурной организации, по крайней мере, в некоторых случаях возникло раннее государство. Государство как тип организации оказалось наиболее жизнеспособным, и сегодня по всему миру это доминирующая форма политии»[226].

    В человеческом мире, в отличие от биологического, допускающего сосуществование различных ветвей, конкуренция более жестока. Как пишет М. Салинз, «существует тенденция к доминированию более высоких культурных форм над более низкими, к вытеснению первыми вторых»[227]. Аналогично тому, как homo sapiens некогда вытеснил всех надбиологических конкурентов, так и более совершенные формы социальной организации уничтожают менее конкурентоспособные. Процесс этот шел (и продолжается) двумя путями: уничтожением организационно более слабых обществ и трансформацией их организации в конкурентоспособную, кефализированную.

    Сегодня, как мы уже отмечали, известны два типа обществ, обладающих выраженной, устойчивой, институционально организованной централизованной властью: вождество и государственно организованное общество. Являются ли они эволюционными ступенями, или же государственно организованные общества появились независимо от вождеств?

    Еще раз обратимся к размышлениям Л.Е. Гринина. «Некоторые из этих «переростков»[228] сохраняют шанс вернуться на магистральную линию развития. Однако чтобы они стали «проходными», нужны уже совсем иные (во многом иные) условия, чем раньше.… И тем самым открывается как бы «запасной путь» (их может быть несколько) для отставших обществ. Но, во-первых, это уже совсем иной процесс… А во-вторых, большинство таких «переростков» все же ожидает историческая неудача и они не в состоянии сыграть активную роль в процессе политогенеза»[229].

    Ключевой вопрос состоит не в том, могли ли где-либо государства формироваться на основе не вождеств, а иных форм, а в том, происходил ли первичный государствогенез на основе вождеств, или независимо от них. Представляется, что первый вариант выглядит гораздо более убедительным. В его пользу говорят следующее.

    Конституирующие вождество и государственное общество способы институционализации власти принципиально различны. В вождестве это идеология (позднее мы вернемся к этому более подробно), в государственном обществе – силовое принуждение. Однако во всех устойчивых, и особенно в ранних, государственных обществах идеологическая основа власти присутствует в снятом виде. Силовое принуждение опирается на идеологию, и если идеологическое основание власти (та самая веберовская легитимность) утрачивается, то рушится и государство.

    Конечно, сегодня мы знаем массу примеров, когда государство в течение некоторого значимого времени сравнительно уверенно удерживает власть почти исключительно силой. Но для того, чтобы это стало возможным, институт государства должен был пройти очень долгую эволюцию и обрести огромную силу. Очевидно, что это было невозможно на стадии становления государственности.

    Приведенному рассуждению, кажется, можно противопоставить завоевательную концепцию государствогенеза примерно в таком варианте: мощная акефельная полития устойчиво подчиняет более слабых соседей, также акефальных, и становится для них государством. Однако фактически подтвержденных примеров такого рода неизвестно. И это неслучайно. Устойчивое подчинение одним обществом нескольких других возможно лишь при наличии в подчиняющем обществе централизованной власти. Более того, не может быть надежно, устойчиво подчинено общество, не имеющее внутренней системы централизованной власти. Для того, чтобы воля вышестоящего уровня выполнялась подчиненным обществом, она должна быть адресована некоему центру этого общества, способному обеспечить ее выполнение. Впоследствии мы еще вернемся к этим и другим аргументам в пользу провозглашенного тезиса.

    Итак, мы приходим к выводу, что первой формой кефализированного общества является вождество, и уже на его базе происходит становление государственно организованного общества. Соответственно, вместо старого вопроса о возникновении государства появляется, как минимум, два новых. Первый: когда, почему и как имел место переход к вождествам. Второй: когда, почему и как имел место переход от вождеств к государствам. Переходим к первому из этих вопросов. Поскольку вождества сформировались на базе  акефальных социокультурных систем, то есть систем, не имеющие институциональной общесоциальной власти, то именно к их рассмотрению  мы сейчас и должны обратиться.

    • 2.2.2.  Акефальные социокультурные системы
    • О многообразии акефальных социокультурных систем
    • § 18

    Несмотря на то, что мир акефальных социокультурных систем активно изучается, пока едва ли можно сказать, что наука может представить  целостную картину этого мира. В то же время здесь есть несомненные достижения, и, пожалуй, важнейшее из них состоит в том, что квалификация всех этих систем как «первобытных» совершенно несостоятельна. По мнению антропологов, «культуры современных охотников-собирателей, прошли со времен палеолита длинный путь исторического развития, и их нельзя рассматривать в качестве «живых ископаемых»»[230]; «Что же касается проблемы реконструкции «подлинно первобытных», то есть давно исчезнувших, форм социальной жизни, то представляется очевидным, что ни одна из изучавшихся этнографически охотничье-собирательских социальных систем не может быть спроецирована в глубокую древность»[231]. В науке пока не сложилась единая классификация таких систем, которые существенно отличаются друг от друга, причем по разным основаниям. Задачу рассказа об этом акефальном мире отчасти облегчает то, что нас он интересует лишь под углом зрения процесса формирования на его основе обществ, обладающих институционально организованной централизованной властью. При этом может показаться, что если сохранившиеся акефальные общества не похожи на древние, то для понимания первичного формирования вождеств их изучение бесполезно. Однако это не так. Именно многообразие современного акефального мира позволяет обнаружить не только различия, но и те характеристики, которые носят инвариантный характер.

    Мир акефальных социокультурных систем в популярной литературе обычно делят на две группы: к первой относятся те, которые ведут потребляющее хозяйство (охотники-собиратели), ко второй – производящее (земледельцы и скотоводы). В более строгих современных текстах подчеркивается, что в первую группу входят неспециализированные охотники-собиратели, в отличие от входящих во вторую специализирующихся на «различных формах интенсифицированного присвоения, которое развилось в особо благоприятных экологических условиях, позволявших поддерживать оседлый или полуоседлый образ жизни и создавать запасы пищи и других материальных ценностей. Неспециализированные же охотники и собиратели вели высоко подвижный образ жизни и не делали никаких запасов. Они быстро потребляли все, что добывали, и обходились минимумом орудий и утвари. В настоящее время их хозяйственные системы все чаще обозначаются предложенным британским социальным антропологом Дж.Вудберном термином «системы немедленного возврата»[232]. С точки зрения способов социальной организации именно наличие/отсутствие системы запасов имеет существенное значение – в силу того, что определенные механизмы использования запасов порождают принципиально новые социальные отношения, о которых далее пойдет речь. Именно с рассмотрения неспециализированных охотников-собирателей мы и начнем описание акефальных социокультурных систем.

    • Неспециализированные охотники-собиратели  § 19

    Прежде всего, следует сказать, что у части охотников-собирателей вообще нет того, что мы обычно называем обществами. Они просто не имеют сколь-нибудь устойчивых надсемейных групп. Все межсемейные объединения носят временный характер и иногда не имеют даже устойчивого ядра.

    Это очень важное открытие, опровергающее, казалось бы, несомненный тезис о социальности самой человеческой природы, если понимать его так, что всякий человек в норме принадлежит какому-либо обществу. Оказывается, люди могут быть организованными в общества, а могут и не быть. Значит, существование (как и несуществование) обществ должно иметь конкретные причины, а не вытекать из человеческой природы как таковой. Для нас это имеет значение, в частности, потому, что проблема общесоциальной власти, то есть власти, распространяющейся на все общество, есть только там, где общество существует.

    Логично думать, что люди объединяются в общества для более эффективной борьбы за ресурсы в случае их дефицита. Как пишет Н.Н. Крадин, «при низкой плотности населения степень развития конкуренции между отдельными индивидами и группами бывает относительно невысока. Однако когда численность населения возрастает и конкуренция за ресурсы увеличивается, усиливаются трения между отдельными индивидами и учащаются столкновения между группами»[233]. Защита или захват людьми ресурсов гораздо эффективнее в составе большой устойчивой сплоченной группы. Там же, где ресурсы в избытке, необходимости в таких объединениях нет.

    В большинстве случаев охотники-собиратели все же объединены в относительно стабильные группы, для обозначения которых антропологи чаще всего используют термин бэнд. При этом бэнды не являются жестко замкнутыми, наподобие постприродных групп. Напротив, обычно «Меньшие группы комбинируются в большие, и может формироваться несколько уровней такой инкорпорации. Большие появляются как социальные объединения меньших, интегрируемых персональными связями родства, клановости и браков»[234].

    Общества охотников-собирателей изредка бывают подлинно эгалитарными. Однако эта эгалитарность отнюдь не является естественной и автоматической, а обеспечивается специальными социальными техниками[235]. Однако обычно между членами группы есть статусные различия, в том числе ролевые. Например, есть лидер, представляющий группу во внешних взаимоотношениях, могут быть колдуны, знахари и т.п. Но в то же время никто не обладает властью как таковой. Даже лидер – не командует, а принимает решения на основе стремления к консенсусу, он не может никому приказать.

    Воспроизводство культуры и системы социальных отношений обеспечивается, прежде всего, идеологически, а именно, через соблюдение норм, за которыми стоят сверхъестественные существа, и они обязательно накажут в случае нарушения.

    В некоторых социокультурных системах охотников-собирателей имеет место неравенство не только личностных и ролевых, но и групповых статусов, наиболее развитое в системе т.н. возрастных классов в Австралии. Переход в более высокий класс осуществляется через процедуру инициации; связь с возрастом не носит жесткий характер. В известной мере между возрастными классами имеют место отношения власти-подчинения. Особо следует подчеркнуть, что НИКАКИХ имущественных различий между классами нет. Привилегированное положение базируется на монополизации социально значимой информации высшими классами и на дезинформации низших[236].

    Наряду со своего рода человеческими обменами, связанными с браками, между группами существует  система отношений дарообмена. «В целостном виде учение о дарообмене было сформулировано в работах французского антрополога и социолога Марселя Мосса (1872-1950) и впоследствии развито в трудах американских антропологов К. Поланьи, Дж. Далтона и М. Салинза»[237]. Дарообмен – это, прежде всего, именно межгрупповой процесс: «Субъектами обмена, как правило, выступают не отдельные индивиды, а коллективы или же такие индивиды, которые выражают интересы какой-либо группы (например, вожди), то есть как бы аккумулирующие в себе силу данной группы»[238].

    Система обмена подарками носит в рамках общества обязательный характер. «Клан, семья, компания, гость не вольны не просить гостеприимство, не принимать подар­ки, не торговать…»[239]; «Отказаться дать, пригласить, так же как и отказаться взять, тождественно объяв­лению войны; это значит отказаться от союза и объедине­ния»[240]. Фундаментальная функция обмена дарами та же, что у обмена людьми. Как пишет, анализируя работу Мосса, М. Салинз, «Дар — это союз, солидарность, общность, — короче говоря, мир… Дар — это примитивный путь достижения мира, мира, который в цивилизованном обществе обеспечивается Государством[241]».

    Дарообмен и человеческий обмен между группами тождественны не только функционально. В сознании, в идеологии рассматриваемых обществ обменная циркуляция людей и вещей чрезвычайно близки, между ними нет кардинальных различий, это некий единый круговорот. Салинз так резюмирует анализ Мосса: «Во взаимных предоставлениях (prestations) между кланами вещи в некотором смысле взаимодействуют как люди, а люди — как вещи»[242]. Сам Мосс пишет: «Связь по­средством вещей — это связь душ, так как вещь сама обла­дает душой, происходит от души. Отсюда следует, что по­дарить нечто кому-нибудь — это подарить нечто от своего «Я»[243]. И вещь, и человек, происходящие из одной группы и пребывающие в другой, представляют в ней душу своей родной группы.

    Обмен дарами, таким образом, принципиально отличен от рациональных торговых отношений. Его обоснование и регуляция носят мифологический характер. В то же время иррациональный по содержанию и способу действия миф обеспечивает вполне рациональный и справедливый характер обмена, гарантируя и наличие и эквивалентность «отдарка», ибо в противном случае неминуемо последует кара. Принципиально важно для понимания рассматриваемых обществ иметь в виду, что участниками обменных процессов выступают и боги, и сверхъестественные могущественные предки. Это они, предоставляя в обмен на жертвоприношения ответные «услуги», обеспечивают успешную охоту, благоприятную погоду и т.п.

    Общество как целое представляло собой единую материально-духовную субстанцию, объединяющую богов, предков, современников, и все, что им принадлежит, материально-духовную связь, причем прежде всего духовную, невидимую связь, осуществлявшуюся через различные материальные процессы. «Все уходит и приходит так, как если бы между кланами и индивидами, распределенными по рангам, полам и поколениям, происходил постоянный обмен духовного вещества, заклю­ченного в вещах и людях»[244].

    Следует обратить внимание на то, что, в отличие от досоциальных атомарных групп рассматриваемые общества неоднородны. Для первых есть свои-родные-люди и враги-чужие-нелюди. Для вторых все гораздо сложней. Здесь есть градации. С одной стороны – «совсем свои», начиная от членов семьи, ближайших родственников и далее по мере ослабления родства. С другой стороны – «совсем чужие = нелюди»: внешние по отношению к максимальной базовой группе, то есть обществу как целому.

    Отношения между «совсем своими», то есть самыми близкими, наиболее напоминают отношения в атомарной досоциальной группе (роде). Здесь крайне редко насилие и не бывает мести. Н. Рулан приводит доисламскую пословицу иорданских бедуинов: «Это мои родственники убили моего брата Омайана, и если я пущу свою стрелу, она попадет в меня»[245]. Нет здесь и юридического разбора конфликтов, поскольку, как мы видели выше, юридическое рассмотрение возникает как замена силовому мщению. Конфликты, если уж они возникают, носят здесь не социальный, а межиндивидуальный характер и разрешаются полюбовным примирением.

    В случае межгрупповых конфликтов имеют место некие судебные процедуры, часто при наличии посредников. Однако возмещение ущерба не происходит автоматически. Чем ближе группы, тем выше вероятность и тем проще добиться возмещения. Но чем дальше группы, тем в большей мере компенсация обеспечивается угрозой силой от потерпевших. При этом важно, что на их сторону встают родственники, тогда как у виновной группы нет надежного способа обеспечить поддержку.

    Между группами внутри общества могут существовать и длительная вражда, и военные столкновения. При этом первичные (минимальные) группы, входящие в одну вторичную, поддерживают друг друга, как и вторичные, входящие в одну третичную, и т.д. Вероятность примирения между первичными группами, входящими в одну вторичную выше, чем между двумя вторичными, и т.д. Непримиренные конфликты могут приводить к разделению максимальной базовой группы на два разных общества. «Если экологические условия позволяют, то можно разбежаться в разные стороны»[246].

    Возможность рассмотрения конфликтов по справедливости обусловлена взаимным признанием равенства членов общества в качестве людей. Это признание опирается на идеологическое обоснование, включающее в себя единство происхождения. Это конечное единство обусловливает объединение всего общества в случае военного столкновения с внешними контрагентами.

    Завершая рассказ об охотниках-собирателях, следует отметить, что в культурном отношении их социокультурные системы могут быть весьма сложны. В качестве иллюстрации можно указать, например, на наличие у австралийских охотников-собирателей групповой интеллектуальной собственности на продукты духовного творчества (песни, танцы и т.п.), которыми они могут обмениваться на постоянной или временной основе. Мнение о том, что производящие акефальные общества представляют собой более высокую фазу социокультурной эволюции, является сильным упрощением. Культуры части охотников-собирателей развивались ИНАЧЕ, в иных направлениях, которые не привели к формированию институтов централизованной власти.

    Производящие акефальные общества. Общества с бигменами

    § 20

    Многие авторы традиционно пишут о принципиальных изменениях, порожденных переходом от присваивающего к производящему хозяйству. Однако в действительности важную роль играет не столько сам этот переход, сколько появление феномена накопления. В обществах охотников-собирателей или рыбаков, где природа достаточно богата, чтобы было что накапливать, а люди достаточны умелы, чтобы освоить, как это делать (например, вялить рыбу или замораживать мясо), уже прослеживается существенно новое явление, получившее дальнейшее развитие в производящих обществах. Характер этого феномена и его следствия удобно показать на примере фигуры т.н. бигмена, достаточно хорошо описанной в Меланезии, Юго-Восточной Азии и Северной Америке[247].

    «В Меланезии экономический импульс задается в первую очередь амбициями тех, кто пробивается в бигмены. Интенсифицируются и их собственный труд, и работа членов их домохозяйств. Как пишет Хогбин, главе мужского дома у бусама Новой Гвинеи «приходилось работать больше, чем кому бы то ни было, чтобы пополнять свои запасы продовольствия. Претендующий на почет не может почить на лаврах, он должен постоянно проводить большие празднества, накапливая доверие. Общепризнано, что ему приходится «вкалывать» день и ночь: «его руки постоянно в земле, а со лба то и дело стекают капли пота»[248].

    Работая лучше и больше всех, бигмен стремится не к богатству как таковому, а к повышению статуса, используя для этого материальные ресурсы в качестве средства. При этом наличие ресурсов не повышает статус автоматически. Оно позволяет демонстрировать щедрость, занимающую одну из высших ступеней в системе ценностей рассматриваемых обществ.

    После стадии, которую Салинз называет самоэксплуатацией, «осторожно внедряя собственные ресурсы, лидер в процессе становления использует свое богатство, чтобы сделать других должниками»[249]. «Заинтересованность правителя в подобном щедром распределении и политический потенциал, который он извлекает из этого процесса, порождаются сферой родства, в которой он действует. Во-первых, это вопрос престижа. Далее, если с социальной точки зрения общество привержено родственным взаимоотношениям, то с моральной оно привержено щедрости. Таким образом, кто-либо, проявивший ее, автоматически удостаивается всеобщего уважения. Будучи щедрым, вождь являет образец совершенства для лиц, включенных в общую сеть родства. Однако, если копнуть глубже, эта щедрость выступает и как некая форма принуждения. «Подарок создает рабов, так же, как плеть создает собак», — говорят эскимосы. Как правило, в любом обществе это принуждение набирает силу там, где доминируют нормы родства, потому как родство — это отношения реципрокности и взаимной помощи. Поэтому проявление щедрости очевидным образом подразумевает долг, ставя получающего в положение зависимого и обязанного по отношению к дающему на все то время, пока не сделан ответный подарок»[250].

    «Во многих обществах – пишет Н.Н. Крадин – бигмены символизировали политическое единство общины и нередко представляли экономические интересы своей группы во взаимоотношениях с другими коллективами. Они вступали в соперничество с бигменами других общин и, демонстрируя свою большую щедрость, становились неформальными лидерами более крупных территориальных объединений»[251]. Это уже высшая, по выражению Салинза, «фаза карьеры» бигмена. «Заботясь о собственной репутации, меланезийский бигмен становится концентрирующим началом племенной структуры»[252]. Тем не менее, статус бигмена зависит только от его личных качеств, остается ненаследуемым, а кроме того ослабляется тем, что он, как правило, находится «в постоянной конкуренции с другими бигменами»[253]. С появлением фигуры бигмена максимальные базовые группы остаются акефальными сегментарными (то есть состоящими из относительно автономных, не иерарзизированных частей — сегментов) обществами.

    М. Салинз противопоставляет распространенные в Меланезии общества с бигменами вождествам, характерным, в частности, для Полинезии. При этом он пишет: «Позволю себе историческую спекуляцию в форме метафоры: то, что начинается с будущего бигмена, жертвующего плоды своего труда в пользу других, кончается вождем, в пользу которого жертвуют плоды своего труда другие»[254].  Однако он честно определяет это свое высказывание как спекуляцию, поскольку никакого процесса перехода от первых к последним он не реконструирует.

    Как же все-таки произошел скачок к вождествам? Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, рассмотрим несколько более подробно, что же представляет собой вождество как особый тип социальной организации.

    • 2.2.3. Вождество как тип политии § 21 

    Простое вождество включает несколько общин, одна из которых возвышается над другими, а ее вождь является вождем по отношению и ко всем остальным. Численность простых вождеств варьирует от нескольких сотен человек приблизительно до тысячи. Сложные вождества возникают через объединения простых, становящихся подсистемами. Существуют и формирующиеся из сложных суперсложные вождества, насчитывающие тысячи и даже миллионы людей.

    «Вождества известны у многих этнографических народов мира: в Африке у ашанти, банту, баганда, волоф, зулу, свази, тсвана, в Бенине, в Азии, у качинов Бирмы, у многих номадов Евразии (пуштунов Афганистана, бедуинов Северной Африки, казахов, киргизов, монголов), в Океании – на Фиджи, Таити, Тонга, Гавайях, у североамериканских индейцев северо-западного побережья, на Гаити, Пуэрто-Рико, у чиба в Андах, инков в Перу и т. д.»[255].

    Вождь принципиально отличается от бигмена, индивидуально зарабатывающего свой статус. Как пишет М. Салинз, в вождестве «политический каркас обеспечивается связями родства. Но эти связи имеют условием своей организации наличие формального лидера. Здесь люди не устанавливают личными усилиями свою власть над другими, а приходят к власти в силу особой позиции в сети родственных связей. Власть заключена в формальной позиции, в организационном признании подобающих вождю привилегий и организационных средствах их обеспечения. Сюда входит также особый контроль над имуществом и работой подвластного населения»[256]. Антрополог и философ Л.Е. Гринин, отмечает, что «главный принцип построения политической организации власти в гавайских вождествах был жестко связан c родственной иерархией, которая основывалась на генеалогической близости к предкам, линиджу верховного вождя и к самому вождю. Линии старших братьев и сыновей считались более высокими. Таким образом, вся политическая и социальная иерархия строилась вокруг родственных отношений»[257].

    Важным механизмом поддержания власти вождя является редистрибуция (перераспределение). Она возникает в результате трансформации прежнего дарообмена, который теперь наряду с горизонтальным обретает вертикальное измерение: снизу вверх и сверху вниз. Вот как описывает этот процесс известный антрополог Р. Фирт: «Снизу к вождю тикопиа течет поток подарков, но и он обязан быть щедрым, во всяком случае в не меньшей степени, чем способен накапливать вещи. Щедрость в самом деле была ревностно охраняемой прерогативой вождя: «За вождями признавалось право контролировать большое количество пищи и немалое число ценностей, хранимых в их домах… Но ожидалось, что запасы эти будут использованы во благо народа. Накопления рядовых общинников также должны были раздаваться другим. Однако такой человек рисковал быть обвиненным семействами вождей в фиа пассак – «желании гордиться». Вожди следили, чтобы он не попытался узурпировать некоторые из их привилегий. В истории тикопиа имеются прецеденты, когда вожди при случае завладевали добром такого общинника или даже убивали его»[258]. Преподносимые вождю обильные дары образуют общий фонд вождества, которым он распоряжается в общих интересах, одаривая других и тем самым усиливая их зависимость. Возникшая в вождестве, редистрибуция широко используется как способ укрепления власти государствами и сегодня.

    Исходно вождь выступал лишь распорядителем имущества. Обратимся еще раз к Фирту:  «Приверженцы и родственники приносили отборные дары… Помимо расточительных увеселений для иноплеменников и посетителей, вождь также с легкостью раздавал добро в качестве подарков своим сторонникам. Так он добивался их преданности и отплачивал им за подарки и оказанные ему личные услуги… . Он был своего рода каналом, по которому перетекали материальные ценности, а копил их он только для того, чтобы снова с легкостью сорить ими»[259].

    Однако «при развитых формах вождеской организации… подобное перераспределение не лишено материальной выгоды для вождя»[260]. Вождь «не возвращает всего».[261] «Раздавая общественный продукт от своего имени, вождь повышал тем самым свой престиж, а общинники, получая дар, вынуждены были отвечать ответными подарками, как правило, превосходившими по объему первоначальный дар. Помимо этого за отправление своих общественных функций вождь пользовался частью коллективного прибавочного продукта для личных нужд, для обеспечения домочадцев и слуг и для «расходов на представительство». Первоначально такие расходы были невелики. Но аппетит приходит во время еды. Со временем запросы становились все больше и больше. В некоторых самых развитых предгосударственных иерархических структурах правители могли себе позволить, что называется, без зазрения совести залезать в общественный карман и использовать произведенный народом продукт исключительно на собственные нужды»[262].

    Итак, вождь со временем все больше использует дары на собственное потребление, а также своей общины, ближайших родственников и свойственников. Формируется имущественное расслоение. В противоположность марксистскому представлению, мы видим, что власть не производна, а первична по отношению к имущественному расслоению. «Слишком часто и слишком механически объясняют антропологи появление организации вождей появлением излишков общественного производства. В историческом процессе зависимость должна была быть по меньшей мере взаимной, а при функционировании примитивного общества она, скорее всего, была обратной»[263]. Заметим здесь, что конвертация власти в материальные блага сохраняется как органический и системообразующий элемент всех докапиталистических государств и только в Новое время трансформируется в противозаконную коррупцию.  Во многих современных странах, находясь формально вне закона, фактически этот механизм остается системообразующим.

    При всей важности редистрибуции, она может лишь усиливать вождя, укреплять его формальный статус, но не выступает основой его власти. Власть в вождестве обеспечивается прежде всего идеологией, носящей религиозный характер и представляющей вождя находящимся в наиболее близкой родственной связи с богами. «Вождества, в соответствии со своим названием, управлялись вождями — индивидами, возвышавшимися над другими людьми и имевшими право повелевать им. Это право неизменно основывалось на предполагаемом божественном происхождении вождя, что, в свою очередь, естественным образом предполагало наследование титула от отца к сыну»[264]. «Именно он [вождь], совершая необходимые ритуалы и принося правильные жертвы, отвечал за сохранение плодородности земли и за обеспечение хорошего урожая[265]. «Постепенно во многих позднепервобытных обществах вырабатывались представления об отрицательной, магической силе власти и о том, что только вожди и их родственники обладают набором специфических качеств, позволяющих правильно распорядиться властью, установить контакты с потусторонним миром, чтобы благоприятствовать своему обществу со стороны сверхъестественных сил. Простому народу эти качества недоступны, более того, попавшая в его руки власть может стать опасной и нанести вред ему лично и всем окружающим. Вследствие этого постепенно формируется тенденция к сохранению власти и должности в рамках одной родственной линии»[266]. Неподчинение вождю оказывается неподчинением богам. Р. Карнейро так говорит об этой ситуации: «Ко­гда желание вождя становится также и волей божеств, а согласие с ним награждается обещанием славной загробной жизни или еще како­го-то сверхъестественного вознаграждения, кто будет возражать? И чтобы придавить хребет тем, кто мог бы возразить, часто добавляется угроза скорых и ужасных кар со стороны божеств, если приказ не бу­дет исполнен»[267].

    Религиозная легитимизация власти, возникшая в вождестве, сохраняется вплоть до Нового времени. Изучение вождества показывает, что действительным базисом любого общества и в целом, и в т.ч. системы власти, выступает идеология, тогда как специфичные для государства силовые механизмы лишь надстраиваются над ней.

    И все же вождества не вполне стабильны. Точнее говоря, они весьма стабильны как форма социальной организации. Но положение вождя  далеко не всегда характеризовалось устойчивостью. Вот как представляет эту тему Н.Н. Крадин, опираясь на данные ряда других антропологов: «Внешне правители многих вождеств выглядели как единовластные самодержцы. Однако в реальности их власть была сильно ограничена. Это подтверждается многочисленными примерами. У некоторых бантуских групп существовали весьма развитые механизмы социального контроля. У готтентотов вождь мог штрафовать провинившихся, у гегеро даже выносить смертные приговоры, хотя опасался использовать данное наказание на практике. Сомнения вождей, несомненно, были вызваны отсутствием институтов принуждения. В том же источнике сообщается, что многие вожди банту были убиты за притеснения своих соплеменников (Schapera). Если вождь не прислушивался к советам старейшин, пытался изменить традиции, нарушал табу или совершал убийства, его могли заменить (ашанти, йоруба и эгба). Многие из гавайских вождей также были убиты за то, что притесняли простых общинников. Последние признавали права своих вождей на некоторую долю произведенного продукта, однако настаивали на соблюдении «справедливости» в подобных отношениях. Если же вожди и их люди злоупотребляли своим положением, это могло вызвать взрыв народного возмущения. Поскольку правители вождеств не имели специализированного аппарата принуждения, их положение в такой ситуации было незавидным (Салинз)»[268].

    Итак, конспективно описав, что представляло собой вождество как тип политии и прояснив характер первой в истории институционально организованной социальной власти, мы теперь можем перейти к вопросу о причинах и механизмах его возникновения.

    • 2.2.4. Становление вождества  § 22

    Поскольку феномен вождества открыт сравнительно недавно, существует не так много концепция его возникновения. Наиболее известная из них принадлежит  почти уже классику политической антропологии Р. Карнейро. Вот что он пишет по этому поводу: «Несколько факторов привели к тому, что деревни эпохи неолита переросли пре­делы местной автономии и создали политические единицы, состоящие из нескольких общин, которые мы называем вождествами. Этими ус­ловиями, по существу, стали наличие сельского хозяйства, ограниче­ния, налагаемые социальной и естественной средой, демографическое давление и войны. Все вместе они создали необходимые и достаточ­ные условия, которые инициировали процесс. Почти неизбежно они приводили к возникновению вождеств, а затем, на более ограничен­ных территориях, к появлению государства.

    Итак, в какого рода идеях выразились эти условия, когда начали формироваться вождества? По моему мнению, соответствующие идеи были просты и немногочисленны и могли прийти на ум любому обыч­ному человеку. Их было немного, помимо следующих:

    1. Силой оружия захватить соседние селения.

    2. Включить людей и их территорию в свою политическую еди­ницу.

    3. Взять пленных и заставить их работать как рабов.

    4. Использовать своих ближайших соратников, чтобы управлять захваченными территориями, если местные лидеры организу­ют восстания.

    5. Потребовать от подданных периодической уплаты дани.

    6. Потребовать от них также предоставления воинов в случае войны.

    Этой полдюжины идей было вполне достаточно, чтобы обеспечить интеллектуальный аппарат, вовлеченный в создание вождеств. Можно ли найти еще столько же более простых идей? Неужели такие мысли не могли прийти в голову кому угодно?»[269] Реализация этих идей и привела к возникновению вождества.

    Мы вовсе не разделяем оценки приведенных идей как простых. Они кажутся таковыми только когда уже возникли. Эти идеи коренным образом противоречат практике и сознанию акефальных обществ, в которых война с соседними политиями имела целью или защиту, или грабеж, уничтожение и изгнание. Подчинение одним обществом другого – нечто абсолютно неизвестное ранее, и идея эта, якобы простая, в действительности вызревала долго и трудно. Однако мы не будем полемизировать по этому поводу, так как основные наши контраргументы касаются не того, простыми или сложными были некоторые идеи, а самой возможности формирования вождества военным путем. Ограничимся здесь двумя позициями.

    Во-первых, акефальную политию, состоящую из неподчиненных друг другу сегментов, устойчиво подчинить невозможно, как невозможно водить на поводке стаю комаров. Подчинить можно только то общество, внутри которого уже существует институциональное социальное подчинение. Значит, подчиняемая полития уже должна быть вождеством, происхождение которого мы как раз и рассматриваем.

    Во-вторых, для того, чтобы удерживать завоеванные общества в подчинении, пока не сформируется идеология, легитимизирующая власть завоевателя в восприятии подчиненного населения (а это очень сложный и долгий процесс, обычно так и не достигающий завершения), нужны достаточно сильные и устойчивые принуждающие – то есть государственные – механизмы. Это означало бы, что государство появилось раньше вождества. Дело не только в том, что это противоречит позиции самого Карнейро и большинства антропологов. Если бы такие механизмы сформировались на заре возникновения вождеств, они бы никуда не ушли. Как мы уже отмечали, хотя власть в вождествах обычно относительно устойчива как институт, тем не менее, ее стабильность нередко оказывается недостаточна, чтобы высоконадежно обеспечивать позиции конкретного вождя и даже воспрепятствовать, например, распаду более сложных вождеств на более простые, примеров чему также немало. Иными словами, принудительным механизмам вполне было чем заняться, поэтому их бесследное исчезновение в вождествах необъяснимо.

    Мы согласны с Карнейро лишь в том, что возникновение вождества непосредственно обусловлено процессами, имевшими место не внутри тех или иных политий, а в отношениях между ними. Понимание природы процесса кефализации возможно только при отказе от все еще распространенного в постмарксистском пространстве представления о том, что развитие сложных систем детерминируется, прежде всего, некими внутренними противоречиями (марксисты это называют законом единства и борьбы противоположностей).  В действительности эволюция обществ (другие системы мы здесь не рассматриваем) обусловлена, главным образом, их конкуренцией, и в первую очередь – военной. Проигравшие исчезают. История обществ есть процесс их взаимного усиления относительно друг друга.  Одним из ключевых факторов этой конкуренции является трансформация самих способов социальной организации. Именно в этой логике и возникает централизованная власть, сначала в форме вождества, а затем – государства.

    В акефальных обществах нет внутренних причин для того, чтобы некая подсистема (община, линидж и т.п.) обрела власть над другими. Более того, такое возвышение коренным образом противоречит устойчивому способу бытия подобных политий, характеру взаимодействия их подсистем, равенство которых, взаимопризнание и взаимоуважение являются важнейшими условиями самого существования  этих обществ. Как пишет М. Салинз, «Эти сообщества политически равны. При некотором стечении обстоятельств одни могут превосходить других в доблести; однако никак не в более высокой субординационной позиции, но все они равны в глазах людей… и это декларируется при малейшей провокации. Ревниво оберегая собственный суверенитет, они не признают никакого более значительного политического резона, который мог бы быть выше и против их собственных интересов»[270].

    Централизованную власть порождает война. Когда численность воюющих сторон начинает превышать некоторый уровень, важным фактором военного успеха становится организация боевых действий. Последняя возможна только на основе командования. Все армии мира во все времена строились на принципе единоначалия.

    Антропологами описано много случаев, когда равные в мирной жизни группы, подсистемы одного общества, иногда даже взаимно враждебные, объединялись в войне под командованием лидера одной из них, становившегося военным вождем. Однако по окончании военных действий все возвращалось на круги своя. Обратимся еще раз к М. Салинзу: «Определенные группы могут образовывать временные целевые союзы, например, для военных предприятий, но коллективный дух остается эпизодическим. Когда цель, вызвавшая его, оказывается достигнутой, союз прекращает свое существование, и племя возвращается к своему нормальному состоянию разобщенности»[271]. То же пишет и Кревельд: «Когда боевые действия заканчивались, братства неизменно распускались, и вожди лишались своей власти. Например, так было в племенах чероки с их так называемыми красными вождями, так же было у пуэбло, дживаро, динка и масаи»[272].

    Л. Е. Гринин замечает: «Поскольку война всегда связана с определенной иерархией и необходимостью командовать и подчиняться, равно как и с неизбежным проявлени­ем личной инициативы, она способствует развитию политогенеза…»[273]. Логично думать, что в условиях длительной острой конкуренции политий за ресурсы – а такие условия раньше или позже обязательно возникают – боевые столкновения становятся постоянным фактором жизни обществ, и, соответственно, централизованная власть также устанавливается на постоянной основе. «Если военный лидер избирается на время войны… а военные действия никогда не прекращаются, то он начинает выглядеть абсолютно необходимым» [274], — пишет Х. Льюис. Следует иметь в виду, что в рассматриваемый период войско включает всех взрослых, часто даже женщин, так что войско и общество фактически совпадают, «и латинское слово populus и германское folk изначально означали и «народ» и «армию»[275], в силу чего власть распространяется не на обособленную силовую подструктуру, которой тогда еще не существовало, а на все общество.

    Этот тип социальной организации обретает подлинную устойчивость тогда, когда под него трансформируется идеология. Такая трансформация, утверждающая, как уже было упомянуто, родственную связь вождя со сверхъестественными силами, и знаменует собой формирование вождества.

    • 2.2.5. От вождества к государству
      •  

    Обсуждая непосредственно переход к государственно организованному обществу следует иметь в виду, что параллельно с ним возникали и существовали другие формы социальной организации. Как пишет Л.И. Гринин, «даже когда появились первые ранние государства, политогенез никогда не сводился только к одной – государственной — линии. Напротив, таких линий было много, и государственная среди них была снача­ла исключением[276]; «в начале государственной фазы полито­генеза, на раннегосударственной ее стадии начинается длительное эволюционное соперничество между различными аналогами госу­дарства и примитивными ранними государствами»[277]. Эти аналоги государства часто не уступали государственным обществам в уровне своего социального развития в целом – по характеру социальной структуры, экономики, правовых начал и т.п. Сегодня они достаточно активно изучаются, однако их рассмотрение не входит в тематику нашего учебника. Поэтому далее мы будем рассматривать логику движения именно к государству, опуская другие, альтернативные ему, формы организации политий.

    Переход к государству включал целый ряд сложных взаимосвязанных процессов и, возможно, логически необходимых относительно дискретных этапов и переходных форм, в результате чего произошло, во-первых, возникновение подсистемы, обладающей несомненным силовым превосходством над другими надындивидуальными социальными субъектами, во-вторых, обретение этой системой внутренней репрессивной функции, т.е. силового принуждения по отношению к собственному обществу.

    • Становление дружины  § 23

    Внутри вождества отсутствуют силовые противостояния, поэтому искать здесь причины возникновения обособленной силовой подсистемы бессмысленно. Появление такой подсистемы означает изменение структуры вождества как силового субъекта, значит, истоки этого изменения лежат именно там, где общество действовало в качестве силового субъекта – в войне.

    «Увели­чение роли войн как способа решения межобщественных проблем и способа концентрации и перераспределения благ способствовало профессионализации военного дела»[278], — пишет Л.Е. Гринин. В порядке конкретизации этого верного, на наш взгляд, тезиса обратим внимание на то, что одним из главных факторов военного успеха является вооружение. Оружие эволюционирует (видимо, прогресс оружия, как правило, есть важнейший двигатель технического прогресса вообще). Когда появляются новые виды оружия, их не может хватать на всех воинов. В то же время тактика боя часто требует концентрации наиболее эффективных сил на решающих участках. Отсюда возникает целесообразность объединения лучше вооруженных воинов. На этой основе формируется особое, приоритетно вооруженное боевое подразделение.

    По всей вероятности, существует тесная связь между возникновением такого подразделения и концентрацией имущества в руках вождя, которая обеспечивается редистрибуцией и успешными военными действиями. Как пишет Н.Н. Крадин, «вожди всегда стремились сделать подконтрольным изготовление оружия. В первую очередь это касается металлических и трудоемких предметов вооружения»[279]. По-видимому, именно вождь, при общем одобрении, играет важную, а со временем – ключевую, роль в вооружении этой особой группы, которая постепенно выводится из материального производства и превращается в профессиональную структуру, занимающуюся только войной, включая подготовку к ней и поддержание боеготовности. Такого рода структуры в исторической науке часто называют дружинами, и мы далее будем использовать этот термин.

    Процесс формирования дружины приводит к образованию не просто нового элемента в структуре вождества, а к началу вытеснения института родства как системообразующего основания социальной структуры общества. Государственная власть, как выше упоминалось, уже не базируется на родстве, и это обстоятельство фиксируется антропологами как одно из ее главных отличий от вождеской. Дружина как раз и выходит за пределы ближайшего родственного круга вождя. При этом закономерно, что в нее попадают наиболее отличившиеся на поле боя воины, оказываясь тем самым в близком к вождю окружении и повышая, иногда очень значительно, свой статус. «При существовании в вождестве жесткой генеалогической статусной системы доступа к власти участие в войнах – это для основной массы населения… едва ли не единственный способ повысить свое положение в обществе. Нередко именно поэтому около правителей вождеств или вокруг военных предводителей (при функциональной разграниченности элиты) постепенно концентрируется круг профессиональных воинов – дружина, которая слабо связана с традиционными общественными структурами и ориентирована на личную преданность своему командиру»[280]. Заметим попутно, что сформировавшийся в вождестве социальный лифт через военные успехи оставался одним из основных вплоть до начала Нового времени, да и позже нередко играл важную роль.

    «Успешный военный лидер – пишет Х. Льюис – стремится получить вооруженных последователей, лояльных ему лично. Его группа вырабатывает корпоративный дух и чувство группового единства поверх и против других групп»[281]. Военная природа новой структуры порождает весьма существенную социально-психологическую особенность: дружина должна представлять собой боевое братство, в котором каждый готов отдать жизнь за другого. Именно этот, формирующийся на поле боя, перед лицом смерти, принцип взаимоотношений способен конкурировать с отношениями родства. Дружинник, конечно, принадлежит своей родственной группе, но одновременно он принадлежит и дружине, сконцентрированной вокруг вождя, а дружина как целое, во главе с вождем, в этом смысле отличается от всего остального общества, построена на иных началах, нежели все ранее существовавшие группы, и уже этим в какой-то мере противостоит им.

    Дружина в зрелом виде, таким образом, представляет собой особую социальную группу, построенную на кардинально новом принципе,  привилегированно вооруженную, приближенную к вождю и обладающую высоким социальным и имущественным статусом. Думаем, что вождество с дружиной – особая, логически закономерная, стадия развития вождества. Однако вождество с дружиной – это еще не государственное общество. Внутренняя власть по-прежнему базируется только на идеологии и редистрибуции. Дружина не осуществляет внутреннего принуждения, которое бы коренным образом противоречило всей цементирующей вождество идеологии и просто разорвало бы его.

    • Вертикальное заложничество и становление империи. Дружина – империя – государство  § 24

    Следующий вопрос – как дружина перешла от внешней военной функции к осуществлению также и внутреннего принуждения. Этот вопрос мы здесь подчеркнем особо, поскольку он практически никогда не формулируется и даже не осознан как вопрос в современной социальной науке. Имеющиеся гипотезы государствогенеза обсуждали обычно единую проблему возникновения институциональной силовой конструкции, осуществляющей власть в обществе на основе принуждения. Мы же разделяем возникновение силовой подсистемы и обретение ею внутренней репрессивной функции.

    Кода такое разделение ясно сформулировано, сам факт логического различия этих двух вопросов становится очевидным. Далее возможны три варианта. Первый: силовая надстройка сразу формируется как внутренне репрессивная. Второй: она возникает как внешний силовой кулак, который лишь потом начинает грозить, а иногда и бить по собственному населению.  Третий: внешняя и внутренняя силовые проекции возникают параллельно. Как ясно из предыдущего изложения, нашей логике отвечает второй вариант, в котором формирование привилегированно вооруженной, превосходящей всех других социальных субъектов социальной подсистемы и обретение ею внутренней репрессивной функции разделены не только логически, но и хронологически как существенно разные стадии политогенеза.

    Как ни странно это может показаться, некий зародыш такой постановки вопроса мы находим у Энгельса в работе «Антидюринг». К сожалению, в написанном позже «Происхождении семьи, частной собственности и государства», где развернута классовая модель государствогенеза, не осталось места более ранним продуктивным идеям, не получившим развития также в советском и постсоветском обществознании. Приведем здесь две довольно обширные цитаты:

    «Государство, к которому стихийно сложившиеся группы одноплеменных общин в результате своего развития пришли сначала только в целях удовлетворения своих общих интересов (например, на Востоке — орошение) и для защиты от внешних врагов, отныне получает в такой же мере и назначение — посредством насилия охранять условия существования и господства правящего класса против класса угнетённого»[282].

    «Группировка общин в более крупное целое вызывает опять-таки новое разделение труда и учреждение органов для охраны общих интересов и для отпора противодействующим интересам. Эти органы, которые в качестве представителей общих интересов целой группы общин занимают уже по отношению к каждой отдельной общине особое, при известных обстоятельствах даже антагонистическое, положение, становятся вскоре ещё более самостоятельными, отчасти благодаря наследственности общественных должностей, которая в мире, где всё происходит стихийно, устанавливается почти сама собой, отчасти же благодаря растущей необходимости в такого рода органах, связанной с учащением конфликтов с другими группами. Нам нет надобности выяснять здесь, каким образом эта всё возраставшая самостоятельность общественных функций по отношению к обществу могла со временем вырасти в господство над обществом»[283].

    Мы выделили жирным шрифтом именно те слова, которые непосредственно совпадают с нашей позицией. И хотя подход Энгельса носит в целом более общий характер, чем нам представляется верным, но нельзя не отметить, что именно он первым указал на то, что война (хотя и наряду с другими факторами) приводит к появлению стоящей над обществом структуры, и что эта структура лишь впоследствии начинает господствовать над собственным обществом.

    Из современных авторов некий намек на похожую постановку вопроса неявно содержится у Кревельда: «Военные истоки правительственных институтов выдает тот факт, что, вероятно, все города требовали от своих граждан прохождения военной службы и участия в определенном количестве военных кампаний, прежде чем выдвигать свою кандидатуру на публичную должность»[284].

    Итак, в отличие от Энгельса, попытаемся все же выяснить, как дружина перешла от внешней военной функции к осуществлению также и внутреннего принуждения или, по его выражению, выросла в господство над обществом.

    Вероятно, именно формат вождества сделал возможным образование достаточно устойчивых политий, существенно различающихся между собой по размеру и силе, что, в свою очередь, создало условия для подчинения одного общества другим.

    Подчинение сильным вождеством более слабого начиналось с военной победы и закреплялось, по-видимому, через два основных механизма. Один – угроза нового нападения и расправы. Однако, во-первых, такая угроза эффективна только при наличии достаточно очевидного и устойчивого силового превосходства одной политии над другой. Во-вторых, при наличии реальной угрозы, причем не только имуществу, но и жизни, даже оседлое население предпочтет покинуть опасную территорию и поселиться как можно дальше от мощного и свирепого соседа. Поэтому главным становится другой механизм – заложничество.

    Институт заложничества, как мы видели в первой части, является ровесником человеческого общества. Однако ранее оно носило горизонтальный, добровольный, взаимный характер и служило миру, начиная от краткосрочных перемирий, сопровождавшихся временным обменом заложниками, и заканчивая формированием устойчивой замиренной среды, поддерживаемой экзогамными браками, когда жены, проживавшие в общностях мужей, в случаях обострения отношений общностей превращались в заложниц, что препятствовало войне и принуждало к мирному поиску путей разрешения конфликтов. Теперь же заложничество трансформировалось из горизонтального и двустороннего в вертикальное и одностороннее. Победившее в военном столкновении более сильное вождество захватывало в плен сыновей или других ближайших родственников вождя побежденной политии, тем самым привязывая к себе соседей, заставляя их платить дань и в целом подчиняя своей воле. Эффективность такой практики доказывает вся история расширения империй, от Шумер до, скажем, движения России через Сибирь до Дальнего Востока и Аляски[285].

    Однако чисто силовое удержание в подчинении периферических вождеств не было достаточно надежным и в силу попыток отбить заложников, и в силу того, что вообще силовой баланс – вещь неустойчивая, зависящая, например, от наличия возможности заключения военных союзов и прочих изменчивых обстоятельств. Поэтому институт заложничества претерпел дальнейшую трансформацию: дети вождей и отчасти иной знати покоренных вождеств превращались из обычных пленников в привилегированных гостей, приближались ко двору победившего вождя, обретая положение воспитанников. Эта практика также хорошо известна вплоть до XX века.

    Новая структура, сохраняя «заложническую» основу, имела шансы обрести весьма длительную устойчивость в силу ряда дополнительных факторов. Во-первых, конструкция предполагала защиту центром периферийного вождества от других угрожающих политий. Во-вторых, периферийной аристократии реально открывались головокружительные, выражаясь нынешним языком, карьерные перспективы в гораздо более крупном и сильном обществе. В-третьих, периферийные вожди получали со стороны центра дополнительную мощную поддержку против возможных внутренних конкурентов. Тем самым создавалась объективная база для взаимопроникновения центральной и периферийных элит и, в конечном счете, для интеграции центрального и периферийных вождеств в новый тип политии – империю.

    Разумеется, закрепление нового общества было возможно только через утверждение единой имперской идеологии. При всем многообразии известных – и тем более неизвестных – исторических вариантов, ключевым моментом новой идеологии должна была стать достаточно серьезная легитимизация власти центрального вождя на периферических территориях, а также взаимное признание населением всех вождеств, метрополии и периферии, друг друга как «своих», хотя бы отчасти, хотя бы в противопоставлении с внешними и безусловно враждебными «чужими». По всей видимости, первые империи имели в качестве метрополии мощное сложное вождество с дружиной и гораздо более слабые вождества в качестве провинций.

    И сложное вождество, и империя, в отличие от современного унитарного государства, состоят из относительно автономных социальных подсистем. Однако это сходство не должно закрывать принципиального различия (которое, еще раз повторим, не замечает Карнейро). Оно состоит в том, что простые вождества объединяются в сложные добровольно, пусть и ввиду необходимости противодействия внешним угрозам, тогда как провинции присоединяются метрополией силовым путем. Это отличие генезиса империи сохраняется в ней, пока она остается империей. Империя может распасться (видимо, такова, в конечном счете, участь большинства), может интегрироваться в национальное государство (вероятно, гораздо реже), но пока она остается империей, каковы бы ни были идеологические конструкции, они не могут ни затушевать факта силового захвата и удержания, ни стереть клейма второсортности с населения провинций.

    Являлись ли описанные империи, метрополиями которых выступало вождество с дружиной, государствами, точнее — государственными обществами? М. В. Кревльд считает, что «большинство самых примитивных из них в действительности правильнее было бы считать разросшимися вождествами»[286]. По нашему мнению, здесь мы уже попадаем в зону терминологических условностей. Но во всяком случае, это начало выхода за пределы вождества и вхождения в формат государственности. Еще не вся империя, но уже ее часть – состоящая из провинций периферия – живет по правилам, соблюдение которых поддерживается принуждением, хотя и имеющим существенно иную форму, чем привычная современному человеку.

    Ощущающее свою «второсортность» население провинций, несмотря на всю внешнюю атрибутику лояльности, часто гипертрофированную, в действительности мечтает о самостоятельности. Поэтому когда в силу каких-либо обстоятельств власть вождя в метрополии ослабевает – а это, как мы говорили выше, далеко не редкость, – в провинциях начинаются сепаратистские процессы. Однако если центральная власть вновь обретает силу, то сепаратистов ждет кара. Дружина обрушивает всю мощь на мятежную провинцию, восстанавливая подчинение метрополии.

    Подавление дружиной провинциального мятежа – это не внешняя война, а карательная акция внутри собственной политии. Обагрив руки в крови «своих» (пусть не до конца, пусть «второсортных», но все же хотя бы относительно «своих»), дружина начинает переходить Рубикон, превращаясь из чисто внешнего кулака также и во внутреннюю репрессивную структуру. И когда в самой метрополии, представляющей собой сложное вождество, намечаются процессы, направленные против вождя, он задействует уже готовую к этому дружину для их подавления. Конституирование силовой власти разрушает институт родства в качестве «несущей конструкции» общества. Место ее занимает государство.

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ОБ ИТОГАХ РАССМОТРЕНИЯ И ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ ПРАВА И ГОСУДАРСТВА

    § 25

    Подведем итоги нашего разговора о происхождении права и государства, в котором мы обнаружили важнейшие, сущностные характеристики этих социальных феноменов.

    Вопреки легизму, государство не создает права. Более того, в действительности государство исходно формируется именно как принципиально АНТИПРАВОВОЙ институт. Сущность права, возникшего задолго до государства, состоит в замене силового противостояния рациональным договором равных, нарушение которого (или подозрение в нарушении) порождает не нападение, а  разрешающую конфликт рациональную судебную процедуру. Возникновение государства есть возврат к силовому началу в отношениях различных социальных субъектов, в чем и состоит его антиправовой характер.

    Последнее не означает, что возникновение государства есть нечто сугубо отрицательное.  Государство возникает в логике эволюции политики, т.е., деятельности, направленной на усиление социального целого. Логика политики и логика права принципиально различны; в разных исторических и социальных обстоятельствах они соотносятся по-разному. Государство усиливает общество относительно окружения, поэтому государственные политии постепенно вытесняют другие формы социальной организации. Но будучи силовой надстройкой над собственным обществом, государство превращается в репрессивно-эксплуататорскую структуру, начинает относиться к своим как к чужим и принудительно перераспределяет в свою пользу социальные, в том числе материальные, блага. Лица, причастные к осуществлению государственной власти, превращаются в особый социальный слой, присваивающий эти блага. Количественный рост этого слоя требует возникновения механизма его институционального воспроизводства, который и формируется на наследственной основе, трансформируя «государственных людей» в устойчивый класс.

    В завершение добавим еще несколько слов о дальнейшей судьбе и взаимоотношении права и государства.

    В значительной мере подавив правовые начала общественной жизни, государство, однако, их не уничтожило. Право продолжало действовать в отношениях равных, да и вообще, в той мере, в которой оно не вступало в противоречие с доминирующим политико-силовым порядком. Последний поддерживался также религиозной идеологией, в развитых обществах институционально организованной в виде церкви, предполагающей особую связь главы государства, как бы он ни назывался, со сверхъестественными силами и утверждающей ценности патернализма (отеческая забота со стороны власти, сыновнее почитание со стороны подданных). Повсеместно конкурируя, церковь и государство в то же время выступали стратегическими партнерами.

    Все более важной подсистемой в системе правоотношений выступали отношения экономические. В преддверии Нового времени население Европы в основном организуется в т.н. национальные государства, утверждающиеся в военной конкуренции друг с другом. Важнейшим фактором роста военной мощи становится производственный и финансовый потенциал политий, мобилизуемый государством для ведения войны. Преимущества оказываются у тех обществ, где большее значение имеет система экономико-правовых отношений, способствующих устойчивому росту производства, денежного обращения, развитию систем кредитования и т.п. Появляется выраженная тенденция повышения роли экономико-правовых механизмов в сравнении с политико-силовыми. Революции Нового времени представляют собой качественный скачок в этом процессе. Закрепившееся за ними обозначение «буржуазные» верно указывает руководящую силу, но не историческую сущность этих революций, состоящую в том, что это революции экономические, то есть преодолевающие доминирование политико-силового и устанавливающие доминирование экономического механизма поддержания социального порядка.

    Возникающая принципиально новая социально-политическая конструкция означает и кардинальное изменение типа легитимности, ранее опиравшейся на иррациональную веру в сверхъестественные силы, стоящие за земной властью.

    Рационализация самого христианского сознания, происходившая бок о бок и во взаимозависимости с усилением рациональных экономико-правовых начал в социокультурном пространстве, привела, в конечном счете, к появлениям доказательств бытия Бога, и это было началом конца прежней ментальности: если бытие Бога ставится в зависимость от рационального доказательства, то уже не Бог, а сама рациональность превращается в основу основ. В этом же контексте оказывается возможным и начинается становление науки, ее институционализация и проникновение в образование.

     Институционально организованная наука, ее гносеологическая рефлексия, становятся важнейшими факторами изменения сознания, а через него и бытия. Организованный скептицизм как одна из конституирующих норм науки принципиально противоречит и слепой вере, и иерархической организации общества: в науке нет власти, кроме власти рациональной аргументации. Декартово внутринаучное требование поставить все перед судом разума превращается в универсальный стандарт рациональности. Намечается, а затем возникает и распространяется атеизм. Религиозно-идеологический фундамент прежней государственности начинает рассыпаться, и в конце концов здание рушится.

    Единственной альтернативой религиозной легитимизации централизованной социальной власти, сформировавшейся в вождестве и сохранявшейся тысячелетия, является концепция общественного договора. Последующая политическая эволюция представляет собой поиск, развитие и совершенствование институциональных механизмов организации рационального социально-политического дискурса, функцией которого и является формирование и поддержание общественного договора.

    Легитимизирующая новое государство идея общественного договора – имманентно правовая по самой своей сути, поскольку право есть система взаимных обязательств, возникающих из договоров равных свободных субъектов. С утверждения этой идеи начинается движение к правовому государству, то есть к государству, в котором законодательство есть результат общественного договора. Движение это долгое и трудное, неразрывно связанное со становлением гражданского общества, то есть общества, в котором, во-первых, базовым социальным субъектом выступает индивид (а не группа типа рода, клана и т.п.), во-вторых, существует система негосударственных институтов, причем такая, которая способна контролировать государство.

    Только связанное и контролируемое правом и институтами гражданского общества государство перестает возвышаться над обществом как репрессивная эксплуататорская надстройка. Отсутствие или разрушение этих уз чревато страшными последствиями, особенно в современных условиях, когда сила оружия, концентрируемого в руках государства, позволяет подчинять огромные массы населения, истребляя всех, кто оказывает сопротивление. Тоталитарные режимы разного образца – не исторические эксцессы, а закономерные проявления эволюции собственной сущности государства в условиях слабости права и гражданских институтов.

    Государство – важнейший социальный институт, без которого сегодня и, по крайней мере, еще очень долго обойтись на Земле невозможно. Но предоставленное само себе оно несет колоссальные угрозы, избежание которых возможно лишь через постоянный правовой и институциональный контроль над ним со стороны общества.

    ЛИТЕРАТУРА

    1. Allen J. Hostages and Hostage-Taking in the Roman Empire.Cambridge, 2006.
    2. Boesch C., Crockford C., Herbinger I., Wiitig R., Moebius Y., Normand E. Intergroup conflicts among chimpanzees in Ta’i National Park: lethal violence and the female perspective. American. Journal of Primatology. 2008. V. 70.
    3. Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010.
    4. Chapais В. Primeval Kinship: How Pair Bonding Gave Birth to Human Society. Harvard University Press, Cambridge, MA, 2008.
    5. Choi J.-K., Bowles S. The Coevolution of Parochial Altruism and War // Science. 2007. V. 318, № 5850.
    6. Claessen H.J.M. Aspekts of law and order in early state societies // The Law’s Beginnings. Edited by F.J.M. Feldbrugge. Leiden – Boston: Martinus Nijhoff.
    7. Claessen H.J.M., Skalnik P. The Early State. The Hague: Mouton.1978.
    8. Cornelius Tacitus. Germania // Dialogus, Agricola, Germania. London, 1932.
    9. Crofoot M., Wrangham R. Intergroup Aggression in Primates and Humans: The Case for a Unified Theory // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010.
    10. Emerson R. W. Business Law. New-York, 2003.
    11. Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993.
    12. Freud S. Totem und Tabu; Gesammelte Schriften. Vol. X. Leipzig-Zurich: International Psychoanalytischer Verlag. 1924.
    13. Hammer E., Salvin M. The Taking of Hostages in Theory and Practice // The American Journal of International Law, Vol_ 38, No_ 1 (Jan_, 1944).
    14. Herrmann E., Call J., Hernàndez-Lloreda M.V., Hare B., Tomasello M. Humans Have Evolved Specialized Skills of Social Cognition: The Cultural Intelligence Hypothesis // Science. 2007. V. 317.
    15. Herrmann I.,  Palmieri D.  A haunting figure. The  hostage through the ages // ernationsl review of the Red Cross. Volume 87 Number 857 March 2005.
    16. Holms O. The Common Law. Boston, 1881.
    17. Johnson H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New York,‎ 2006.
    18. Kern Reeve H., Bert Hölldobler. The emergence of a superorganism through intergroup competition // Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA. June 5, 2007 vol. 104 no 23 .

    19.                       Levi-Strauss C. Structural Anthropology, V 2. Chicago. 1983.

    • Levi-Strauss C. The elementary structures of kinship. Boston. 1969.
    • Lewis Herbert S Warfare and the origin of the state // Claessen, Henri J. M. And Peterr Skalnik, The Study of the State, The Hague, Mouton publishers, 1981.
    • Malinowski B. Sex and Repression in Savage Society. London: Kegan Paul. 1927.
    • Myers F.R. 1979. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi // Ethos. v. 7.

    24.                       Páez R. Wild scenes in South America, or life in the llanos of Venezuela‎ New York, 1863.

    • Pound R. Jurisprudence. New Jersey, 2000.
    • Reisman W. M. Law in Brief Encounters, Yale University Press, 1999.
    • Rodseth , L., Wrangham, R.W., Harrigan, A.M., and Smuts, B.B. (1991). The human community as a primate society. Current Anthropology, 32.

    28.                       Rottleuthner H. Foundations of Law // A Treatise of Legal Philosophy and General Jurisprudence. V. 2., Dordrecht: Springer, 2005.

    29.                       Sahlins M.  Tribal Culture and Its Transformations // Shared diversity: peoples and cultures in the global village. Texas A & M University. Dept. of Anthropology. 2002.

    • Sahlins, M. Evolution: Specific and General // Evolution and Culture / Ed. by M.D.Sahlins, E. R. Service. Ann Arbor, MI: The University of Michigan Press. 1960
    • Schooten J. van & Verschuuren J.M. (Eds.), The State Legislature and Non-State Law, 2008.
    • Service E.R. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. New York, 1962.
    • Tylor E.B. On Method of Investigating the Development of Institution; Applied to Law of Marriage and Descent. – Journal  of Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1889, vol.18.
    • Watts D.P., Muller M.N, Amsler S.J, Mbabazi G, Mitani J.C. Lethal intergroup aggression by chimpanzees in Kibale National Park, Uganda. American. Journal of Primatology. 2008. V. 68.
    • Williams J.M., Ochlert G.W., Carlis J. V., Pusey A.E. Why do male chimpanzees defend a group range? Animal Behaviour. 2004. V.  68.
    • Wilson ML, Wrangham RW  Intergroup relations in chimpanzees. Annual Revew of Anthropology. 2003. V. 32.
    • Wittfogel K.A. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, Conn ., 1957.
    • Абрамян Л. А. Типы симметрии и человеческое общество // Семиотика и проблемы коммуникации: Сб. ст. Ереван, 1981.
    • Алексеев С.С. Право: азбука-теория-философия. М. 1999.
    • Артемова О.Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. М. 2009.
    • Байтин М.И. Сущность права. М., 2005.
    • Бахтин М.М. Искусство и ответственность //  http://philologos.narod.ru/bakhtin/rublergog.htm.
    • Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М., 2000.
    • Бичурин (Иакинф) Н.Я.  Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.I . М.-Л. , 1950. Т.II . М.-Л. , 1950.
    • Буркова В.Н., Бутовская М.Л., Драмбян М.И., Дронова Д.А. Почему хадза Танзании продолжают в наши дни заниматься охотой и собирательством? // http://www.etnograf.ru/node/183
    • Бутовская М. Л. Агрессия и примирение как проявление социальности у приматов и человека // Общественные науки и современность. 1998. № 6.
    • Бутовская М. Тайны пола. Фрязино, 2004.
    • Бутовская М.Л. Доверие у нас в генах // Psychologies. 2013. Январь. № 81.
    • Бутовская М.Л. Мы и они: эволюция социальности в отряде приматов и проблема происхождения человеческого общества // OPUS: Междисциплинарные исследования в археологии. Вып. 1-2. М. 2002.
    • Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // 1998 Природа. № 9.
    • Быков А.В., Кузьмина О.В. Эпоха Куликовской битвы. – М.: Вече, 2005.
    • Варламова Н.В. Правотворчество и правообразование // Правотворчество и законность. М., 1999.
    • Вебер М. Политика как призвание и профессия / / Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.
    • Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 2000.
    • Виноградов Ю.А. Миграции кочевников Евразии и некоторые особенности исторического развития Боспора Киммерийского// Боспорские исследования, вып. XXII — Степи Евразии и история Боспора Киммерийского. Симферополь-Керчь. 2009.
    • Гоббс Т. Левиафан // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1991.
    • Гринёв А.В. Туземцы-аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4.
    • Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. М., 2007.
    • Гринин Л.Е. Раннее государство и его аналоги. // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006.
    • Гринин Л.Е. Формации и цивилизации. Философия и общество. 1997. № 5.
    • Гроций Г. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1994.
    • Гусейнов А.А. Мораль и разум // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. СПб.,1999.
    • Гусейнов А.А. Обоснование морали как проблема // Мораль  и  рациональность. М.,1995.
    • Гусейнов А.А. Понятие морали // Этическая мысль. Вып. 4. М., 2003.
    • Ефремов К., Ефремова Н.. Эти бонобо знают английский получше нас // Знание – сила. 2001, № 5.
    • Зорин А.В. Война между северными и кагвантанами и нанъяайи Стикина //
      http://www.first-americans.spb.ru/n6/win/war.htm
    • Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006.
    • Ильин М.В. Слова и смысл: Деспотия, Империя, Держава. / Полис. — 1994. — №2.
    • Кабо В., Говор Е. «Закурите трубку мира!» // Наука и религия», 1987, № 6.
    • Капустина М.А. Право, общество, государство. Правоведение, 2008, № 5.
    • Карнейро Р. Было ли вождество сгустком идей? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006.
    • Карнейро Р. Процесс или стадии: ложная дихотомия в исследовании истории возникновения государства// Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000.  
    • Карнейро Р. Теория происхождения государства // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 57.
    • Кашанина Т. В. Происхождение государства и права. М., 2008.
    • Классен Х.Дж.М. Было ли неизбежным появление государства? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006.
    • Кобликов А.С. Юридическая этика. Учебник для вузов. М., 1999.
    • Ковлер А.И. Антропология права. М., 2002.
    • Комаров С.А., Малько А.В. Теория государства и права.  М., 1999.
    • Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб. 1909.
    • Коротаев А.В. Социальная эволюция: факторы, закономерности, тенденции. М, 2003.
    • Коротаев А.В., Крадин Н.Н., Лынша В.А. Альтернативы социальной эволюции (вводные замечания) // Альтернативные пути к цивилизации. М.,2000.
    • Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004.
    • Кревельд М. Расцвет и упадок государства. М., 2006.
    • Кудрявцев В.Н., Васильев A.M. Право: развитие общего понятия.//Советское государство и право, 1985, № 7.
    • Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001.
    • Леви-строс К. Тотемизм сегодня // Леви-Строс К. Первобытное мышление. М., 1994.
    • Лейст О. Сущность права. М., 2008.
    • Ленин В.И. О государстве. Полн. собр. соч., т. 39.
    • Леони Б. Свобода и закон. М., 2008.
    • Леонтьев Д. Феномен ответственности: между недержанием и гиперконтролем // Экзистенциальное измерение в консультировании и психотерапии. Т. 2. Бирштонас; Вильнюс, 2005.
    • Лившиц Р.З. Теория права: Учебник. М., 2001.
    • Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества // Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М., 1998.
    • Лоренц К. Человек находит друга. М., 1992.
    • Марков А.В. 195 000 лет назад в Эфиопии жили «анатомически современные» люди. http://elementy.ru/news/430848 

    95.                       Марков А.В. Происхождение и эволюция человека// http://www.evolbiol.ru/markov_anthropogenes.htm.

    • Марков А.В. Семейные отношения — ключ к пониманию эволюции человека.
      http://elementy.ru/news/431161
    • Марков А.В. Эволюция кооперации и альтруизма: от бактерий до человека // http://evolbiol.ru/altruism.htm
    • Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, и Ф. Энгельс. Соч.. Изд. 2-е. Т. 13.
    • Матузов  Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. М.2002.
    • Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2001.
    • Мид М. Культура и мир детства. М., 1988.
    102. Монтефиоре А. Личная тождественность, культурная  тождественность и моральное рассуждение // Мораль и рациональность. М., 2005.
    1. Мосс М. Очерк о даре // // Мосс М. Общества. Обмен, Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996.
    2. Нагих С.И. Нормативная система догосударственного общества и переход к государству // Юридическая антропология. Закон и жизнь. – М., 2000.
    3. Нерсесянц В. С. Общая теория права и государства. – М.: ИНФРА • М, 1999.
    4. Нерсесянц В.С.. Философия права. М., 2005.
    5. Овчинников. С.Н. //Правоведение. 1979.
    6. Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь.  2008 Т.5. Вып.78.
    7. Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979.
    8. Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества : в 2 т. Т. 1: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М., 1994.
    9. Покровский И.А. История римского права. СПб., 1999, с. 383; Berger R. From Hostage to Contract. Illinois Law Review. V.35, 1940.
    10. Покровский М.Н. Общественные науки в СССР за десять лет. Доклад на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г. / Вестник Коммунистической академии. Книга XXVI (2), М., 1928.
    11. Поляков А.В., Тимошина Е.В. Общая теория права: Учебник. СПб., 2005.
    12. Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002.
    13. Пригожин И. Постижение реальности // Природа. 1998. № 6.
    14. Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972.
    15. Радбрух Г. Философия права. – М., Междунар. отношения, 2004.
    16. Рикёр П. Память. История. Забвение. М., 2004.
    17. Рикёр П. Санкция, реабилитация, прощение // Справедливое. М., 2005.
    18. Рикёр П. Справедливое. М., 2005.
    19. Рулан Н. Юридическая антропология. – М., 2000.
    20. Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999.
    21. Саутхолл Э. О возникновении государств // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000.
    22. Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.
    23. Семенов Ю.И. Социальная организация отношений между полами: возникновение и развитие // Социальная философия. М., 2003.
    24. Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август).
    25. Смирнов А.А. Древнеирландский эпос // Исландские саги. Ирландский эпос. — М., 1973.
    26. Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992 г.
    27. Сырых В.М. Логические основания общей теории права. Том 1. Элементный состав. М., 2004.
    28. Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990– 1992 гг. / Пер. с англ. Менской Т. Б. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009.
    29. Файнберг Л.А. Возникновение и развитие родового строя // Первобытное общество. Основные проблемы развития. М., 1975.
    30. Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006.
    31. Харт Г. Понятие права. СПб., 2007.
    32. Хлебников К. Т. Русская Америка в записках Кирила Хлебникова: Ново-Архангельск. М., 1985.
    33. Четвернин В.А. Введение в курс общей теории права и государства. М., 2003.
    34. Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010.
    35. Шалютин Б.С. Душа и тело. Курган, 1997; он же Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. Курган, 2002.
    36. Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор // Вопросы философии. 2006. № 11, с. 27-46.
    37. Шалютин Б.С. Заложничество как социальный институт // Философия как вечная актуализация смысла. Кемерово, 2010. 
    38. Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны // Человек, 2003, № 3.
    39. Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию.  Курган, 2002.
    40. Шалютин С.М. Высшие и низшие формы движения. М.,1967.
    41. Шалютин С.М. Машины. Люди. Ценности. Курган, 2006.
    42. Шалютин С.М. Развитие механизмов подчинения низшего высшему в процессе эволюции материи // Низшее и высшее, системы и элементы в процессе развития. Челябинск, 1988.
    43. Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. I. M., 1910.
    44. Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992.
    45. Энгельс Ф. Антидюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом. М., Политиздат, 1977.
    46. Энгельс Ф. Введение к работе К.Маркса «Гражданская война во Франции». – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22.
    47. Явич Л.С. Общая теория права. Ленинград. 1976.
    48. Ясаи Энтони, де. Государство/Энтони де Ясаи; пер. с англ. Г. Покатовича под ред. Ю. Кузнецова. — М.: ИРИСЭН, 2008.
    •  

    [1] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, с. 8.

    [2] Rottleuthner H. Foundations of Law // A Treatise of Legal Philosophy and General Jurisprudence. V. 2., Dordrecht: Springer, 2005, p.5.

    [3] Нерсесянц В. С. Общая теория права и государства. – М.: ИНФРА • М, 1999, с. 232.

    [4] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, с. 22.

    [5] Нагих С.И. Нормативная система догосударственного общества и переход к государству // Юридическая антропология. Закон и жизнь. – М., 2000 г., с 34.

    [6] Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979., с. 214.

    [7] Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб. 1909. С. 30..

    [8] Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. I. M., 1910. С. 161.

    [9] Варламова Н.В. Правотворчество и правообразование // Правотворчество и законность. М., 1999. С.97

    [10] Там же.

    [11] Капустина М.А. Право, общество, государство. Правоведение, 2008, № 5, с. 92.

    [12] Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979., с. 215.

    [13] Термин здесь взят в кавычки, т.к. использован в специфическом значении, применяемом в этологии (науке о поведении) для обозначения поведения, в т.ч. животных, относительно друг друга и общности в целом.

    [14] См., например, Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 2000 г.

    [15] Кашанина Т. В. Происхождение государства и права. М., 2008, с.232.

    [16] Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права / Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2001, с.328.

    [17] Логически возможный вариант возникновения права до общества содержательно абсурден и не рассматривается.

    [18] «Следуя старой формуле «ubi societas, ibi jus» («Где общество, там право»), мы заключаем, что всегда и везде общества существовали в рамках определенного юридического порядка» (Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М., 2000, с. 17); «Правовое появляется вместе с социальным и выступает как всеобщий элемент социального … Любое человеческое общество определяется правом и невозможно без определенного правопорядка» (Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972, с. 53-54); «О феномене права уместно говорить начиная с самых ранних стадий развития человеческого общества» ( Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права / Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2001, с.329; “The origin of law is as obscure as the origin of society, since the existence of law is a precondition of society”. Emerson R. W. Business Law. New-York, 2003. P.3., и др.

    [19] Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август), с.8.

    [20] Четвернин В.А. Введение в курс общей теории права и государства. М., 2003. С. 85-86.

    [21] Обращение к «детским» примерам, как будет видно далее, вообще весьма важно при анализе ранних форм регуляции поведения.

    [22] При этом, как отмечает И.Ф. Мачин, данная позиция излагается в большинстве отечественных учебников по теории государства и права (И.Ф. Мачин. К вопросу о происхождении права // Проблемы теориигосударства и права / Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2001, с.327).

    [23] «Особенностью права, отличающей его от других социальных норм, всегда была поддержка государственным принуждением» (Лейст О. Сущность права. М., 2008. С. 25); «Именно государство придает определенным общим правилам значение юридических норм. Оно же своей мощью, авторитетом, принудительной силой обеспечивает действие норм права…» (Алексеев С.С. Право. М., 1999,с. 39); «К наиболее существенным признакам права относятся: 1)государственно-волевой характер…» (Байтин М.И. Сущность права. М., 2005, с. 59). Увы, но никаких обоснований заявляемого тезиса в этих, как и многих других, трудах не представлено.

    [24] Такими примерами наполнены работы по юридической антропологии и юридическому плюрализму (См., например, Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000;  Ковлер А.И. Антропология права. М., 2002; Reisman W. M. Law in Brief Encounters, Yale University Press, 1999; J. van Schooten & J.M. Verschuuren (Eds.), The State Legislature and Non-State Law, 2008;  и др.).

    [25] Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000, с. 20-22.

    [26] В.С. Нерсесянц. Философия права. М., 2005.с.455.

    [27] Там же, с. 303.

    [28] Там же, с. 466.

    [29] Гоббс Т. Левиафан // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1991, с. 141.

    [30] Там же, с. 110.

    [31] Там же, с. 129.

    [32] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, c. 8.

    [33] Там же.

    [34] Термин «социокультура» не кажется нам удачным, однако вряд ли здесь уместно его обсуждение.

    [35] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, с.24.

    [36] Там же.

    [37] Там же.

    [38] Там же, с. 23.

    [39] Сегодня некоторые авторитетные социальные антропологи считают, что в сохранившихся по сей день архаических обществах такой общности как род не существует и выражают сомнение в ее существовании и в более ранние времена. Мы, однако, думаем, что на заре существования общества такие единицы, которые вполне уместно называть родами, имели место. В следующих главах мы коснемся этого вопроса чуть более подробно.

    [40] Сырых В.М. Логические основания общей теории права. Том 1. Элементный состав. М., 2004. С. 272.

    [41] Онтология – учение о бытии.

    [42] Детерминировать – определять, обусловливать.

    [43] Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. М., 1989.

    [44] Около 10 лет назад один из авторов этих строк связал нижнюю границу общества с постановкой под надбиологический контроль не полового, а более сильного и фундаментального для животной природы человека инстинкта – родительского (Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию.  Курган, 2002; Шалютин Б.С. Общество произошло от обезьяны // Человек, 2003, № 3). Впрочем, дальнейшие исследования заставляют отказаться и от этой точки зрения.

    [45] То есть правила, согласно которому брачный партнер принадлежит не к своей, а к чужой группе.

    [46] Именно этот запрет является основным культурным механизмом поддержания экзогамии.

    [47] Levi-Strauss C. The elementary structures of kinship. Boston. 1969, p. 25.

    [48] Levi-Strauss C. Structural Anthropology, V 2. Chicago. 1983, p. 19.

    [49] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001,  с. 63.

    [50] Rodseth , L., Wrangham, R.W., Harrigan, A.M., and Smuts, B.B. (1991). The human community as a primate society. Current Anthropology, 32, 221-241.

    [51] Бутовская М. Тайны пола. Фрязино, 2004, с. 332.

    [52] Современная датировка самых ранних homo sapiens — 195± 5 тысяч лет. См.Марков А.В. 195 000 лет назад в Эфиопии жили «анатомически современные» люди. http://elementy.ru/news/430848 

    [53] Еще сравнительно недавняя линейная картина «австралопитек-хабилис-архантроп-палеоантроп-неоантроп» полностью опровергнута. Сегодня известен не один десяток антропологических разновидностей, многие из которых существовали параллельно.

    [54] Возможность этого еще 30 лет назад показалась бы фантастикой. Но с тех наука совершила революцию в представлениях о высших животных. Мы знаем, что человекообразные обезьяны могут несопоставимо больше, чем считалось ранее, вплоть до понимания и активного использования сотен и даже тысяч слов, грамматики и т.п. См., например, К. Ефремов, Н. Ефремова. Эти бонобо знают английский получше нас // Знание – сила. 2001, № 5; Зорина З.А., Смирнова А.А. О чем рассказали «говорящие» обезьяны. М., 2006; Бутовская М.Л. Эволюция человека и его социальной структуры // Природа. № 9. – 1998 и др.

    [55] Вопрос границы между ними здесь не существен.

    [56] Crofoot M., Wrangham R. Intergroup Aggression in Primates and Humans: The Case for a Unified Theory // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p.184.

    [57] Williams J.M., Ochlert G.W., Carlis J. V., Pusey A.E. Why do male chimpanzees defend a group range? Animal Behaviour. 2004. V.  68, p. 523-532.

    [58] Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества : в 2 т. Т. 1: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М., 1994, с. 66; Boesch C., Crockford C., Herbinger I., Wiitig R., Moebius Y., Normand E. Intergroup conflicts among chimpanzees in Ta’i National Park: lethal violence and the female perspective. American. Journal of Primatology. 2008. V. 70, p.519-532; Wilson ML, Wrangham RW  Intergroup relations in chimpanzees. Annual Revew of Anthropology. 2003. V. 32, p.363- 392; Watts D.P., Muller M.N, Amsler S.J, Mbabazi G, Mitani J.C. Lethal intergroup aggression by chimpanzees in Kibale National Park, Uganda. American. Journal of Primatology. 2008. V. 68, p.161-180 и др.

    [59] Crofoot M., Wrangham R. Intergroup Aggression in Primates and Humans: The Case for a Unified Theory // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010, p.185.

    [60] См., например, Бутовская М.Л. Мы и они: эволюция социальности в отряде приматов и проблема происхождения человеческого общества // OPUS: Междисциплинарные исследования в археологии. Вып. 1-2. М. 2002.

    [61] Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества : в 2 т. Т. 1: Шнирельман В. А. У истоков войны и мира. М., 1994, с. 81.

    [62] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь.  2008. Т.5. Вып.78, с. 243-244.

    [63] Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992 г. С. 151.

    [64] Choi J.-K., Bowles S. The Coevolution of Parochial Altruism and War // Science. 2007. V. 318, № 5850, p. 636.

    [65] Данные приведены по тексту расширенной версии доклада А.В. Маркова «Эволюция кооперации и альтруизма: от бактерий до человека» на IV Международной конференции «Биология: от молекулы до биосферы» (15.12.2009) // http://evolbiol.ru/altruism.htm

    [66] Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества // Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М., 1998, с. 38-39.

    [67] Кабо В., Говор Е. «Закурите трубку мира!» // Наука и религия», 1987, № 6, с. 62.

    [68] Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992 г., с. 150.

    [69] Рулан Н. Юридическая антропология. – М., 2000 г., с. 157.

    [70] H. Kern Reeve и Bert Hölldobler. The emergence of a superorganism through intergroup competition // Proceedings of the National Academy of Sciences of the USA. June 5, 2007 vol. 104 no 23 .

    [71] Choi J.-K., Bowles S. The Coevolution of Parochial Altruism and War // Science. 2007. Vol. 318, № 5850. P. 636-640.

    [72] Марков А.В. Происхождение и эволюция человека// http://www.evolbiol.ru/markov_anthropogenes.htm.

    [73] В последующих главах это будет предметом специального рассмотрения.

    [74] Эмпирически это подтверждается, например, экспериментально установленным значительным превосходством ребенка в т.н. социальном интеллекте (базирующемся на сопереживании — способности понимать другого, предвидеть его действия и т.п.) над шимпанзе и орангутаном уже на том этапе, когда в решении «физических» задач обезьяны детям не уступают. См. Herrmann E., Call J., Hernàndez-Lloreda M.V., Hare B., Tomasello M. Humans Have Evolved Specialized Skills of Social Cognition: The Cultural Intelligence Hypothesis // Science. 2007. V. 317, p. 360–366.

    [75] Бутовская М.Л. Доверие у нас в генах // Psychologies. 2013. Январь. № 81. С. 80.

    [76] Представители одной из культур австралийских аборигенов.

    [77] Myers F.R. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi Aborigines// Ethos. 1979. v. 7, p. 365.

    [78] Тлинкиты — индейцы, проживающие на юго-востоке Аляски и прилегающих частях Канады.

    [79] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993, p.329.

    [80] Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010. P. 29.

    [81] Строго говоря, использование этологами термина «экзогамия» применительно к обезьянам не вполне корректно, т.к. он означает не просто модель заключения брака с чужими, но и запрет на брак со своими. Тем не менее, мы здесь сохраняем сложившееся в этологии словоупотребение.

    [82] Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества // Лоренц К. Оборотная сторона зеркала. М., 1998, с. 39.

    [83] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь.  2008 Т.5. Вып.78. С. 236.

    [84] Подробнее об этом см. Шалютин Б.С. Закон, юридический закон и общественный договор // Вопросы философии. 2006. № 11, с. 27-46.

    [85] Заметим, что это свойство сохраняется и в современных архаических культурах.

    [86] Allen J. Hostages and Hostage-Taking in the Roman Empire. Cambridge University Press, 2006. P.5.

    [87] Chapais В. Primeval Kinship: How Pair Bonding Gave Birth to Human Society. Harvard University Press, Cambridge, MA, 2008. P. 162-168; Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010. P. 35-36.

    [88] Марков А.В. Семейные отношения — ключ к пониманию эволюции человека.
    http://elementy.ru/news/431161

    [89] Chapais B. The Deep Structure of Human Society: Primate Origins and Evolution // Mind the gap. Tracing the Origins of Human Universals. Springer, Heidelberg, Dordrecht, London, New-York. 2010. P. 42.

    [90] Семенов Ю.И. Социальная организация отношений между полами: возникновение и развитие // Социальная философия. М., 2003. — С.211.

    [91] Freud S. Totem und Tabu; Gesammelte Schriften. Vol. X. Leipzig-Zurich: International Psychoanalytischer Verlag. 1924. Malinowski B. Sex and Repression in Savage Society. London: Kegan Paul. 1927.

    [92] Файнберг Л.А. Возникновение и развитие родового строя // Первобытное общество. Основные проблемы развития. М., 1975. С. 62.

    [93] Бутовская М.Л. Тайны пола. Мужчина и женщина в зеркале эволюции. Фрязино, 2004. С. 299 – 302, 322-323.

    [94] Подробнее см. Бутовская М.Л. , указ. соч. С. 300-301.

    [95] Levi-Strauss C. The elementary structures of kinship. Boston. 1969. P. 485.

    [96] Tylor E.B. On Method of Investigating the Development of Institution; Applied to Law of Marriage and Descent. – Journal  of Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1889, vol.18. p.268.

    [97] Цит по: Леви-строс К. Тотемизм сегодня // Леви-Строс К. Первобытное мышление. М., 1994.. М., 2001,с. 61.

    [98] Панов Е.Н. Эволюция социальной организации. Эволюция социальной организации. Экология и жизнь.  2008 Т.5. Вып.78. С.242.

    [99] Зорин А.В. Война между северными и кагвантанами и нанъяайи Стикина.

    http://www.first-americans.spb.ru/n6/win/war.htm

    [100] Этот факт дополнительно подтверждает тезис о том, что инцестуальное табу сформировалось именно как механизм блокировки межродовых столкновений. Предписание искать партнера только в одном конкретном роде никак не вытекает не только из гипотезы ревности, но и из возможной «по мотивам» размышлений Леви-Строса гипотезы культурно-эволюционных преимуществ более крупной группы, а также ни из одной другой ранее высказанной гипотезы возникновения экзогамии.

    [101] Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 2001, с. 16.

    [102] Отнюдь не идиллический характер отношений свойствá, реликт рассматриваемых давних времен, сохранившийся и в весьма развитых обществах, воплощен, например, в анекдотах об отношениях между зятем и тещей, невесткой и свекровью и т.п.

    [103] Бутовская М. Л. Агрессия и примирение как проявление социальности у приматов и человека // Общественные науки и современность. 1998. № 6.

    [104] Tylor E.B. On Method of Investigating the Development of Institution; Applied to Law of Marriage and Descent.  Journal  of Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1889. V.18, p.267.

    [105] Радбрух Г. Философия права. – М., Междунар. отношения, 2004. С. 161.

    [106] См. об этом, например, Holms O. The Common Law. Boston, 1881, p. 248; Покровский И.А.История римского права. СПб., 1999, с. 383; Berger R. From Hostage to Contract. Illinois Law Review. V.35, 1940.

    [107] Pound R. Jurisprudence. New Jersey, 2000, p. 185.

    [108] Гринёв А.В. Туземцы—аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4, с. 128.

    [109] Hammer E., Salvin M. The Taking of Hostages in Theory and Practice // The American Journal of International Law, Vol_ 38, No_ 1 (Jan_, 1944), p_ 20; Гринёв А.В. Туземцы—аманаты в Русской Америке // Клио. 2003. № 4. С. 128.

    [110] Allen J. Hostages and Hostage-Taking in the Roman Empire.Cambridge, 2006. P.72.

    [111] Бичурин (Иакинф) Н.Я.  Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.I . М.-Л. , 1950, с. 52, 69, 76; Т.II . М.-Л. , 1950, с.157.

    [112] Бичурин (Иакинф) Н.Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т.II . М.-Л. , 1950, с. 69,99,132.

    [113] Herrmann I.,  Palmieri D.  A haunting figure. The  hostage through the ages // ernationsl review of the Red Cross. Volume 87 Number 857 March 2005. P. 137.

    [114] Виноградов Ю.А. Миграции кочевников Евразии и некоторые особенности исторического развития Боспора Киммерийского// Боспорские исследования, вып. XXII — Степи Евразии и история Боспора Киммерийского. Симферополь-Керчь. 2009. с. 52.

    [115] Cornelius Tacitus. Germania // Dialogus, Agricola, Germania. London, 1932, p. 293.

    [116] Хлебников К. Т. Русская Америка в записках Кирила Хлебникова: Ново-Архангельск. М., 1985. С. 84; Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993. P.35.

    [117] Páez R. Wild scenes in South America, or life in the llanos of Venezuela‎ New York, 1863. P. 410-411.

    [118] Мид М. Культура и мир детства. М., 1988. С. 57

    [119] Emmons G. The Tlingit Indians. Seattle & London — New York, 1993. P. 310.

    [120] Быков А.В., Кузьмина О.В. Эпоха Куликовской битвы. – М.: Вече, 2005. С. 438.

    [121] Смирнов А.А. Древнеирландский эпос // Исландские саги. Ирландский эпос. — М., 1973. — С. 553.

    [122] Когда говорит оружие, законы молчат.

    [123] Акцессорный договор — дополнительный договор, существующий лишь в связи с другим (главным) договором.

    [124] Ильин М.В. Слова и смысл: Деспотия, Империя, Держава. / Полис. — 1994. — №2. С. 118.

    [125] Имманентный – внутренне присущий, атрибутивный.

    [126] Johnson H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New York,‎ 2006, p.187.

    [127] Абрамян Л. А. Типы симметрии и человеческое общество // Семиотика и проблемы коммуникации: Сб. ст. Ереван, 1981, с. 78.

    [128] Леони Б. Свобода и закон. М., 2008. с. 209.

    [129] Рикёр П. Память. История. Забвение. М., 2004, с. 654.

    [130] Гроций Г. О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права. М., 1994. С. 72.

    [131] Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006, с. 36.

    [132] Понимание данного обстоятельства – еще одна поправка к Гоббсу, считавшему людей эпохи «естественного состояния» в принципе такими же, как современный человек.

    [133] Соотношение этих понятий мы здесь не рассматриваем.

    [134] Харт Г. Понятие права. СПб, 2007, с. 11.

    [135] Сегодня, впрочем, все шире распространяется несколько другая система наименований. Неандерталец, наш «старший брат», обозначается как homo sapience neanderthalensis, а мы, в отличие от него — homo sapience sapience.

    [136] Подробнее об этом см. Шалютин Б.С. Душа и тело. Курган, 1997; он же Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. Курган, 2002.

    [137] Он, конечно, может быть и озабочен, но это факультативно.

    [138] Рикёр П. Справедливое. М., 2005. С. 14.

    [139] Рикёр П. Санкция, реабилитация, прощение // Справедливое. М., 2005. С. 156.

    [140] Если вариант один – все равно необходим выбор: действовать, отказаться от действия, искать дальше.

    [141] Вопрос о том, что лежит в основе этой способности мы здесь не рассматриваем.

    [142] Интериоризация – психологический и философский термин, означающий переход какого-либо процесса из внешнего во внутренний план.

    [143] Одна из иллюстраций этого – проблема так называемых фирм-однодневок.

    [144] Бахтин М.М. Искусство и ответственность // http://philologos.narod.ru/bakhtin/rublergog.htm.

    [145] Лоренц К. Человек находит друга. М., 1992, с. 39.

    [146] Леонтьев Д. Феномен ответственности: между недержанием и гиперконтролем // Экзистенциальное измерение в консультировании и психотерапии. Т. 2. Бирштонас; Вильнюс, 2005, с. 14.

    [147] За исключением, видимо, упомянутых выше говорящих обезьян. Сопоставление с ними – отдельная тема.

    [148] Вопрос соотношения формирования физической и психической конституции человека требует специального обсуждения.

    [149] Речь идет об объективных законах, а не о выражающих их формулировках  соответствующих наук, изменяющихся с развитием научного знания. Закон как единица научного знания здесь не рассматривается.

    [150] Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 188.

    [151] Пригожин И. Постижение реальности // Природа. 1998. № 6, с. 9.

    [152] Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002, с. 201.

    [153] Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002, с. 204.

    [154] Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М., 2002, с. 206.

    [155] Шалютин С.М. Высшие и низшие формы движения. М.: Знание. 1967, с. 47.

    [156] Шалютин С.М. Развитие механизмов подчинения низшего высшему в процессе эволюции материи // Низшее и высшее, системы и элементы в процессе развития. Челябинск, 1988, с. 13.

    [157] Как, впрочем, и наоборот: самовластное установление диктатора или абсолютного монарха не является юридическим законом. Подробнее об этом речь пойдет далее.

    [158] Лившиц Р.З. Теория права: Учебник. М., 2001. С. 88.

    [159] Идея, восходящая к римлянам, ясно проговоренная Шопенгауэром, хотя в истории правовых учений ее почему-то обычно связывают только с немецким юристом Г. Еллинеком и русским философом В.Соловьевым.

    [160] Поляков А.В., Тимошина Е.В. Общая теория права: Учебник. СПб., 2005, с.147.

    [161] Там же, с. 148.

    [162] Лившиц Р.З. Теория права: Учебник. М., 2001. С. 88.

    [163] Кобликов А.С. Юридическая этика. Учебник для вузов. М., 1999, с. 10.

    [164] Алексеев С.С. Право: азбука-теория-философия. М. 1999, с. 336.

    [165] Матузов  Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. М.2002, с. 215.

    [166] Монтефиоре А. Личная тождественность, культурная  тождественность и моральное рассуждение // Мораль и рациональность. М., 2005. С. 220.

    [167] Гусейнов А.А. Обоснование морали как проблема // Мораль  и  рациональность. М.,1995. С. 48.

    [168] Гусейнов А.А. Мораль и разум // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. -СПб.,1999. С. 127.

    [169] Там же.

    [170] Там же, с. 141.

    [171] Гусейнов А.А. Понятие морали // Этическая мысль. Вып. 4. М., 2003. С. 3.

    [172] Выражение А. Шопенгауэра.

    [173] Лившиц Р.З. Теория права: Учебник. М., 2001. С. 88.

    [174] Матузов  Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. М.2002, с. 215.

    [175] Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 205-206.

    [176] Сострадание – одно из его важнейших проявлений, однако само по себе сострадание объясняет лишь направленность против зла, но не позитивную направленность к добру, поэтому, на наш взгляд, термин сопереживание здесь более точен.

    [177] Под несколько иным углом зрения об этих операциях говорит С.М. Шалютин (Шалютин С.М. Машины. Люди. Ценности. Курган, 2006. С. 222).

    [178] Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006, с. 61.

    [179] Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006, с. 61-62.

    [180] Мы не вполне уверены в том, что категория справедливости является моральной. Есть большой резон в позиции В.С. Нерсесянца, утверждающего, что «Справедливость – внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т.д.)». (Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997, с. 28). Стоит упомянуть, что и Харт, хотя и относил справедливость к нравственности, подчеркивал, что справедливость составляет в ней «отдельный раздел» (Харт Г. Понятие права. СПб., 2007, с. 159), и что «суть моральной критики в терминах справедливости или несправедливости обычно отличается от других типов моральной критики и обладает особой спецификой, отличающей ее от других типов общей моральной критики» (Там же, с. 160). Возможно, истина в том, что императив справедливости, возникнув в рамках становления права (что несомненно), также интегрируется в мораль, определенным образом модифицируясь, в результате чего возникает то, что называют моральной справедливостью. Однако более детальное обсуждение уведет нас слишком далеко в сферу философии морали.

    [181] Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 211.

    [182] Шопенгауэр А. Об основе морали // Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 210.

    [183] Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006, с. 314.

    [184] Myers F.R. 1979. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi // Ethos. v. 7. P. 365.

    [185] Никто не может быть судьей в собственном деле

    [186] Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики. М., 2006, с. 314.

    [187] Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, и Ф. Энгельс. Соч.. Изд. 2-е. Т. 13. С. 5.

    [188] Там же, с. 6.

    [189] Явич Л.С. Общая теория права. Ленинград. 1976, с. 74.

    [190] Там же, с. 75.

    [191] Кудрявцев В.Н., Васильев A.M. Право: развитие общего понятия.//Советское государство и право, 1985, № 7, с. 12.

    [192] Овчинников. С.Н. //Правоведение. -1979. — № 2, с.70.

    [193] Комаров С.А., Малько А.В. Теория государства и права.  М., 1999, с.270(?).

    [194] Матузов  Н.И., Малько А.В. Теория государства и права. М.2002, с. 173.

    [195] Нельзя, как известно, купить ум, совесть, любовь и т.п. Отношение человека к его способностям или чувствам, в целом к тому, что неотчуждаемо, не подпадает под понятие собственности.

    [196] Рулан Н. Юридическая антропология. М. 2000. С. 10.

    [197] Пол Пот — кампучийский диктатор, правивший три с половиной года (1975-1979) и уничтоживший за это время почти четверть населения страны.

    [198] Маркс К., Энгельс Ф. Рецензии. – Эмиль де Жирарден. «Социализм и налог». – Соч., т. 7, с. 303.

    [199] Энгельс Ф. Введение к работе К.Маркса «Гражданская война во Франции». – Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 200.

    [200] Ленин В.И. О государстве. Полн. собр. соч., т. 39, с. 75.

    [201] Вебер М. Политика как призвание и профессия / / Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 645.

    [202] Ясаи Энтони, де. Государство/Энтони де Ясаи; пер. с англ. Г. Покатовича под ред. Ю. Кузнецова. — М.: ИРИСЭН, 2008. 410 с. // http://marsexxx.com/lit/jasay-the-state.htm

    [203] Claessen H.J.M. Aspekts of law and order in early state societies // The Law’s Beginnings. Edited by F.J.M. Feldbrugge. Leiden – Boston: Martinus Nijhoff. P. 167.

    [204] Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990– 1992 гг. / Пер. с англ. Менской Т. Б. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 21-22.

    [205] Дефиниенс – понятие, через которое дается определение.

    [206] Ясаи Энтони, де. Государство/Энтони де Ясаи; пер. с англ. Г. Покатовича под ред. Ю. Кузнецова. — М.: ИРИСЭН, 2008. 410 с. // http://marsexxx.com/lit/jasay-the-state.htm

    [207] Claessen H.J.M., Skalnik P. The Early State. The Hague: Mouton.1978. P. 640.

    [208] Саутхолл Э. О возникновении государств // Альтернативные пути к цивилизации.М., 2000.

    [209] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 163.

    [210] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 141.

    [211] Отношение к признаку легитимности рассмотрено выше.

    [212] Покровский М.Н. Общественные науки в СССР за десять лет. Доклад на конференции марксистско-ленинских учреждений 22 марта 1928 г. / Вестник Коммунистической академии. Книга XXVI (2), М., 1928. С. 5-6.

    [213] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 110.

    [214] Wittfogel K.A. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven, Conn ., 1957.

    [215] Карнейро Р. Теория происхождения государства // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. –Волгоград: Учитель, 2006. С. 57.

    [216] То есть не имеющие институционально определенного центра власти.

    [217] Sahlins, M. D. (1960). Evolution: Specific and General // Evolution and Culture / Ed. by M.D.Sahlins, E. R. Service. Ann Arbor, MI: The University of Michigan Press. P. 12–44. P.37

    [218] Service E.R. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. New York, 1962.

    [219] Как отмечает А.В. Коротаев, (Коротаев А.В. Социальная эволюция: факторы, закономерности, тенденции. М, 2003).

    [220] Карнейро Р. Процесс или стадии: ложная дихотомия в исследовании истории возникновения государства.

    // Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000. С. 88.

    [221] Более подробный разговор о вождестве впереди. Здесь же  нам важно показать, как открытие вождества радикально трансформировало постановку проблемы государствогенеза, разом сделав несостоятельными все прежние концепции (что не означает, конечно, отсутствия в некоторых из них ценных догадок).

    [222] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 149.

    [223] Этот тезис убедительно обоснован в блестящей, на наш взгляд, работе А.В. Коротаев, Н.Н. Крадин, В.А. Лынша. Альтернативы социальной эволюции (вводные замечания) // Альтернативные пути к цивилизации.М.,2000. С. 24-83.

    [224] Гринин Л.Е. Формации и цивилизации.Философия и общество. 1997. № 5. С. 9-11.

    [225] Классен Х.Дж.М. Было ли неизбежным появление государства? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. –Волгоград: Учитель, 2006. С. 82.

    [226] Классен Х.Дж.М. Было ли неизбежным появление государства? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. –Волгоград: Учитель, 2006. С. 72.

    [227] Цит. По А.В. Коротаев, Н.Н. Крадин, В.А. Лынша. Альтернативы социальной эволюции (вводные замечания) // Альтернативные пути к цивилизации.М.,2000. С. 53.

    [228] Имеются в виду «боковые» ветви, продолжающие собственную эволюцию после развилки с линией, оказавшейся магистральной.

    [229] Гринин Л.Е. Формации и цивилизации.Философия и общество. 1997. № 5. С. 12.

    [230] Буркова В.Н., Бутовская М.Л., Драмбян М.И., Дронова Д.А. Почему хадза Танзании продолжают в наши дни заниматься охотой и собирательством? // http://www.etnograf.ru/node/183

    [231] Артемова О.Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. М. 2009. С. 21.

    [232] Артемова О.Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. М., 2009. С. 19.

    [233] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 151-152.

    [234] Sahlins M.  Tribal Culture and Its Transformations // Shared diversity: peoples and cultures in the global village. Texas A & M University. Dept. of Anthropology. 2002. P. 54.

    [235] Прежде всего – насмешками. Как только некий индивид пытается поднять свой статус относительно остальных, он попадает под град насмешек, и статус его падает.

    [236] Артемова О.Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. М. 2009.

    [237] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 98.

    [238] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 99.

    [239] Мосс М. Очерк о даре // Мосс М. Общества. Обмен, Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996. С. 101.

    [240] Мосс М. Очерк о даре. Форма и основание обмена  в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. – М., 1996. С. 101-102.

    [241] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999.С. 157.

    [242] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999.С. 167.

    [243] Мосс М. Очерк о даре // // Мосс М. Общества. Обмен, Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996. С. 100.

    [244] Мосс М. Очерк о даре // // Мосс М. Общества. Обмен, Личность: Труды по социальной антропологии. М., 1996. С. 103.

    [245] Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000, с. 176.

    [246] Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000, с. 158.

    [247] Подробно см., например, Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999.

    [248] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 130.

    [249] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 131.

    [250] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 128.

    [251] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 158.

    [252] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 132.

    [253] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 158.

    [254] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 134.

    [255] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 165-166.

    [256] Салинз М. Экономика каменного века. С. 134.

    [257] Гринин Л.Е. Раннее государство и его аналоги. // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 100.

    [258] Цит. по Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 119.

    [259] Цит. по Салинз М. Экономика каменного века. С. 134.

    [260] Салинз М. Экономика каменного века. С. 134.

    [261] Там же.

    [262] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 120.

    [263] Салинз М. Экономика каменного века. С. 135.

    [264] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 19.

    [265] Там же, с. 29.

    [266] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 118.

    [267] Карнейро Р. Было ли вождество сгустком идей? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 224.

    [268] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 169.

    [269] Карнейро Р. Было ли вождество сгустком идей? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 220.

    [270] Sahlins M. Sahlins. Tribal Culture and Its Transformations // Shared diversity: peoples and cultures in the global village. Texas A & M University. Dept. of Anthropology. 2002. P.56.

    [271] Там же.

    [272] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 19.

    [273] Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. Эпоха формирования государства. Общий контекст социальной эволюции при образовании государства. М., 2007. С.116.

    [274] Lewis Herbert S Warfare and the origin of the state // Claessen, Henri J. M. And Peterr Skalnik, The Study of the State, The Hague, Mouton publishers, 1981, P. 214.

    [275] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 18.

    [276] Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. М., 2007. С. 99.

    [277] Там же, с.100.

    [278] Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. Эпоха формирования государства. Общий контекст социальной эволюции при образовании государства. М., 2007. С. 102.

    [279] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 129.

    [280] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 131.

    [281] Lewis Herbert S Warfare and the origin of the state // Claessen, Henri J. M. And Peterr Skalnik, The Study of the State, The Hague, Mouton publishers, 1981, P. 213.

    [282] Энгельс Ф. Антидюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом. М., Политиздат, 1977. С. 148.

    [283] Там же, с. 180.

    [284] Кревельд М.В. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 41.

    [285] Шалютин Б.С. Заложничество как социальный институт // Философия как вечная актуализация смысла. Кемерово, 2010. 

    [286] [286] Кревельд М.В. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 53.

  • К вопросу об исторических типах отношения права и государства

    // Вестник Курганского государственного университета. Серия «Гуманитарные науки». Вып.10. — Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2014. — №5 (32). С. 49-58.

    Аннотация. В статье показано, что право конституирует общество в ходе социогенеза, затем подавляется государством, возникающим как силовое, затем эволюционирущим в направлении полусилового-полуправового государства, устанавливающегося посредством буржуазных революций и далее трансформируюшегося в правовое, то есть подчиненное праву, что обеспечивается формированием гражданского общества.

    Ключевые слова: правогенез, вождество, политогенез, государство, буржуазное государство, правовое государство, гражданское общество.

    HISTORICAL TYPES OF LAW AND STATE RELATIONSHIP REVISITED

    Abstract. The article shows that law constitutes society during sociogenesis, and then it is suppressed by the state, arising as a power based state. Then it evolves towards a half-power and half-rule-of-law state, established by bourgeois revolutions, and further transforming into a legal, subordinate to law state, which is ensured by the formation of the civil society.

    Keywords: law genesis, chiefdom, political genesis, state, bourgeois state, rule of law state, civil society.

    2014 Шалютин Б.С. К вопросу об исторических типах соотношения права и государства.Скачать

    Текст:

    1. Возникновение права[1]

    Право появляется с возникновением общества. Более того, формирование права и конституирует общество. Единственная общеизвестная сегодня концепция начала человеческого общества и, соответственно, границы, отделяющей его от предыдущего уровня организации, принадлежит Леви-Стросу[2]. Она состоит в том, что общество начинается с экзогамии, означающей появление межгрупповых союзов ранее замкнутых эндогамных групп. Тем самым происходит «замена системы кровного родства биологического происхождения социальной системой отношений свойствА»[3].

    Предсоциальные эндогамные человеческие группы, находившиеся между собой в состоянии войны всех против всех, характеризовались чрезвычайно высокой степенью сопереживательной эмоциональной сплоченности, характерной и сегодня для архаических общностей[4]. Объединение таких групп в парные союзы на основе экзогамии могло состояться только при двух взаимосвязанных условиях.

    Во-первых, это блокировка силовых столкновений в случае конфликтов между индивидами, принадлежащими к разным половинкам дуальной общности, которые – силовые столкновения – были неизбежны в рамках прежней, досоциальной логики. Блокирующим механизмом здесь стало взаимное заложничество. Заложницами оказывались жены мужчин из одной половины, по рождению принадлежавшие другой половине. Любое нападение на половинку-контрагента означало угрозу их жизням, невозможную в условиях того сопереживательного единения, о котором сказано выше.

    Во-вторых, это формирование несилового механизма прекращения конфликта. Нанесение ущерба в прежней ситуации войны всех против всех вызывало эмоцию мщения, воплощавшуюся в нападение на группу-обидчика. В условиях дуально-группового союза нападение блокировалось страхом за жизнь заложниц. Таким образом, ситуация не имела разрешения в рамках эмоциональной детерминации поведения, что привело к возникновению надэмоциональной ра

    50

    циональной процедуры разрешения конфликта. Она предполагала установление действительности самого факта нанесения ущерба, определение виновного и назначение санкции, призванной восстановить нарушенное равновесие и справедливость. Эта процедура (которую мы сегодня называем судебной) требовала выработки определенных правил, смысл которых состоял в предоставлении каждой стороне полной и равной возможности аргументации своей позиции. Отсутствие такой возможности у одной из сторон вынуждало бы  ее отстаивать свои интересы силой. Такие правила сегодня называют процессуальными нормами. Наконец, при отсутствии каких-либо обособленных принуждающих структур судебная процедура имела смысл лишь в случае ее завершения договором об исполнении санкции.

    Таким образом, необходимым моментом перехода к социальности стало формирование регулятивного механизма, включавшего в себя суд, нормы, договор и принуждение (исходно – к миру). Впоследствии на этой базе сформировались специализированные судебные, нормотворческие и принудительно-силовые органы, однако сам механизм в его органической целостности является ровесником общества. Как видно из его генезиса, он означает замену аргумента силы на силу аргумента. Не случайно римляне говорили inter arma leges silent. Существенно также то, что этот механизм противостоит не только силовому, но и эмоциональному началу. Это чистая рациональность. Право представляет собой систему отношений, формирующуюся в результате договоров свободных и равных субъектов (в том числе и договоров «по умолчанию») и предполагающую рациональный порядок разрешения конфликтов (реальных или предполагаемых нарушений договоров), базирующийся на полной и равной возможности сторон аргументировать свою позицию.

    Я вижу такое понимание сущности и генезиса права как вариант процессуалистского юснатурализма. Юснатурализм в широком понимании есть позиция, утверждающая, что право имеет те или иные основания, более глубокие, нежели установление социальной власти. Почти все версии юснатурализма соотносятся с некими нормами материального права. Однако, как показывает история правовой мысли, ни один такого рода вариант не выдерживает критики. И это не случайно. Право в качестве особого регулятивного механизма конституируется как некий процесс формирования договорных правил и разрешения конфликтов, основополагающие принципы которого представлены в определении. В этих рамках возможны самые различные конкретные конструкции норм процессуального и, тем более, материального права.

    2. Возникновение государства[5]

    Государство есть институт, осуществляющий социальную власть в обществе на основе силового превосходства над другими социальными субъектами[6].

    Все классические концепции государствогенеза базируются на ложной посылке о том, что государство является исторически первой формой институциональной организации  централизованной общесоциальной власти, и что оно возникает в процессе более или менее непосредственной трансформации эгалитарного общества в государственно организованное.

    В 60-е годы XX века Э. Сервис и М. Салинз предложили принципиально новую идею, развившуюся в концепцию вождества, ставшую практически общепринятой в социальной науке  к 80-м годам. Вождество представляет собой общество, состоящее из нескольких надсемейных сегментов[7], обладающее институциональной централизованной властью, не опирающейся на силовое принуждение. Т.н. простые вождества насчитывают до тысячи человек. При этом один сегмент возвышается над остальными, а политические и социальные отношения строятся согласно правилам родства. Власть обеспечивается, прежде всего, идеологией, носящей религиозный характер. Право повелевать «…неизменно основывалось на предполагаемом божественном происхождении вождя»[8]; «… желание вождя становится также и волей божеств… И чтобы придавить хребет тем, кто мог бы возразить, часто добавляется угроза скорых и ужасных кар со стороны божеств, если приказ не будет исполнен»[9]. Вождество исторически возникает существенно раньше государства. Сложные вождества, до десятков тысяч человек, формируются через интеграцию простых, сохраняющихся в сложном в качестве подсистем, но подчиненных единому вождю. Подобным же образом на базе сложных могут формироваться суперсложные вождества.

    В современных исследованиях политогенеза введены понятия аналогов государства[10] и вождества[11]. Под аналогами государства понимаются общества, не уступающие раннегосударственным по общему уровню развития (размеры, уровень расслоения, разделение труда, материальная культура и технологии и т.п.), но не имеющие института государства. Такова же методология определения аналогов вождества, которые, соответственно, не имеют вообще никакой централизованной власти. Показано также, что реальные государства образовывались как на базе вождеств, так и через трансформацию аналогов государств.

    В  то же время описанные процессы возникновения государств относятся к так называемому вторичному государствогенезу. Для конкретноисторической реконструкции ключевых моментов и механизмов становления первых государств достаточных данных нет. Вместе с такими классиками политической антропологии как Э. Сервис, М. Салинз, Р. Карнейро и многими другими, я думаю, что первые государства возникли на базе сложных вождеств, и далее представлю логику этого процесса. Но даже если допустить возможность  возникновения государств в рамках первичного политогенеза непосредственно на иной основе, следует иметь в виду, что вождества возникали и распадались, создавая тот общий социокультурный уровень, который без их решающего участия сформироваться не мог и который сделал возможным возникновение государственности.

    Исходя из сказанного, вопрос государствогенеза я делю на два: о возникновении вождества и о переходе от вождества к государству.

    2.1. Возникновение вождества.

    Вождества формировались на базе обществ, состоявших из нескольких существенно автономных статусно равных сегментов. Внутренней логики возвышения одного сегмента над остальными не существовало. Более того, такое возвышение противоречило бы устойчивому способу существования подобных систем: «Эти сообщества политически равны… и это декларируется при малейшей провокации»[12].

    51

    Становление централизованной власти можно осмыслить только на базе понимания того, что эволюция обществ обусловлена, главным образом, их конкуренцией между собой, и в первую очередь – военной. Проигравшие исчезают. История обществ есть процесс их взаимного усиления относительно друг друга.  Одним из ключевых факторов этой конкуренции является трансформация самих способов социальной организации. «Существует тенденция – пишет Салинз – к доминированию более высоких культурных форм над более низкими, к вытеснению первыми вторых»[13]. Именно в этой логике (пожалуй, только, оценочное «высоких» лучше заменить на вполне определенное «сильных») и возникает централизованная власть, сначала в форме вождества, а затем – государства.

    Централизованную власть порождает война. Когда численность воюющих сторон начинает превышать некоторый уровень, важным фактором военного успеха становится организация боевых действий. Последняя возможна только на основе командования. Антропологами описано много случаев, когда равные в мирной жизни группы, подсистемы одного общества, иногда даже взаимно враждебные, объединялись в войне под командованием лидера одной из них, становившегося военным вождем. Однако по окончании военных действий все возвращалось на круги своя. Обратимся еще раз к М. Салинзу: «Определенные группы могут образовывать временные целевые союзы, например, для военных предприятий, но коллективный дух остается эпизодическим. Когда цель, вызвавшая его, оказывается достигнутой, союз прекращает свое существование, и племя возвращается к своему нормальному состоянию разобщенности»[14]. То же пишет и Кревельд: «Когда боевые действия заканчивались, братства неизменно распускались, и вожди лишались своей власти. Например, так было в племенах чероки с их так называемыми красными вождями, так же было у пуэбло, дживаро, динка и масаи»[15].

    Логично думать, что в условиях длительной острой конкуренции политий за ресурсы – а такие условия раньше или позже обязательно возникают – боевые столкновения становятся постоянным фактором жизни обществ, и, соответственно, централизованная власть также устанавливается на постоянной основе. «Если военный лидер избирается на время войны… а военные действия никогда не прекращаются, то он начинает выглядеть абсолютно необходимым»[16], — пишет Х. Льюис. Этот тип социальной организации обретает устойчивость тогда, когда под него трансформируется идеология. Трансформация, утверждающая наиболее близкую родственную связь вождя со сверхъестественными силами, вполне органичная при успешном ходе войны в силу всеобщего характера религиозно-мифологических объяснений, и знаменует собой формирование вождества.

    2.2. От  вождества к государству.

    В развитых производящих акефальных[17] обществах описана фигура так называемого бигмена – наиболее авторитетного и влиятельного человека, не обладающего, однако, в отличие от вождя, формальным и, тем более, властным статусом. Он лучше и больше всех работает, «его руки постоянно в земле, а со лба то и дело стекают капли пота»[18], но по потреблению не отличается от других. Разница между производством и потреблением идет на подарки, создавая социальный капитал за счет демонстрируемой и почитаемой щедрости и возникновения у одариваемых ответных обязательств («использует свое богатство, чтобы сделать других должниками»[19]). Имущество само по себе здесь еще не имеет позитивного социального значения, почему и инвестируется в более надежный социальный капитал.

    Отчасти похожее явление существует и в ранних вождествах. Оно называется редистрибуция – перераспределения. «Снизу к вождю – как пишет Р. Фирт — … течет поток подарков[20]». При этом «вождь также с легкостью раздавал добро в качестве подарков своим сторонникам. Так он добивался их преданности и отплачивал им за подарки и оказанные ему личные услуги… . Он был своего рода каналом, по которому перетекали материальные ценности, а копил их он только для того, чтобы снова с легкостью сорить ими»[21]. Однако «при развитых формах вождеской организации… подобное перераспределение не лишено материальной выгоды для вождя»[22]. Вождь «не возвращает всего»,[23] может «себе позволить, что называется, без зазрения совести залезать в общественный карман и использовать произведенный народом продукт исключительно на собственные нужды»[24].

    В ходе эволюции вождества, таким образом, происходят два важнейших взаимосвязанных процесса. Во-первых, имущество обретает самостоятельное позитивное социальное значение, тем самым появляется смысл в его концентрации, возникает сам феномен имущественного накопления. Во-вторых, на этой основе появляется имущественное расслоение, которое в развитых сложных вождествах становится уже очень сильным[25]. Концентрация значительного богатства в руках вождя, как будет видно далее, — одна из предпосылок формирования государства.

    Для понимания государствогенеза следует в принятом выше определении государства отделить друг от друга два момента. Во-первых, государство обладает силовым превосходством над иными субъектами, во-вторых, за счет этого оно властвует в обществе. Мне неизвестно, чтобы кто-либо ранее акцентировал это различие, причем «по умолчанию» понималось, что первое и второе существуют и исторически формировались в единстве. Между тем, если в каком-нибудь школьном классе есть мальчик Петя, который физически сильнее прочих, то не обязательно – хотя и не исключено, – что он в классе властвует. Причины и механизмы формирования социальной подсистемы, обладающей силовым превосходством над другими, и присвоения ею общесоциальной власти – вопросы разные и должны быть рассмотрены самостоятельно. Начну с первого – логически и исторически.

    В качестве правила, когда появляется новое более эффективное оружие, его не хватает на всех. Равномерное или случайное распределение такого оружия гораздо менее эффективно, чем его концентрация. Поэтому внутри вождеств, начиная с некоторого уровня, образовываются обособленные приоритетно вооруженные подразделения, способные нанести во время боя решающий удар в решающей точке в решающий момент. Их результативность зависит от боевой подготовки, поэтому входящие в их состав лица со временем ос-

    52

    вобождаются от жизнеобеспечения через собственное материальное производство. Необходимые ресурсы они получают от вождя, который благодаря концентрации богатства уже имеет такую возможность. Историки часто называют такие подразделения дружинами.

    Все прежние социальные подсистемы вождества строились на принципах родства и свойствА. В формировании дружины эти принципы спустя некоторое время были преодолены, поскольку, во-первых, в нее должны входить наиболее сильные, смелые и подготовленные, во-вторых, по мере укрупнения дружины ближайших родственников вождя оказывалось недостаточно. Существенный момент состоит также в том, что дружина (не случайно в русском от корня «друг») предполагала высочайшую степень сплоченности и готовность дружинников к самопожертвованию друг за друга. Боевое «братство», формировавшееся перед лицом смерти, становилось вполне конкурентоспособно с братством кровным. Дружина – не просто еще один, а принципиально новый элемент в структуре вождества. Именно с ее возникновения начинается преодоление абсолютного доминирования родственной социальной структуры, которое привело к ее оттеснению с системообразующих позиций уже с формированием раннего государства.

    Несмотря на инородность и в этом смысле противоположность дружины прежним принципам социальной организации, исходно она – цвет, гордость и слава вождества и ориентирована только на противостояние внешним врагам. Ее трансформация во внутрисоциально властвующий институт также происходит через контекст внешних противоборств.

    Акефальные общества, достигнув некоторой величины, распадались. Только с возникновением вождеств и интеграции, своего рода «сборки», простых вождеств в сложные появляются крупные общества. Тем самым возникают значительные устойчивые различия в размерах и, соответственно, воинской силе обществ, создающие возможность подчинения одних другими. Однако это не так легко, как может показаться. Военной победы и несомненного силового превосходства недостаточно, поскольку люди, оказавшиеся в ситуации перманентной угрозы, просто уходят, бросая недвижимость.

    Первым механизмом подчинения одним общество другого становится заложничество. Однако уже не рассмотренное выше взаимное и добровольное. Теперь оно обеспечивается силовым захватом в качестве заложника сына или другого ближайшего родственника вождя более слабого вождества[26]. Силовое присоединение таким путем одного за другим нескольких вождеств приводит к формированию империи, метрополией которой становится вождество с дружиной[27]. По мере развития империй чисто силовое заложничество трансформируется, дети периферических вождей становятся «воспитанниками» при дворе верховного вождя (фараона, императора и т.п.). Параллельно выковывается религиозный или квазирелигиозный культ этого верховного вождя. В то же время подлинного идеологического единства в империи не бывает. В отличие от простых вождеств, добровольно интегрировавшихся в сложные, периферические вождества империй хранят память о захвате, и ритуальные демонстративно-публичные восхваления центрального вождя соседствуют со сжатой пружиной сепаратизма[28], готовой развернуться при любой возможности.

    Важнейшим фактором возникновения такой возможности становится ослабление центральной власти, которое может быть вызвано разными причинами, но раньше или позже возникает. В какой-то (каких-то) из провинций пружина сепаратизма развертывается в реальные политические действия, и иногда это ведет к распаду империи. Но если центральная власть сравнительно быстро восстанавливается, то в мятежную провинцию направляется дружина, учиняющая кровавую расправу.

    Подавление дружиной провинциального мятежа – это уже не внешняя война, а карательная акция внутри собственной политии. Обагрив руки в крови «своих» (пусть не до конца, пусть «второсортных», но все же хотя бы относительно «своих»), дружина переходит Рубикон. Теперь, когда уже в самой метрополии, представляющей собой сложное вождество, намечаются процессы, направленные против вождя (а в вождествах, как показывают история и социальная антропология, такие процессы происходят хотя и редко, но неизбежно), он использует для их подавления уже готовую к этому дружину. Тем самым дружина во главе с вождем превращается из чисто внешнего кулака также и во внутреннюю репрессивную структуру. Возникает институт общесоциальной власти, базирующийся на силовом превосходстве над всеми другими социальными субъектами – государство.

    3. Социальный порядок при силовом государстве

    Возникновение государства, вопреки по-прежнему распространенному в российской литературе мнению, не только не порождает права, а несет в себе огромный антиправовой потенциал. Если правовые нормы базируются на договоре равных, то государство за счет силового превосходства может действовать, ни с кем не договариваясь, в том числе в одностороннем порядке устанавливать нормы (не имеющие тем самым правового характера), обеспечивая их чисто силовым путем. Именно так действовали государства на протяжении тысячелетий, пока в некоторых обществах люди не научились ограничивать их посредством права.

    Тип государства, использующего силу без правового опосредования, я называю силовым. Мне представляется, что существуют три основных механизма поддержания социального порядка в обществе с силовым государством.

    Первый – политико-силовой. Он базируется на том, что субъекты, находящиеся в системе власти на более высоких позициях, имеют возможность силой навязывать и осуществлять свою волю в отношении нижестоящих.

    Политико-силовой механизм, однако, регулирует только отношения между субъектами, находящимися на разных ступенях вертикали власти, или опосредованные вышестоящей властью. Однако значительный пласт социальных отношений между равными с точки зрения властного статуса субъектами не опосредуется государством и строится на той же, что и в догосударственный период, то есть договорной, правовой основе. Кроме того, отчасти, а иногда и в очень значительной степени, договорно-правовой порядок регламентирует

    53

    и отношения между субъектами, различающимися по властному статусу.

    Сохраняющееся право – это второй механизм поддержания социального порядка. Заметим, что и силовое государство часто играет значительную роль в поддержании правопорядка, в частности, через разрешение возникающих конфликтов официальными лицами, будь то специализированные судьи или иные должностные лица, осуществляющие судейские полномочия в числе прочих. Следует иметь в виду, что во многих обществах, особенно до Нового времени, государственных норм сравнительно немного, и они не являются основной, а тем более единственной, базой для принятия судебных решений.

    Политико-силовой и правовой механизмы поддержания социального порядка, однако, не равны. Первый является доминирующим, второй действует лишь постольку, поскольку не противоречит первому.

    В рамках собственной логики политико-силового порядка вышестоящие имеют очень мало или вообще никаких ограничений по отношению к нижестоящим. Казалось бы, в этих условиях должен процветать, если воспользоваться бытовым, но по сути точным термином, беспредел, творимый вышестоящими в своих интересах. Действительно, иногда в истории мы такое обнаруживаем. Но это обычно исключительные, кризисные или предкризисные периоды. Ни беспредельная жадность, ни беспредельная жестокость по отношению к нижестоящим не являются типичными для обществ, где доминирует политико-силовой порядок. В связи с этим возникает вопрос о том, что же его ограничивает, если это не заведомо подчиненное ему право.

    Таким ограничивающим фактором выступает третий важнейший механизм поддержания социального порядка – идеология, носящая, как правило, религиозный характер и предписывающая заботу о подданных, с одной стороны, и почитание власти, с другой. В рассматриваемых сейчас обществах идеология в той или иной форме работает на смягчение отношений вышестоящих и нижестоящих. Это может быть, в духе Конфуция, «отеческая забота» с одной стороны и «сыновнее почтение» с другой (практически повсеместно), а может и дополняться христианским «возлюби ближнего своего» или еще какими-либо гуманизирующими эти отношения формулами.

    Следует отметить, что отношения между идеологической и политико-силовой регуляцией нельзя однозначно субординировать. Аналогично выстраиванию государственности, религиозная идеология обретает институциональную вертикальную организацию в виде церкви. Церковно-идеологическая и политико-силовая власти всегда конкурируют, и в разных обществах, в разные исторические периоды соотношение сил выглядит по-разному. Однако принципиально они поддерживают друг друга. Идеология обеспечивает легитимность политической власти, государственная сила помогает выкорчевывать инакомыслие.

    4. Формирование предпосылок исторического преодоления силового государства. «Буржуазные» революции как преодоление политико-силового доминирования и конституирование экономико-правового порядка.

    Процессы, о которых далее пойдет речь, в отличие от предыдущих, в основном специфичны для европейского мира. В какой-то мере что-то похожее можно найти и в других регионах, но только здесь они получили свое логическое завершение, и лишь затем идущая из Европы волна, доходя до других территорий и культур, в сложном и разном взаимодействии с собственными трендами, стала в значительной мере задавать вектор их дальнейшего развития.

    Совпавшие и переплетавшиеся варваризация и христианизация Европы сопровождались отказом от античного наследия с его культом разума. Знаменитое приписываемое Тертуллиану «Верую, ибо абсурдно» выражало этот дух времени. Однако через некоторое время в силу причин, обсуждение которых выходит за рамки данной статьи, наметилась противоположная тенденция. Рационализация культуры нарастает и становится главным содержанием эпохи.

    Внутри христианской идеологии это наиболее ярко выражается в появлении доказательств бытия Бога. Созданные из самых благочестивых соображений как ответ на порожденные усилившимся и не знающим ничего святого разумом тайные сомнения, эти доказательства на самом деле нанесли абсолютному идеологическому доминированию  христианства сильнейший удар. Бог в системе религиозной культуры – безосновная основа. И если он об-ОСНОВЫВАЕТСЯ логически, он уже не Бог. Благочестивые теологи, сами того не ведая, уже подсунули на его место разум. Бог, может, еще и не умер, но слишком ослаб, чтобы по-прежнему надежно легитимизировать власть.

    Другое, не менее важное, проявление рационализации, имело место в эволюции систем производства и движения материальных благ, все более обретавших качество экономики. Этот момент требует пояснения в силу ряда распространенных, особенно в нашем неизжитомарксистском обществознании, заблуждений.

    По Марксу, как известно, «правовые отношения… коренятся … в политической экономии», при этом«отношения собственности» есть лишь «юридическое выражение» тех отношений, обусловленных уровнем развития производительных сил, в которые люди необходимым образом вступают в процессе общественного производства — производственных отношений, совокупность которых «составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая… надстройка[29]».

      В действительности отношения собственности возникают за десятки тысяч лет до всякого производства и являются одной из древнейших форм правоотношений. Отношения собственности есть отношения признания субъектами друг за другом права на нечто отчуждаемое. Один из наиболее важных аспектов древнейшего дарообмена между обществами или относительно автономными сегментами обществ охотников-собирателей заключается именно в демонстрации такого признания, в символическом отказе от намерения отнять что-либо силой, от «права на всё», влекущего, как показал Гоббс, «войну всех против всех». Отношения дарообмена создают так называемую «замиренную среду», «Дар — это примитивный путь достижения мира[30],» — пишет Салинз. В отношениях собственности в полной мере проявляется сущность права как отказа от силовых взаимоотношений. Признание чужой собственности есть признание другого в качестве субъекта собственности и тем самым как субъекта вообще, как того, с которым можно иметь дело, не воевать, а договариваться, устанавливать и поддерживать какие-либо отношения.

    Экономика есть не что иное как процесс социального движения материальных благ на основе института собственности. В рамках обществ с силовым государством движение материальных благ детерминируется по преимуществу внеэкономически. Так обстояло дело и в раннем средневековье. Однако влияние экономи

    54

    ческих факторов постепенно очень сильно возрастает, они фактически начинают доминировать, в значительной мере определяя динамику развития.

    Последнее и означает, что система производства и движения материальных благ обретает качество экономики, предполагающее значительное усиление самого института собственности. А поскольку экономические отношения есть особая разновидность правоотношений, а правоотношения, как было показано ранее, есть чистая рациональность, то их усиление и есть вышеупомянутое проявление рационализации культуры.

    Нарастание роли экономико-правовых отношений имеет, помимо проявления рационализации культуры, и иное (хотя и сопряженное с указанным) значение, причем чрезвычайно важное. Эти отношения все более выходят из подчиненного положения, становясь конкурентоспособными с политико-силовыми механизмами. Как показано Ч. Тилли, наиболее существенным непосредственным фактором их развития становится военная конкуренция, преимущество в которой получают общества, в которых концентрация принуждения сочетается с концентрацией капитала.  Европейские короли для организации военных кампаний в полной мере используют денежные механизмы, для чего берут огромные кредиты под будущую военную добычу[31]. Высшие в Европе политические субъекты вовсю играют по экономико-правовым правилам, роль которых продолжает расти, что в конечном счете выливается в их прямое столкновение (т.н. буржуазные революции) с политико-силовыми порядками, в котором последние терпят историческое поражение, причем его важным фактором становится описанное выше ослабление религиозной легитимации власти.

    Закрепившееся за революциями Нового времени обозначение «буржуазные» вполне правомерно, несет в себе значительное научное содержание, указывая руководящую силу этих революций. Однако оно не фиксирует их фундаментальную историческую сущность, которая состоит в том, что это революции экономические, то есть преодолевающие доминирование политико-силового и устанавливающие доминирование экономического (экономико-правового) механизма поддержания социального порядка.

    5. Классическое буржуазное государство как государство полусиловое-полуправовое

    Крушение традиционной религиозной легитимации власти представляло собой колоссальный исторический вызов, ответ на который дал Гоббс, представивший в качестве светской альтернативы стройную разработанную концепцию общественного договора. Люди принимают власть и подчиняются ей не потому, что она от Бога, а потому, что они об этом договорились.

    Договор – правоустанавливающий акт. Казалось бы, государства, выстраивающие себя в Новое время под знаменем общественного договора, должны быть правовыми. Однако таковыми они отнюдь не становятся.

    Уже в обществах с бигменами, как мы видели, формируется механизм трансформации имущества субъекта в создание обязательств по отношению к нему со стороны других лиц, то есть механизм подчинения чужой воли при помощи имущества, конвертации имущества во власть над другими людьми, протоэкономического принуждения. Этот механизм не получает там значительного развития, поскольку еще не сформировался сам социальный феномен имущественного накопления, находящийся еще и в противоречии с существующей системой ценностей, возвышающей щедрость.

    Как мы видели, имущественное накопление и, соответственно, расслоение возникает в вождестве. Идеологические трансформации выстраивают вертикаль властных статусов, устойчивость которых создает возможность накопления и сохранение накопленного. Хотя изначально оно также по преимуществу раздаривается, а некий нераздаренный остаток представляет собой нечто типа врЕменной формы концентрации потенциального социального капитала, постепенно оно становится все более значимым. Чисто идеологическая власть, оставаясь безусловно доминирующей и системоообразующей, дополняется своего рода протоэкономическим принуждением.

    Возникновение государственной, то есть силовой, власти застает имущественное расслоение уже в готовом виде. Государство становится, с одной стороны, его дополнительной защитой, защитой класса имущих и самого их имущества, с другой стороны, механизмом его увеличения за счет уже чисто силового отъема материальных ценностей у населения. Богатство, сосредоточенное в руках государства, становится дополнительным рычагом власти, вспомогательным по отношению к идеологии и силе.

    Становление и развитие экономики означает эмансипацию отношений собственности, их обособление от системы государственной власти и формирование альтернативного источника детерминации социальных процессов. Описанный выше процесс формирования предпосылок преодоления силового государства включает в себя образование мощного класса – вполне в марксистском понимании этого слова – роль которого в общественных процессах, в том числе властная воля, осуществляемая через экономическое принуждение, начинает все более успешно конкурировать с властью государства. Буржуазные революции представляют собой перелом и историческую победу этого класса. Господствующей в обществе становится власть капитала и капиталистов.

    Историческая победа власти капитала отнюдь не означает прекращения существования прежних властных механизмов, в том числе, разумеется, и государственно-силового. Но подобно тому, как в рамках силового государства богатство, которым оно располагает, является в его руках дополнительным инструментом, в данном случае вооруженная сила государства становится инструментом – и очень важным – властвования буржуазии в обществе.

    Становление нового социального, в том числе политического, порядка коренным образом отличается от того процесса, который описан классиками концепции общественного договора, от Гоббса и далее. Субъекты, формирующие общество и государственную власть, и далее действующие в этом обществе, у Гоббса равны между собой. Люди, оказавшиеся в одном обществе после революции, не равны принципиально. Одни из них являются собственниками отчуждаемых ценностей, другие – нет (точнее, являются в пренебрежимо малом объеме). Структура распределения богатства в обществе такова, что доля первых очень невелика. При этом собственность дает им – помимо всякого государства – власть над теми, кто ей не располагает. Именно это обстоятельство и позволяет буржуа, пользуясь экономической властью, выстроить новое государство, сами правила его функционирования в собственных интересах.

    Государство действительно формируется на основе договора. Однако фактически это договор отнюдь не всех людей, которые оказываются в соответствующем обществе, а лишь той их незначительной части, которая

    55

    является собственниками, в первую очередь – собственниками средств производства. И одним из важнейших пунктов этого договора как раз и является сохранение ими своего эксклюзивного положения в качестве субъектов этого договора. Буржуазное государство является результатом общественного договора буржуазии и одновременно сговором против остального населения, прежде всего – против пролетариата. Поэтому вполне адекватным является утверждение «Манифеста коммунистической партии», что «…современная государственная власть — это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии[32]», как и формула Энгельса о государстве как  «машине для подавления угнетенного, эксплуатируемого класса», если трактовать ее не как всеобщую, а применительно к рассматриваемой эпохе. Тем самым классическое буржуазное государство оказывается неким гибридом правового и внеправового начал, выступая как наполовину правовое, наполовину силовое. Его законодательство для буржуазии действительно выступает правом, поскольку право есть договор равных о взаимном поведении. Однако для остального населения оно оказывается системой внешних, чуждых,  силовым образом навязываемых правил. Поэтому нельзя не согласиться и с риторическим обращением «Манифеста…» к буржуазии: «Ваше право есть лишь возведенная в закон воля вашего класса[33]».

    Классическая естественно-правовая триада включает в себя, как известно, наряду с жизнью и свободой, собственность. Пролетарий не имеет собственности. И хотя Маркс говорит о пролетарии, что «как личность он постоянно должен сохранять отношение к своей рабочей силе как к своей собственности, как к своему товару[34]», обозначение этого отношения через термин «собственность» является глубокой теоретической ошибкой. Она тем более удивительна, что Маркс сам отмечает неотчуждаемость рабочей силы от человека: «Рабочая сила существует только как способность живого индивидуума[35]». Это отношение – ПРИРОДНОЕ, тогда как отношение собственности – социальное. Индивид конституируется в качестве социального субъекта через систему социальных отношений, в рассматриваемую историческую эпоху – прежде всего, через отношение собственности. Поэтому, как верно заметил Г. Спенсер, «…хотя рабочий и может по своему усмотрению заключать договор с кем угодно, но это, в сущности, сводится к его праву менять одно рабство на другое. Давление обстоятельств суровее давления, которое хозяин мог производить на своих крепостных» [60, с. 498].

    В юриспруденции есть понятие кабальной сделки (кабального договора). Это «сделка, совершенная под влиянием обмана, насилия, угрозы, злонамеренного соглашения представителя одной стороны с другой стороной, а также сделка, которую лицо было вынуждено совершить вследствие стечения тяжелых обстоятельств на крайне невыгодных для себя условиях, чем другая сторона воспользовалась[36]». Такая сделка «может быть признана судом недействительной по иску потерпевшего[37]». Это не правовые, а квазиправовые отношения, что и лежит в основе возможности признания такой сделки недействительной. Понятие кабального договора вполне адекватно выражает характер отношений буржуа и пролетария в рассматриваемую эпоху. Тот, кто не являляется собственником, не признается, а значит и не является, полноценным социальным субъектом. Ему только предстоит стать таковым в результате последующей борьбы.

    Хотя Гоббс и формулирует идею новой легитмации власти как общественного договора, но поскольку действительного – общесоциального, подлинно общественного – договора нет, эта идея фактически не может стать легитимизирующей власть. Реально вместо религиозной теперь легитимизирующей власть идеей становится национальная. Именно в Новое время Европа окончательно оформляется как система политий, получивших обозначение национальных государств, в основе каждой из которых лежит своя националистическая идеология, в той или иной мере конфронтирующая – что немаловажно – с аналогичными идеологиями соседей. Население идентифицируется по национальному основанию, а институциональным выражением национального интереса оказывается центральная силовая власть. Самосакрализация нации образует некую квазирелигиозную идеологию, отчасти обеспечивающую некоторую легитимность. В то же время вопрос того, почему именно эти люди и силы осуществляют власть внутри той или иной страны, остается открытым и становится полем идеологической борьбы. Легитимность власти не может быть адекватно выражена в бинарной логике «да-нет». Она характеризуется различными уровнями. Уровень легитимности государственной власти периода классического капитализма весьма невысокий, ибо она не базируется на каком-либо стройном концептуальном основании.

    Немаловажным обстоятельством, оказавшим серьезное воздействие на складывавшийся социально-политический облик Европы, стало радикальное снижение гуманизирующего влияния христианства на отношения между «верхами» и «низами». Не только церковь как институт отделяется от государства. Поскольку государственная власть более не «от Бога», то христианские ценности и нормы оказываются внешними по отношению к системе политического управления. Что касается отношений между буржуа и пролетариями, то здесь влияние христианства также стремится к нулю не только в силу общего ослабления на фоне иных форм общественного сознания, но и по причине того, что объективная логика капиталистического хозяйства детерминирует, в отличие от феодальной эпохи, жесткую минимизацию расходов, в т.ч. на заработную плату. Игнорирование этой логики угрожает разорением самому капиталисту. Следует отметить также, что капитализм полностью разрушает патриархальную психологию моральной ответственности феодала за своих крестьян. Наемные рабочие для капиталиста в качестве личностей, о которых следует хоть как-то заботиться, вообще не существуют. Государство же – еще раз здесь возвращаясь к нему – фактически целиком выражает волю буржуазии. Поэтому реальное положение пролетариев, как верно отметил Спенсер, порою хуже крепостного, сродни рабскому. Отношения двух системообразующих классов рассматриваемой эпохи оказываются жестко конфронтационными, враждебными, как и отношения между пролетариатом и буржуазным государством.

    6. Логика перехода от буржуазного государства к правовому

    Вполне очевидно, что понимание правового государства обусловлено тем или иным типом правопонимания.

    Из логики юридического позитивизма в его наиболее распространенной легистской версии, трактующей право как систему создаваемых и принудительно обеспечиваемых государством норм, вытекает определение правового государства как государства, соблюдающего собственные законы.  Однако такую позицию

    56

    сегодня озвучивают только чиновники разного ранга. В современных сколь-нибудь заметных учебных и научных легистских текстах ее уже не найти, поскольку их авторы все же имеют некоторые представление о Нюрнберге. Поэтому в рамках научного дискурса полемизировать с данной трактовкой правового государства теперь нет необходимости.

    Достаточно часто в описании правового государства в качестве основного момента отмечается его нацеленность на соблюдение базовых прав и свобод человека, на их защиту от кого бы то ни было, включая саму государственную власть. Эта позиция соответствует классическому юснатурализму, логическая несостоятельность которого давно осознана в социальной мысли.

    С точки зрения представленного выше процессуалистского юснатурализма, аргументы против которого мне неизвестны, правовое государство следует определить как государство, реализующее законодательство, построенное на основе общественного договора, и именно такая его трактовка принята в этой статье. Отсюда вопрос о переходе от буржуазного полуправового-полусилового государства к правовому предстает как вопрос о переходе от договора буржуазии, являющегося одновременно сговором против пролетариата, к подлинному общественному договору, то есть договору общесоциальному.

    Поскольку задача данной статьи состоит в том, чтобы представить общую логику эволюции отношения права и государства, здесь нет возможности рассматривать переход к общественному договору в его конкретике, на которую в значительной мере наложила печать первая, а отчасти и вторая мировые войны. Тем не менее, сквозь влияние этих факторов, которые, в свою очередь, были отнюдь не случайными, можно увидеть реализацию «работы» исторической тенденции движения к подлинному общественному договору.

    Право, как мы видели выше, есть договор равных. Буржуа и пролетарии не равны. Квазиправовой договор трудового найма и чисто силовым образом навязываемое буржуазией законодательство определяют характер социальных и социально-политических отношений. Действуя в рамках законодательного пространства, пролетариат не имеет возможности отстаивать свои интересы. Поэтому ситуация, закономерно усугубляемая безудержной, ничем не ограниченной, эксплуатацией, «беспределом», со стороны буржуазии, совершенно необходимым образом побуждает пролетариат на борьбу, выходящую за пределы законодательства. «Борьба за право» — если воспользоваться названием знаменитой книги Р. Иеринга – и составляет содержание этой эпохи. «Всякое право в мире – пишет этот выдающийся мыслитель – должно быть добыто борьбой[38]». Всякий опыт изменения законодательства вызывает «…основанное на стремлении к самосохранению сильное сопротивление со стороны угрожаемых интересов, а следовательно и борьбу, в которой, как и во всякой борьбе, берет перевес не убеждение, но отношение сил взаимно борющихся сторон[39]»; «Новое право устанавливается только путем борьбы, которая часто продолжается целые столетия[40]».

    Борьба против буржуазного государства, авангардом которой оказывается пролетариат, проходит длительную эволюцию, начинаясь со стихийных бунтов и трансформируясь в идеологически оформленные течения, наиболее мощным из которых становится марксистский пролетарский социализм (коммунизм), идеология которого включает учение о пролетарской революции, диктатуре пролетариата, преодолении частной собственности и снятии ее в собственности общественной и многое другое, в том числе интернационализм: «Рабочие не имеют отечества[41]».

    В ходе этой борьбы пролетариат постепенно «конституируется как класс для себя[42]», организуясь в силу, способную противостоять буржуазии. «Коммунизм признается уже силой всеми европейскими силами[43]», — пишут Маркс и Энгельс уже в 1848 году. Демонстрация им своей силы идет по нарастающей, все более заставляя буржуа считаться с ней, особенно в свете угрозы «бродящего по Европе» призрака коммунизма. Октябрьская революция 1917 года в России, несомненно, лежала в этом же русле противостояния пролетариата буржуазии[44]. И хотя массовое стачечное движение и  революционный подъем в Европе не привели к установлению пролетарских диктатур в других странах, силовое господство буржуазного государства в наиболее развитых странах пришло к концу. Завершился – в дополнение к давно достигнутой  легализации забастовок, мощному легальному профсоюзному движению и т.п. – процесс  отмены имущественных и иных цензов, начавшийся еще в XIX веке (а кое-где и раньше), блокировавший или ограничивавший  доступ пролетариата к участию в общественном договоре. Исчезли также – обычно несколько позже – гендерные ограничения. В западном мире установилось реальное всеобщее равное избирательное право в качестве важнейший системы нормативных предпосылок формирования общесоциального общественного договора и, соответственно, правового государства.

    Равенство перед законом – необходимое, но недостаточное условие правового государства. Как было сказано выше, богатство одних и нищета других дают первым власть над вторыми. Поэтому важнейшим фактором формирования правового государства на протяжении XX века, особенно во второй его половине, стал рост материального благосостояния широких масс населения, в том числе наемных работников. Немалое значение здесь имели и законодательные возможности представления и отстаивания своих интересов, но к этому дело не сводится. Огромную роль сыграл научно-технический прогресс.

    Разумеется, поскольку и распределение благосостояния в обществе, и его нарастание с течением времени континуальны, здесь трудно провести некие границы в силу их определенной условности. И тем не менее, на принципиальном уровне это представляется возможным. Если достаточно широкий слой наемных работников, во-первых, по качеству  жизни не отличается принципиально от значительной части тех, кто имеет свое «дело», во-вторых, за счет заработной платы может в разумные сроки (полагаю, этот принятый в юриспруденции термин здесь уместен) сформировать первоначальный капитал (в том числе с использованием разумного кредита), то это значит, что принципиальные социальные различия между собственниками и не собственниками средств производства исчезают, а вмести с ними и возможность первых тем или иным принудительным образом навязывать при помощи государственных механизмов свою волю вторым.

    57

    Сегодня правовое государство существует во многих странах. Размеется, это не рай на земле. Более того, это совсем не конец истории. Выход на новый уровень развития означает возникновение новых проблем, описание которых не входит в задачу данной статьи.

    7. Правовое государство и гражданское общество.

    На мой взгляд, актуализация тематики гражданского общества связана с пониманием в свете многих, в том числе трагических, событий истории XX века того, что номинальное, фиксируемое в законодательстве разделение властей вовсе не решает задачи недопущения превращения государства в супербандита, монопольного в пределах собственного общества[45]. Логически это вполне объяснимо[46]: ветви государственной власти не могут ограничивать государство, ибо находятся внутри него. Кроме того, если нет внешних по отношению к государству ограничителей, то исполнительная власть легко и сравнительно быстро подчиняет себе законодательную и судебную. Возможностей для этого достаточно, и полагаю, что они известны каждому сколь-нибудь социально-политически грамотному человеку.

    Внешним по отношению к государственной машине может выступать общество, поскольку оно живет независимой от государства жизнью. Только оно и может быть внешним ограничителем государства. Однако не всякое. Именно в этом контексте и актуализируется концепт гражданского общества. Исходя из этого оно может быть определено следующим образом: гражданское общество это общество а) где базовым социальным субъектом выступает индивид; б) институциональная организация которого позволяет ему контролировать государственную власть и при необходимости в известной мере противостоять ей.

    Первое условие отграничивает от обществ, имеющих в качестве доминирующей клановую, племенную и т.п. структуру. Они просто находятся вне контекста рассматриваемой проблемы, находясь в рамках иного типа социальности, где данная проблема не актуальна. Второе условие связано с тем, что лишь институты, а не отдельные индивиды, способны контролировать государство, которое само является мощнейшим институтом, опирающимся, в отличие от других институтов, еще и на вооруженную силу.

    Институты представляют собой устойчивые, воспроизводящие себя относительно автономные и обладающие внутренней логикой системы взаимодействия социальных субъектов. Устойчивость их непосредственно обеспечивается системой норм, которые сохраняются в потоке сменяющих друг друга во времени субъектов. При этом нормы, представляют собой систему стандартов поведения в относительно устойчивой социальной среде, ориентирующегося на те или иные ценности. Таким образом, институты – это, прежде всего, в своем системообразующем ядре, ценности. Для науки – истина, для искусства – красота, для многих других институтов – некие сложные интегрированные ценностные комплексы.

    Ценности играют системообразующую роль в формировании человеческого поведения. Это означает, что всякое посягательство на них с чьей бы то ни было стороны вызывает отпор, а если это институциональные ценности – отпор институционально организованный, сила которого, пожалуй, и является наиболее наглядным выражением степени сформированности соответствующего института.

    Институциональная организация гражданского общества – сложная, вариативная, меняющаяся система. Однако в ее основании в любом случае лежат некие фундаментальные ценности. Это, прежде всего, уважение, достоинство личности как свободного субъекта, как цели, а не как средства, то есть как того субъекта, который не может принимать извне навязываемые ему силовым образом правила поведения. Поэтому если эти ценности действительно укоренены в обществе, оно всегда находит оптимальные и эффективные формы противостояния тем силам, которые готовы нарушить лежащий в основе правового государства общественный договор, сконцентрировать неограниченную социальную власть в своих руках и в своих интересах.

    Правовое государство, таким образом, фактически невозможно без гражданского общества, то есть без укоренения в обществе соответствующих ценностных начал. Поэтому правовое государство не может быть выстроено «сверху», даже при самой правильной политике. Ценности формируются, а не вводятся, не конструируются не даруются, и укореняются только тогда, когда выстраданы в ходе борьбы. Лишь то, что выстрадано в ходе борьбы, и может мобилизовать людей на свою защиту.

    [1] Подробно см. Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С. 14-26; Он же. Становление права // Государство и право – 2011. — № 5. С. 5-16.

    [2] Хотя, на мой взгляд, в свете последующих антропологических исследований и теоретической рефлексии идея Леви-Строса требует некоторой корректировки, она не существенна в свете обсуждаемой здесь проблемы.

    [3] Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. С. 63.

    [4] Показателен в этом отношении вывод антрополога Ф. Маерса: «Кон­цеп­ция эмо­ций у пин­ту­пи (представители одной из культур австралийских аборигенов) представляет самосознание отдельного человека как признающее сущностную идентичность с дру­ги­ми в та­кой сте­пе­ни, как буд­то дру­гие со­став­ля­ют часть его са­мо­го». Myers F.R. Emotions and the Self: A Theory of Personhood and Political Order among the Pintupi Aborigines// Ethos. 1979. v. 7, p. 365.

    [5] Подробно см. Шалютин Б.С. Тезисы о происхождении, сущности и усмирении Левиафана // Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 8. – Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2012.

    [6] Центральная идея этого определения – замена веберовской монополии легитимного насилия на силовое превосходство – заимствована у Ч. Тилли. См. Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990– 1992 гг. / Пер. с англ. Менской Т. Б. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 21-22.

    [7] Часто говорят «надлокальное», однако вряд ли это слово применимо к кочевым вождествам.

    [8] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 19.

    [9] Карнейро Р. Было ли вождество сгустком идей? // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006. С. 224.

    [10] Гринин Л.Е. Раннее государство и его аналоги. // Раннее государство, его альтернативы и аналоги. Волгоград, 2006.

    [11] Grinin  L. , Korotayev  A.  Chiefdoms and their Analogues: Alternatives of Social Evolution at the Societal Level of Medium Cultural Complexity // Social Evolution & History, Vol. 10, No. 1, pp. 276-335, 2011 

    [12] Sahlins M. Tribal Culture and Its Transformations // Shared diversity: peoples and cultures in the global village. Texas A & M University. Dept. of Anthropology. 2002. P.56.

    [13] Цит. По А.В. Коротаев, Н.Н. Крадин, В.А. Лынша. Альтернативы социальной эволюции (вводные замечания) // Альтернативные пути к цивилизации.М., 2000. С. 53.

    [14] Там же.

    [15] Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М., 2006. С. 19.

    [16] Lewis Herbert S Warfare and the origin of the state // Claessen, Henri J. M. And Peterr Skalnik, The Study of the State, The Hague, Mouton publishers, 1981, P. 214.

    [17] Не имеющих институциональной централизованной власти.

    [18] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 130.

    [19] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999. С. 131.

    [20] Цит. по Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 119.

    [21] Цит. по Салинз М. Экономика каменного века. С. 134.

    [22] Салинз М. Экономика каменного века. С. 134.

    [23] Там же.

    [24] Крадин Н.Н. Политическая антропология. М., 2004. С. 120.

    [25] Здесь, особенно для отечественного читателя, вскормленного и в значительной мере продолжающего вскармливаться марксизмом, стоит обратить внимание, что власть не производна, а первична по отношению к имущественному расслоению. Только при капитализме обогащение посредством использования властного статуса перестает быть нормой.

    [26] Акефальное общество вообще не может быть подчинено. Внешняя власть может войти только в то общество, которому в принципе уже известны властные отношения. Нельзя водить комариную стаю, привязав за ниточку одного комара.

    [27] Обеспечение покорности присоединенных территорий остается типичным и для развитых государственных империй вплоть до новейшией истории. Например, Российская империя широко практиковала его в XIX веке на Аляске.

    [28] Старшему поколению россиян то и другое памятно по СССР и его распаду.

    [29] Маркс К. К критике политической экономии // К. Маркс, и Ф. Энгельс. Соч.. Изд. 2-е. Т. 13. С. 5.

    [30] Салинз М. Экономика каменного века. М., 1999.С. 157.

    [31] Тилли Ч. . Принуждение, капитал и европейские государства. 990– 1992 гг. / Пер. с англ. Менской Т. Б. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2009. С. 60.

    [32] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. — Т. 4. С. 426.

    [33] Там же, с. 443.

    [34] Маркс, К. Капитал / К.Маркс. — Том 1. Книга 1. — М.: Партиздат, 1932. С. 110.

    [35] Там же, 113.

    [36] Гражданский кодекс РФ, ч. 1, ст. 179.

    [37] Там же.

    [38] Иеринг Р. Борьба за право. М., 1874, с. 12.

    [39] Там же, с. 16.

    [40] Там же.

    [41] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. — Т. 4. С. 444.

    [42]  Маркс К., Энгельс Ф. Нищета философии  // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. — Т. 4. С. 183.

    [43] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. — Т. 4. С. 423.

    [44] Вопрос о том, была ли она неизбежной, здесь не рассматривается. В любом случае, она была НЕ СЛУЧАЙНОЙ в свете логики общеевропейского процесса. Ленинская трактовка России как «слабого звена» в цепи капиталистических государств, несомненно, не лишена оснований. Что касается ее трагических последствий для российской истории, это также совсем другая тема.

    [45] Особенно это касается разделения именно и несомненно ГОСУДАРСТВЕННОЙ власти. В странах так называемого общего права или права судей есть определенная специфика, не случайно ни в одной из них не сформировался тоталитаризм. Однако здесь нет возможности  углубляться в этот сюжет.

    [46] Правда, как это часто бывает, логическая некорректность обнаруживается под напором новой эмпирической реальности.