// Философские и исторические исследования. Вып. 1. Шадринск, 2017. С. 18-40.
Аннотация
Статья посвящена критическому анализу основных концепций исторического возникновения права. В качестве основания для систематизации подходов используется соотношение времени возникновения права с возникновением общества и государства. Выделяются четыре основные позиции: возникновение права одновременно с обществом; возникновение права одновременно с государством; возникновение права в период между возникновением общества и государства; возникновение права после возникновения государства. Рассматриваются и критически анализируются аргументы сторонников правового этатизма, связывающих генезис права с государством и государственной принудительностью, а также концепции догосударственного происхождения права. Особое внимание уделяется концепциям Э. Аннерса и Ю. И. Семенова, проблеме возникновения обычного права, а также идее мононормы как синкретической формы догосударственного социального регулирования. Анализируются основания разграничения правовых и неправовых норм и показывается несостоятельность распространенного представления о силовом принуждении как специфическом признаке права. В заключение обосновывается позиция, согласно которой право возникает вместе с обществом, однако это положение требует иного теоретического обоснования, отличного от традиционного аргумента о необходимости принуждения для существования общества.
Ключевые слова: правогенез, догосударственное общество, обычное право, мононорма, право, этатизм, правопонимание, юридическая антропология, принуждение, табу, талион.
Legal Genesis: Main Positions and Arguments (A Critical Analysis)
Abstract
The article presents a critical analysis of the main conceptions concerning the historical emergence of law. The approaches are systematized according to the relationship between the emergence of law and the emergence of society and the state. Four main positions are distinguished: the emergence of law simultaneously with society; the emergence of law simultaneously with the state; the emergence of law in the period between the emergence of society and the state; and the emergence of law after the emergence of the state. The article examines and critically analyzes the arguments of legal statism, which links the genesis of law to the state and state coercion, as well as conceptions of the pre-state origin of law. Particular attention is paid to the conceptions of E. Anners and Yu. I. Semenov, the problem of the emergence of customary law, and the idea of the mononorm as a syncretic form of pre-state social regulation. The article analyzes the grounds for distinguishing legal and non-legal norms and demonstrates the inadequacy of the widespread view of coercive force as a specific characteristic of law. In conclusion, the author argues that law emerges together with society, while this proposition requires a different theoretical justification from the traditional argument that coercion is necessary for the existence of society.
Keywords: legal genesis, pre-state society, customary law, mononorm, law, statism, understanding of law, legal anthropology, coercion, taboo, talion.
Текст:
Анализ достаточно многочисленных трактовок исторического возникновения права, одной из основополагающих проблем философии и теории права, требует их систематизации. В основу ее в этой статье будет положено время возникновения права, как его видят разные авторы. При этом речь, разумеется, идет не об астрономических датах, а о соотнесении с другими важнейшими вехами истории человеческой социальности. В качестве таких вех в контексте проблемы правогенеза разумно взять возникновение общества и возникновение государства. Как мы увидим далее, такое, казалось бы, довольно формальное основание в действительности позволит уже на стадии типологизации подходов коснуться ряда существенных моментов жизни права. Разумеется, это не случайно, а связано с тем, что до сих пор среди представителей философского и юридического знания с известной долей условности могут быть выделены две основных позиции в понимании права. Одна из них неразрывно связывает право с государством, тогда как вторая видит в праве социально-антропологическую универсалию, то есть нечто, присущее всякому социально организованному бытию человека. В последнем случае право существует и до государства, и, при наличии государства, не только через него, но и помимо него.
Итак, по указанному основанию можно выделить четыре варианта. Первый: ubi societas, ibi jus est (где общество, там право, т.е. право возникает вместе с обществом). Второй: ubi civitas, ibi jus est (где государство, там и право, т.е. право возникает вместе с государством). Третий: право возникает позже возникновения общества, но до возникновения государства. Четвертый — право возникает позже, чем государство.
Логически возможен и пятый вариант — возникновение права до общества. Казавшийся еще недавно совершенно абсурдным, сегодня, в свете достижений выделившейся недавно в самостоятельную исследовательскую область культурной приматологии[1], он уже таким
19
не выглядит. На мой взгляд, у высших обезьян можно обнаружить некоторые элементы протоправового поведения, что важно и заслуживает исследования. Тем не менее, поскольку пока в философско-правовой, юридической и вообще социальной литературе (во всяком случае, сколь-нибудь известной и авторитетной) такая точка зрения отсутствует, ее критический анализ нецелесообразен. Рассмотрим остальные варианты в обратной хронологической последовательности, начиная с максимально приближающей правогенез к сегодняшнему дню: право возникает позже, чем государство.
Более позднее в сравнении с государством возникновение права отстаивает, например, известный философ В.М. Розин[2]. Среди авторитетных представителей собственно юридического сообщества эту позицию выражает современный российский теоретик права В.А. Четвернин. Именно в версии В.А. Четвернина данная точка зрения представлена наиболее логически четко, в силу чего имеет смысл разобрать его аргументацию.
В. А. Четвернин противопоставляет потестарные (властно-силовые) и правовые отношения. «В либертарном понимании — пишет он — право — это нормы, которым должны подчиняться взаимодействия свободных индивидов с целью обеспечения равенства в свободе; это институты, в которых механизм принуждения предназначен для подавления агрессивного насилия[3]». «Есть только два фундаментальных принципа, на которых могут строиться социокультуры: либо равная свобода людей (и тогда — запрет агрессивного насилия), либо насилие одних над другими[4]». Правовая «социокультура»[5] возникает, по мнению В.А. Четвернина, только «в северном Средиземноморье после гибели существовавших там ранее деспотических цивилизаций …[где] сложилась система парцелльного земледелия, заложившая основу греко-римской цивилизации. Множество мелких производителей вступали в отношения обмена, признавая друг друга собственниками обмениваемых благ. В результате стихийно складывались нормы частного права — правила эквивалентного
20
обмена[6]». Принципиально важно, что, в отличие от других культур, где «произошло жесткое разделение социальных функций (ролей) крестьянина-производителя и воина, и цивилизации строились по принципу социального насилия, на основе силового принуждения крестьянской общины[7]», здесь имело место «соединение ролей крестьянина и воина. Первоначально функцию обеспечения личной свободы и собственности здесь выполняла не публичновластная организация, а сами крестьяне-производители. Соединение социальных функций крестьянина и воина обеспечило minimum minimorum свободы, породило феномен равноправия граждан полиса и, в конечном счете, развитие цивилизации правового типа[8]». Право, по мнению В.А. Четвернина, в его сущности и генезисе неразрывно связано с индивидуальной свободой и собственностью: «Право возникает в грекоримской цивилизации как институт, обеспечивающий удовлетворение потребностей в процессе свободного эквивалентного обмена. Свобода же (социально значимые группы свободных людей) возникает тогда, когда в обществе складывается собственность. Собственность есть необходимое условие и важнейший компонент свободы. Люди могут быть свободными лишь постольку, поскольку обладают собственными ресурсами жизнедеятельности[9]».
Разбирая изложенную позицию, представим гипотетическую ситуацию. Между X и Y заключен некий договор. Он существует, скажем, 20 лет, в течение которых каждая сторона, за исключением нескольких случаев, исполняла свои обязательства. Но все-таки дважды X обращался в суд с иском по неисполнению Y договорных обязательств, и один из исков был удовлетворен, а сторона Y компенсировала ущерб согласно судебному решению. Аналогичным образом, два иска было со стороны Y к X, и оба были удовлетворены, а ущерб компенсирован.
Едва ли возможны сомнения, что в предыдущем абзаце описаны или упомянуты некие правовые отношения, процедуры и взаимодействия. При этом не имеет значения, являются ли X и/или Y человеческими индивидами, группами людей, мутантами с тремя головами каждый или мыслящими океанами типа Соляриса. Если я – X, то мне важна способность или неспособность Y выступать в качестве контрагента, а не его внутренняя организация, в частности, одна у него голова или три, каким образом в последнем случае они принимают единое касающееся меня решение, поддерживаются при этом одной парой ног, или каждая имеет свою.
21
Рассуждая схематично, можно сказать, что существует два типа «социокультур» (в терминологии В.А. Четвернина). В одних базовым социальным субъектом выступает индивид, в других – некоторая надындивидуальная группа. Становление «социокультур», в которых базовым субъектом является индивид, — очень долгий и очень сложный процесс, начало которому, по-видимому, действительно положила Античность. В этом контексте продуктивной представляется постановка вопроса о двух типах права и об исторической динамике их соотношения в процессе правовой эволюции. Однако связывать возникновение права исключительно с формированием индивидуальной правосубъектности нет оснований.
Обратимся теперь к варианту, провозглашающему, что право возникает вместе с государством. Стоит отметить, что в истории нашей страны в советский период эта точка зрения носила официальный характер и, соответственно, излагалась во всех учебниках. Хотя сегодня ситуация несколько иная, тем не менее, как справедливо отмечает, например, И.Ф. Мачин, данная позиция излагается в большинстве отечественных учебников по теории государства и права[10].
Как ни удивительно, найти сколь-нибудь внятную, развернутую аргументацию этой позиции весьма непросто. Рассмотрим несколько примеров. Вот как представлено возникновение права в учебнике под редакцией С.С. Алексеева:
«Право построено на трех «китах». Это нравственность, государство, экономика. Право возникает на базе нравственности как отличный от нее метод регулирования; государство придает ему официальность, гарантированность, силу; экономика – основной предмет регулирования, первопричина возникновения права, ибо это та сфера, где нравственность как регулятор обнаружила свою несостоятельность»[11]. «Возникшее вместе с государством право длительное время лишь дополняло укоренившуюся систему социального регулирования. Определяющей чертой появившегося традиционного права была государственная принудительность…»[12].
Почему официальность, гарантированность и сила невозможны до возникновения государства? Почему именно государственная принудительность формирует право? Ответа на эти вопросы здесь нет.
Обратимся к еще одному широко распространенному учебнику, авторы которого Н.И. Матузов и А.В. Малько. Здесь правогенез описан следующим образом:
22
«Право как социальный институт возникает практически вместе с государством, поскольку во многом они призваны обеспечивать эффективность действия друг друга. Как невозможно существование государства без права…, так и права — без государства (которое устанавливает, применяет и гарантирует юридические нормы). Именно органы государства становятся основными структурами, контролирующими выполнение правовых предписаний и реализующими в случае их нарушения соответствующие юридические санкции»[13]. «Причины и условия, вызвавшие к жизни право, во многом аналогичны причинам, породившим государство. Однако между мононормами первобытного общества и нормами права существовала более глубокая преемственность, чем между органами родового самоуправления и органами государства. Вековые, проверенные многими поколениями обычаи расценивались как данные свыше, как правильные и справедливые. Наиболее ценные из них были санкционированы государством»[14].
Почему только государство может устанавливать, применять и гарантировать юридические нормы? Почему некие обычаи оказываются правом именно и только после их санкционирования государством? И здесь ответа нет.
Недалека от истины Елена Войниканис, отмечающая: «Именно на таком понимании права (которое представляется чем-то непоколебимым и само собой разумеющимся) воспитывается в наши дни любой юрист. Философские корни такой трактовки – юридический позитивизм»[15]. При этом отсутствие аргументации, видимо, опирается на убежденность авторов учебников в том, что дело студентов зубрить. Невольно вспоминается эпизод из Гёте, когда прикинувшийся Фаустом Мефистофель поучает студента: «Профессору смотрите в рот и повторяйте, что он врет».
К сожалению, рассматриваемая позиция встречается не только в учебниках, но и – опять-таки без обоснования — в глубоких, в целом высококомпетентных исследованиях. «Особенностью права, отличающей его от других социальных норм, всегда была поддержка государственным принуждением»[16]; «Именно государство придает определенным общим правилам значение юридических норм. Оно же своей мощью, авторитетом, принудительной силой обеспечивает действие норм права…»[17]; «К наиболее существенным признакам права относятся: 1)государственно-волевой характер…»[18]. Такого рода примеры можно множить до бесконечности.
23
Разумеется, ни автор этих строк, ни кто-либо другой не может с абсолютной уверенностью утверждать, что не существует такой современной аргументации разбираемой позиции, которая требовала бы серьезного анализа. Однако об этом — хотя и косвенно, но весомо — свидетельствует характер ее критики. Дело в том, что ее современные оппоненты, принадлежащие к разным школам и странам, придерживающиеся разных взглядов, не рассматривают логических оснований критикуемого ими подхода. Они или приводят примеры до(вне)государственных проявлений, носящих (по их мнению) правовой характер[19], или указывают на неприемлемые в правовом отношении (с их точки зрения) следствия этатизма. Так, один из наиболее авторитетных современных специалистов в области антропологии права Н. Рулан показывает, что огосударствление права, наделение государства «исключительным правом на право», являясь выражением европейского этноцентризма, по сути близко к расизму[20]. В. С. Нерсесянц отмечает, что в методологии этатизма явный произвол, санкционируемый государством, безоговорочно признается правом[21], что эта концепция (в силу своей внутренней бессодержательности) легко может быть подогнана под потребности любой доктрины и практики[22], что властным приказом решаются чисто научные задачи отличения права от неправовых явлений[23] и т.д.
Конечно, аргументация правового этатизма, одним из ключевых элементов которого выступает тезис об одновременном возникновении права и государства, существует, и она хорошо известна. Сторонники не воспроизводят ее, видимо, считая само собой разумеющимся общим местом (хотя для студентов могли бы сделать исключение: курс теории государства и права обычно идет раньше истории политических и правовых учений, что вряд ли правильно, но это другая тема). Противники же, возможно, считают неприличным критиковать доводы многовековой давности и пытаются найти более эффектные полемические ходы. Однако эти ходы убедительны только для тех, кто признает приводимые примеры догосударственного регулирования действительно проявлениями права, а указываемые следствия действительно неприемлемыми в правовом или моральном отношении; иными словами, они действенны только для носителей некоторого правопонимания. Поэтому представляется, что критический анализ этих всем известным аргументов все же необходим.
24
С наибольшей ясностью, как и подобает классику, эти аргументы высказал английский мыслитель XVII века Томас Гоббс. Он считал, что исполнение тех правил (гражданских законов), предписание которых осуществляет на основании делегированных ему общественным договором прав суверен, может обеспечиваться только силой[24], равно как и для обеспечения справедливости и соблюдения соглашений «должна быть какая-нибудь принудительная власть, которая угрозой наказания… принуждала бы всех в одинаковой мере к выполнению соглашений. Такая власть может появиться лишь с основанием государства»[25].
Этатистская аргументация, таким образом, сводится к тому, что только принудительная власть в лице государства способна гарантировать соблюдение тех или иных ограничений, которые «противоречат естественным страстям»[26] . В этой связи надо вспомнить, что для Гоббса общественный договор конституировал одновременно и общество, и государство. Общество действительно невозможно без такого рода ограничений, а их соблюдение, вероятно, без принуждения гарантировать невозможно. Однако сегодня известно — и никем не ставится под сомнение, — что такое принуждение возникает несопоставимо раньше формирования государства. По-видимому, его самой ранней формой является запрет типа табу. Во времена Гоббса социальная наука этого не знала. Сейчас же из приведенной аргументации Гоббса логическую силу сохраняет лишь обоснование неразделимости общества и принуждения, но никак не права и государства.
К Томасу Гоббсу нельзя предъявлять претензий — в то время не только не были известны негосударственные формы общесоциального принуждения, но и вообще не существовало социальной науки. Его построения носили чисто умозрительный характер, поэтому мы можем лишь восхищаться теми его важными идеями, в которых он угадал, как подтвердилось впоследствии, действительный ход вещей (о некоторых из них мы далее будем говорить). Однако, что касается современности, то мы вынуждены сказать неприятные слова в адрес тех, кто продолжает утверждать одновременное происхождение государства и права. Либо они не знакомы с формами догосударственного общесоциального принуждения, что свидетельствует о некомпетентности, либо игнорируют эти факты, что свидетельствует о недобросовестности. Впрочем, не исключено, что у них есть какая-то иная аргументация своих утверждений, но тогда почему-то они хранят ее в глубокой тайне. Оставим этатистов с их эзотерическим знанием и двинемся дальше.
25
В отличие от советской эпохи, когда по важнейшим вопросам социальных наук в публичном пространстве могла быть представленной только одна позиция, официально одобренная, сегодня позиция одновременности возникновения права и государства в отечественной литературе не всеобща. «В современной российской науке по отношению к данной проблеме, по-видимому, наступает перелом»,- пишет крупный современный правовед А.В. Поляков[27]. По мнению еще одного видного историка и теоретика права В.Г. Графского, которого А.В. Поляков также цитирует, «…Право гораздо старше государства. Сегодня эта истина снова сделалась общепризнанной»[28]. Думается, хотя определенные изменения и есть, относительно перелома в российском юридическом сообществе, и, тем более, общепринятости позиции предшествования права государству, указанные авторы несколько поторопились. При этом, «что касается сегодняшней западноевропейской науки, то там подобный подход доминирует»[29], — утверждает А.В. Поляков. Как отмечает один из столпов юридической антропологии Л. Поспишил, «Правовое мышление, рассматривающее абстрактные нормы, воплощенные … в памяти дописьменных народов, надлежащим … проявлением права», является давно сложившейся «важной традицией в западноевропейской юриспруденции, особенно на континенте»[30].
Среди тех, кто не сомневается в догосударственном происхождении права, наряду с многими специалистами в иных областях правоведения, практически все представители юридической антропологии, которая вплоть до самого последнего времени занималась исследованием жизни права только в до и безгосударственных обществах. При этом значительная часть носителей данной точки зрения не высказывает в развернутом и аргументированном виде утверждений о том, когда именно возникло право, вместе с обществом, или все же позже, на каком-то этапе догосударственной социальной эволюции. Не так уж много авторов достаточно определенно связывает правогенез с теми или иными конкретными процессами в истории человеческого общества, предшествовавшими возникновению государства.
Широко известна позиция одного из ведущих исследователей истории европейского права Э. Аннерса, изложенная им в 1974 году. Вот как она выглядит:
Охотники и кочевники, как правило, всегда ограничивались только основными правилами общежития, необходимыми лишь для поддержания их социальной структуры и материальной
26
обеспеченности. Земледельцы же, у которых каждое новое поколение продолжало создавать новое на базе уже созданного прошлыми поколениями, достигли более совершенных и одновременно с этим более сложных экономических и социальных отношений между собой. Вот почему именно у земледельцев возник достаточно сильный импульс к развитию дифференцированных норм в системе разделения труда и совместной работы, которые являются основой любого общественного порядка. Есть все основания предполагать, что народы, которые заселили территории вокруг Средиземного моря и которые несколько тысячелетий назад заложили основы той культуры, которую мы называем западной, еще до эпохи, ближайшей к эпохе развития более высоких городских культур с их надежно организованной государственной центральной властью, уже жили в системе правовых норм родового общества…
Представим себе некое племя, члены которого общаются друг с другом на одном языке, объединяются в одну социальную группу на основе общих традиций племени и постоянной борьбы за свое существование в окружающем их ненадежном мире. Члены этого племени живут за счет того, что занимаются земледелием и скотоводством в примитивных формах. Для того чтобы иметь возможность защищать друг друга от нападения внешних врагов и помогать друг другу в земледелии и скотоводстве, они объединяются в группы в виде поселений (деревень), в которых все члены в рамках каждой такой группы объединены на принципе кровного родства…
система формирования права внутри родовой общины в том виде, в каком она сохранилась до наших дней, основывается на правовых нормах, существовавших между родами, а не внутри них. Каждый отдельный индивидуум рода еще не представлял собой субъекта, а был всего-навсего лишь членом своего рода. Этот род давал ему защиту, и, таким образом, сила рода являлась и его силой. Индивид, находившийся вне данного родового клана, оказывался и вне сферы действия его (клана) порядков, и поэтому «чужой» мог получить правовую защиту в общине только в том случае, если он был принят в род в качестве его члена или, по крайней мере, был принят под его защиту…
Конфликты внутри племени, следовательно, представляли собой конфликты между родовыми группами, а не между отдельными индивидами. В судебных процессах в качестве юридических сторон выступали роды, а не отдельные индивиды…
Тот род, который испытал на себе оскорбление, выраженное, например, в форме убийства одного из своих членов представителями
27
другого рода, отвечает напавшим мщением, нанося им ответный удар. Такое возмездие могло привести к возникновению между вступившими во вражду родовыми группами целой серии актов мщения, т. е. к открытой войне между этими группами, или, как это звучит в исторически устоявшемся правовом термине, к вражде. Даже менее серьезные оскорбления, отличные от преднамеренного убийства или непреднамеренного лишения жизни, например грабеж или воровство, также могли вызвать взаимную вражду. И даже лишение ценного имущества, особенно в небогатом обществе, часто однозначно расценивалось как угроза самой жизни и как результат вызывало соответствующую реакцию…
Уже сам риск быть подвергнутым кровной мести или возможность возникновения вражды оказывали сильное давление на членов рода в плане стремления к миру между различными родовыми группами. В случае возникновения межродовой вражды никогда нельзя было предугадать заранее, чем именно может закончиться эта вражда, ибо две враждующие между собой родовые группы могли уничтожить друг друга до последнего человека. В описанной ситуации уже все племя начинало проявлять заинтересованность в установлении мира между родовыми группами, поскольку оно не хотело быть ослабленным в результате междуусобных войн внутри своего сообщества и, таким образом, оказаться легкой добычей в руках внешнего врага. Для прекращения военных действий между родовыми группами у племени имелась соответствующая властная инстанция в форме народного собрания, которое могло заключать мир между враждующими внутри племени родовыми группами. Народное собрание являло собой ранее оформившийся представительный орган племенного общества, который мог принимать решения о военных походах, например, о нападении на соседние племена, обсуждать вопросы о защите племени от угроз нападения со стороны врагов, о переселении на более лучшие пахотные земли с лучшими пастбищами. Народное собрание, как правило, состоявшее из мужчин, способных носить оружие и в этом смысле представлявших собой таких же воинов, из которых состояло и само войско племени, имело все основания своими советами способствовать переговорам о примирении враждующих сторон: племя не было заинтересовано в потере своих боеспособных членов. Именно из таких переговоров о примирении, имевших место в родовом обществе, впоследствии и возникло примирительное право, которое, по нашему мнению, первоначально не представляло собой ни гражданского, ни уголовного права, а просто-напросто было
28
договором о примирении, или, другими словами, договором о заключении мира между враждующими родовыми группами. Со временем этот договор в силу повторения ситуаций однородного характера постепенно перерос в правила, правовые нормы, в соответствии с которыми все больше и больше увеличивалась сумма штрафа, подлежавшая уплате за непреднамеренное убийство, все более и более возрастала сумма штрафа за нанесение телесных повреждений и т. д. В наиболее древних из сохранившихся до наших дней записях речь, в сущности, также шла о правовых нормах в родовом обществе, прежде всего о перечне размеров штрафов, которые члены рода, совершившие нападение на соседа, обязаны были заплатить пострадавшей стороне, если они хотели добиться примирения. При этом следует отметить тот факт, что проблемы, связанные с неплатежеспособностью соответствующей стороны, которые в более развитых формах права играли весьма существенную роль, на этой стадии развития права не имели особого значения. Род являлся стороной, принимавшей решение о заключении мира, и нес общую ответственность за выплату штрафа. Если род выражал желание выплатить штраф, то в таком случае он, как правило, мог сделать это за счет общих усилий всех своих членов»[31].
В этом фрагменте присутствует целый ряд важных идей, прежде всего, о возникновение права в межгрупповом, а не во внутригрупповом пространстве[32], о том, что формирование некоей опосредованной правовыми процедурами и нормами замиренной среды стимулировалось наличием внешнего враждебного окружения, а также о замещении правовыми механизмами силовых столкновений.
У меня не вызывает сомнения, что на том этапе социальной истории, который описывает Э. Аннерс, право уже существовало, и указанные им факторы играли роль в его эволюции. Однако, как показывает социальная антропология, исходный тезис данного рассуждения Э. Аннерса о примитивном уровне правил у охотников-собирателей, не соответствует действительности. Система социальных отношений в этом мире поднимается до очень высокого уровня сложности[33], вероятно, превосходящего простейшие производящие общества. Э.
29
Аннерс убедителен в обосновании наличия права в описываемой социальности, но не его отсутствия ранее.
В рамках разговора о догосударственном возникновении права имеет смысл упомянуть и некоторые соображения, высказывавшиеся рядом авторов в рамках поздней советской юриспруденции, и едва ли в полной мере укладывавшиеся в стандартную совокупность принятых в СССР догматов. По верному замечанию известного исследователя ранних форм государства и права С.И. Нагих, в отечественной литературе «преобладающим, до недавнего времени, было мнение, согласно которому нормы первобытного общества рассматривались только лишь как нормы морали»[34]. При этом обычно провозглашалось, что право возникает в виде тех норм, ранее функционировавших как моральные, которые государство берет под свою защиту. Однако еще в рамках Советского Союза иную позицию занял известный специалист по первобытной истории А.И. Першиц. С его точки зрения, догосударственные нормы нельзя характеризовать ни как моральные в чистом виде, ни как правовые, ни как какие-либо еще. Эти нормы носили нерасчлененный или синкретичный характер. «…Учитывая синкретность… основных правил поведения в первобытном обществе, более удачным представляется термин «мононорма», отражающий такую синкретность»[35].
У Владимира Высоцкого есть строки: «А мы все ставим правильный ответ и не находим нужного вопроса». Без надлежащей постановки и осознания вопроса живая исследовательская мысль невозможна. Позицию А.И. Першица в свое время следовало приветствовать уже хотя бы потому, что она «переоткрыла» ранее идеологически закрытый вопрос о характере догосударственного социального регулирования и стимулировала размышления на эту тему. Кроме того, она означала признание хотя бы правовых аспектов внутри системы догосударственной социальной регуляции. Эти обстоятельства, безусловно, способствовали тому, что идея мононорматики очень быстро получила довольно широкое распространение в поздне и постсоветском юридическом сообществе. Следует, правда, отметить, что идея синкретичности архаических норм высказывалась еще русскими юристами начала XX в. Н.М. Коркунов, например, писал: «Первоначально право, нравственность, религия, приличие — все это смешивается воедино[36]». То же утверждал и Г.Ф. Шершеневич: «В неразвитом состоянии общества замечается однородность социальных норм, тогда как в дальнейшем ходе истории социальные нормы подвергаются закону дифференциации»[37]. Тем не менее, возрождение этой мысли в контексте советской науки
30
было продуктивно уже потому, что шло против бездумного повторения официальной догматики. Однако и принять ее представляется невозможным.
Если мы обратимся к употреблению понятия мононормы сегодня, то обнаружим, что разные авторы используют его в совершенно разных значениях. Возьмем для иллюстрации два крайних примера. Н.В. Варламова пишет: «Мононормы первобытного общества во многом представляли собой не социальные нормы в собственном смысле слова, а естественные (аналогичные техническим) правила взаимодействия человека с живой и неживой природой и себе подобными[38]». Заметим по этому поводу, что, бесспорно, существовали и «технические» нормы, «предписывающие порядок действий при охоте, сборе плодов, обработке шкур, распределении пищи[39]…» и т.п. Но было бы очень странно относить к «техническим» такие известные и в древних, и в существующих сегодня безгосударственных обществах нормы, нарушение которых наказывается смертью или изгнанием. Кардинально иную в сравнении с Н.В. Варламовой интерпретацию мононормы дает, например, М.А. Капустина, которая трактует ее как протоправо[40].
Оба автора полностью игнорируют лежащую в основании понятия мононормы мысль о том, что последняя представляет собой «недифференцированное, синкретное правило поведения, которое не может быть однозначно отнесено ни к области права, ни к области нравственности с ее религиозным осознанием, ни к области этикета, так как соединяет в себе особенности всякой поведенческой нормы»[41]. Многообразие интерпретаций мононормы не случайно. Оно является выражением того, что в действительности в догосударственном обществе имело место многообразие норм, сущностно отличных друг от друга и по происхождению, и по функции, и по механизму действия.
Пониманию того, что идея мононормы ошибочна, может способствовать также эволюционно-исторический взгляд на проблему. Норма представляет собой обобщенный образец культурного, то есть генетически не закрепленного и свободно выбираемого поведения. Следовательно, формирование нормативности начинается вместе с формированием культуры. Даже если отвлечься от наличия культуры, например, у высокоразвитых обезьян (признание чего, как уже упоминалось, нашло выражение в появлении культурной приматологии), процесс возвышения наших предков над животным миром, главной детерминантой которого была развивающаяся культура, стартовал миллионы лет назад, и на всем его протяжении
31
нормативное начало играло ключевую роль в построении образа жизни и организации сообществ наших предков. При отсутствии кардинальных изменений в организации сообществ, несомненно, ни о каких типологических новациях в нормативной системе не может идти и речи. Но в действительности, постживотная эволюция включала в себя переходы гораздо более значительного масштаба, чем возникновение государства. В свете этого представление о сохранении в догосударственной истории человека типологически единой мононорматики несостоятельно.
Заметим, что критика идеи мононормы и более чем скептическое отношение к ней также представлены в современной российской литературе по проблеме правогенеза. В качестве примера можно привести позицию Т.В. Кашаниной, которая, не утруждая себя политкорректностью, заявляет, что не дифференцированные и не расщепленные на различные формы социальной регуляции первобытного общества мононормы — «это научный вымысел, фантазия ученых, а не реальность. Но научные вымыслы бывают весьма полезны, если они нацеливают на серьезное познание предмета и дают приращение знаний о социальной действительности. Полезна ли идея о мононормах? В этом все же следует усомниться. Представляется, что эта идея не нацеливает на пристальное и углубленное познание первобытного общества, а наоборот, обезоруживает: неразвитость социальных норм первобытного общества по сравнению с социальными нормами современного общества объявляется причиной отказа от их глубокого и дифференцированного изучения»[42]. Аналогичным образом оценивает концепцию мононорм и Г.В. Мальцев, один из крупнейших современных российских специалистов в теории права: «Не продвигает решение этой проблемы и конструкция этнографа А. И. Першица о существовании в древнем обществе мононорм, которые не были правовыми или моральными, но представляли собой единые, внутренне недифференцированные правила поведения[43]». «Даже простого перечисления норм, которыми руководствовались люди первобытного общества, достаточно, чтобы убедиться, что там присутствовали элементы различных типов регуляции — от жестких, обеспеченных строгим принуждением, до гибких, диспозитивных»[44].
В рамках рассматриваемой группы подходов, помещающих возникновение права между появлением общества и становлением государства, нельзя обойти вниманием концепцию формирования обычного права, выдвинутую в 90-е годы прошлого века советско-российским философом и антропологом Ю. И. Семеновым. Заметим,
32
что среди юристов достаточно распространена точка зрения, согласно которой, как пишет, например, И.Ф. Мачин, обычное право представляет собой «самостоятельный исторический тип права»1[45]. Ю. Семенов присоединяется к такой позиции, утверждая, что обычное право наряду с «законным правом» является «одной из двух качественно отличных форм права»[46].
Ю. Семенов выделяет три типа норм, существовавших в доклассовом обществе. При этом два из них – моральные нормы и табу – действовали только в пределах рода[47]. Что касается третьего типа норм, то они возникли как инструмент регуляции межродовых отношений. Семенов показывает, что изначально в случае межродового конфликта, вызванного, например, убийством члена рода кем-либо из другого рода, единственно возможным ответом была кровная месть. Далее он пишет:
«Кровная месть могла вызвать ответную кровную месть и положить начало бесконечной череде убийств, которая в свою очередь могла привести к гибели обоих враждующих коллективов. Возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона (от лат. talioni — возмездие). Он заключался в том, что ответный ущерб должен быть равен инициальному ущербу: око за око, зуб за зуб, смерть за смерть. В таком случае конфликт считается исчерпанным, вражде приходил конец. Теперь потерпевшая сторона не имела права на возмездие. Если же она попыталась совершить ответные действия, то развертывался новый конфликт, снова возникала вражда. Так начало одновременно формироваться и понятие, и чувство справедливости. Когда одна сторона нанесла ущерб другой, произошло нарушение справедливости. Справедливость должна быть восстановлена. Самый первый способ ее восстановления — нанесение обидчику или обидчикам адекватного ущерба. Понятие справедливости было важнейшим в обычном праве. Оттуда оно перешло в право, где сохранило свое значение… В результате возникла новая форма регулирования отношения между людьми, отличная как от табуитета, так и от морали. Именно ее и принято называть обычным правом»[48].
Хотя трудно не заметить существенное сходство рассуждений Ю. Семенова с процитированными ранее фрагментами Аннерса, между ними есть и важное отличие. Если Э. Аннерс говорит о взаимоотношениях родов, сосуществующих в рамках племени как сложившейся надродовой общности, то Семенов ведет речь о более раннем периоде,
33
понимаемом как переход от обособленного существования родов к установлению некоей системы межродовых отношений.
Рассмотрим ключевой момент его рассуждения: в связи с опасностью гибели враждующих коллективов «возникла необходимость установления каких-то правил, которые регулировали бы конфликты между коллективами. В результате возник знаменитый принцип, который известен под названием талиона». Эта фраза, претендующая на некое решение проблемы, в действительности может послужить лишь точкой постановкипроблемы. Дело в том, что из самого факта необходимости в чем-либо, это что-либо автоматически не появляется. Человеку, отравленному ядом, необходимо противоядие. Но его может не быть в принципе, и тогда человек погибает. Почему этого не произошло с человечеством? Почему и как стало возможным установление неких правил, позволивших человечеству выйти из гибельного тупика?
Прежде чем ответить на эти вопросы, следует рассмотреть характер отношений между небольшими самодостаточными человеческими коллективами – в терминологии Ю. Семенова «родами» — до установления «правил игры». В этих отношениях господствовали страх, ненависть и месть. Множество историко-антропологических данных подтверждают реальность мрачной картины, которую яркими мазками набросал П. Сорокин: «На первых стадиях развития между группами существовала непримиримая вражда и постоянный антагонизм. Слово чужероден (hostis) было синонимом врага (hostis), которого должно было убить. Все «чужаки» были врагами, которых необходимо было уничтожать. Иначе говоря, все «чужаки» были самыми «опасными и нетерпимыми преступниками», которых следовало наказывать самым нещадным образом»[49]. Очевидно, что такой характер отношений был неслучаен, его не могло не быть. Историко-антропологическая фактология и объективная логика взаимно подтверждают друг друга. Чужим нужны те же блага, что и нам, при этом они опасней любого зверя, поскольку умней и, в свою очередь, видят в нас опаснейших конкурентов, подлежащих — если это возможно — устранению.Чужие – источник страшной опасности, сила, которую можно остановить только силой.
«Свой – чужой (враг)» — фундаментальная биологическая оппозиция, работающая там, где базовая самодостаточная единица может рассматриваться как целостная группа входящих в нее особей, способных к относительно автономному поведению. Признак или даже призрак угрозы со стороны потенциальных конкурентов включает механизм, мобилизующий членов группы на отпор врагу. Такова,
34
например, природа иммунитета, муравьиных войн или убийства самцами шимпанзе самца из другой группы, оказавшегося в зоне их контроля. Мобилизационные механизмы могут быть принципиально разными: фундаментальная закономерность всегда находит пути и средства своей реализации, используя при этом конкретные физические и/или психические свойства соответствующих существ. Изначальный характер межгрупповых отношений людей был вполне адекватен этой универсальной логике взаимодействия конкурирующих сообществ. «На заре истории, мы видим, столкновения групп носят беспощадный характер. Победители почти поголовно убивают или съедают побежденных. В Полинезии побежденные поголовно истреблялись, не исключая жен и детей; те же сведения имеются о кафрах, краснокожих индейцах, древних персах, египтянах, евреях, греках, римлянах, магометанах и т. д.»[50]. Нам позже еще предстоит вернуться к этой теме, пока же остановимся на констатации того, что в рассматриваемых обстоятельствах небольшие «атомарные» человеческие группы по отношению друг к другу неизбежно становились смертельными врагами: «род роду волк»; «война всех против всех»; стремление к уничтожению конкурирующего рода «под корень».
П. Сорокин в контексте обсуждения механизма расширения человеческих обществ, констатировав межгрупповую вражду, продолжал: «Отметив это, теперь я ставлю вопрос: …как возможно это слияние абсолютно враждебных групп в одно солидарное социальное единство? Могут на это ответить, что оно достигалось путем договора, путем мирного соглашения. Этот ответ, приложимый отчасти к таким союзам, как новейшие федерации Американских Соединенных Штатов, Швейцарии и Германии, в приложении к древним обществам был бы наивным и неверным… Только теории, исходящие из принципа договора (Руссо, Гоббс и др.) и из принципа полного рационализма человеческого поведения, содержали подобное представление. Но эти теории… совершенно наивны и неверны. А потому и «теория договоров» не соответствует фактическому положению дела[51]». Если все группы со всеми находятся в отношениях войны, ненависти, страха, мести, то в первую очередь должен обсуждаться вопрос именно о том, «как возможно» установление каких-либо правил, особенно с учетом того, что никаких правил установления правил (типа белого флага, перемирия и т.п.) не существовало. Ю. Семенов просто не замечает этого вопроса и, тем более, не дает ответа на него. Следовательно, нет здесь и ответа на вопрос о возникновении права.
35
Перейдем к варианту «где общество, там право», распространенному очень широко[52]. Аргументируют его по-разному, но чаще всего аргументы типологически схожи. Рассмотрим несколько примеров.
М.Н. Капустин, выдающийся русский правовед 19 века :
«Сила дающая направление фактам, есть право… Без права и невозможно никакое общежитие, никакое совместное проявление жизни… Борьба сил потребностей могла бы превратиться в Хаос… Право современно обществу и человеку[53]«.
В. Д. Катков, еще один классик российской дореволюционной правовой мысли, о «примитивных народах»:
«Те факты и отношения, которые мы выражаем при помощи слова, существуют в их жизни. Это бесспорно. И там есть власть, есть властные веления, санкции, обязанности и права. Без этого не мыслимо ни одно общество…». «Из того, что на известном языке нельзя сказать «корова», вовсе не следует, чтобы в природе не существовало такого предмета, и из того, что в известном языке появилось особое слово право… не следует, что вместе с ним появилось и особое явление[54]».
Близкие рассуждения встречаем и у современных авторов. Х.М. Думанов, юрист, и А.И. Першиц, антрополог:
«Что представляла собой начальная власть, санкционировавшая начальное право? В ранне-первобытном обществе — первобытной общине — властью была сама община с ее коллективным мнением и авторитетом окружающих[55]».
Осипов Г.В., социолог: «Не существует общества без системы социальных взаимодействий, не существует взаимодействий без нормативного порядка, не бывает нормативного порядка, не обеспечиваемого силой власти. Знаменитая формула римского права гласит: «Ubi societas ibi jus» («нет общества без права»)[56]».
36
Если опустить индивидуальные нюансы, наиболее распространенная схема обоснования базируется на двух посылках:
а) правовое регулирование есть регулирование, опирающееся на силовое принуждение; б) общество невозможно без регуляции, опирающейся на силовое принуждение.
Утверждение (б), по-видимому, верно. Во всяком случае, мы его не будем оспаривать. А вот мысль о том, что именно принуждение отличает правовую норму от других, распространенная очень широко, в том числе вне связи с проблемой происхождения права, следует обсудить. Рассмотрим ряд примеров.
Допустим, мать говорит двухлетнему ребенку, который пытается дотянуться до электророзетки: «Нельзя трогать розетку». Ребенок вполне
понимает смысл сказанного, но продолжает попытки. Мать говорит: «Будешь лезть к розетке, я тебя нашлепаю». Далее, в зависимости от характера ребенка, возможны варианты: он может сразу прекратить запрещенную деятельность, или после обозначения наказания, или после действительного наказания. В любом случае, здесь ребенку формулируется норма, за которой стоит принуждение. Едва ли отнесение такого рода нормы к числу правовых явлений не вызовет сомнений.
Другой пример — табу, архаический запрет на совершение определенных действий, нарушение которого карается сверхъестественными силами. Ю.И. Семенов, анализируя табу, отмечает, в частности, что оно опирается на «…чувство страха или ужаса перед неведомой опасностью, которую навлекают некоторые действия людей на коллектив, и тем самым страха перед этими действиями.»1. Таким образом, механизм действия табу опирается на иррациональные компоненты культуры и человеческой психики. Между тем, вряд ли можно усомниться в том, что нормы, носящие иррациональный характер, являются неюридическими[57] [58]. Вполне очевидно, что табу коренным образом отличаются от правовых норм, которые понимаются людьми и могут изменяться ими.
Третий пример — нечто среднее между двумя предыдущими. Воспитатель в детском саду, не желая, чтобы дети ходили в какое-то служебное помещение, говорит им: «Эту дверь открывать нельзя. Там живет бабай, откроешь — он сразу выскочит». Запрет для детей трех-четырех лет окажется весьма эффективным. Кто такой бабай? Как он выглядит? Что он сделает? Ничего этого дети не знают, но норму соблюдают. Причем если в группу придет новый ребенок, не слышавший высказывания воспитателя, другие ему передадут. Запрет может получить самостоятельную и довольно долгую жизнь. Причем
37
если новичок не поверит и будет пытаться проникнуть в запретное помещение, его могут и поколотить[59]. Вполне понятно, что и эта принудительная норма никакого отношения к праву не имеет.
Последний из приведенных примеров – несколько модифицированное в контексте обсуждаемой проблемы детское воспоминание автора. Понятно, что в отсутствие надлежащим образом выполненного документирования эксперимента об убеждающей силе этой истории говорить не приходится. Однако этология дает нам вполне достоверные и потому реально убедительные примеры. В парке Найроби DeVore начал изучать большую группу более чем из 80 бабуинов, к которым легко можно было приближаться в автомобиле. Однако после того, как местный паразитолог выстрелил в двух из этих бабуинов из винтовки, эта группа не позволяла приближаться к себе даже спустя 8 месяцев, хотя «… крайне маловероятно, что все животные видели стрельбу…»[60]. Другой пример рассказывает Ф. де Вааль, один из самых знаменитых современных приматологов: «История произошла в зоопарке Арнема, пока я еще там работал. Однажды теплым вечером мы позвали своих шимпанзе в здание, но из-за великолепной погоды две юные самочки отказались возвращаться. Они были рады получить весь остров в свое распоряжение. Но в зоопарке существует правило, согласно которому никто из обезьян не получит ужина, пока все не соберутся в помещении, поэтому выходка упрямых самочек вызвала в группе откровенное недовольство. Когда через несколько часов они все-таки соизволили прийти, им выделили на ночь отдельную комнату, чтобы уберечь от наказания. На следующее утро — мы все успели уже забыть о вчерашнем инциденте — шимпанзе показали, что они-то ничего не забыли. Оказавшись на острове, вся колония принялась вымещать раздражение за задержанную трапезу на двух нарушительницах; в конце концов их просто побили. Правда, нарушенное правило было введено людьми, но, может быть, именно поэтому мы столь высоко оценили его соблюдение. Колония, кажется, поняла преимущества строгого соблюдения всеми установленного порядка. В тот вечер две юные самочки явились к ужину первыми»[61]. Таким образом, уже в культуре высокоразвитых обезьян присутствуют нормы, за которыми стоит силовое принуждение. Если признать, что именно силовое принуждение специфицирует нормы права, придется согласиться с тем, что право существует уже у шимпанзе и даже бабуинов.
38
Вернемся к силлогизму, претендующему на обоснование формулы «где общество, там право». Ложность первой посылки, специфицирующей правовую норму через принуждение, означает, что рассмотренное традиционное обоснование в целом несостоятельно. Однако следует помнить, что несостоятельность аргументов не означает ложности тезиса. Считаю, что именно последняя рассмотренная позиция, Ubi societas ibi jus, верна. Иное ее обоснование, принципиально отличное от критически разобранного здесь наиболее распространенного ее аргументирования, представлено мною в ряде других работ[62].
[1] «Культурная приматология (то есть изучение поведенческих традиций нечеловеческих приматов, как окно в эволюции культурных способностей человека) была основана в Японии Кинджи Иманиши в начале 1950-х годов. Эта относительно новая область исследований охватывает различные дисциплины и сегодня продуктивно развивается благодаря сотрудничеству между японским и западным приматологами» (Leca JB, Gunst N, Pelletier AN, Vasey PL, Nahallage CA, Watanabe K, Huffman MA. A multidisciplinary view on cultural primatology: behavioral innovations and traditions in Japanese macaques. Primates. 2016 Feb 10. http://www.ncbi.nlm.nih.gov/pubmed/26860933) .
[2] Розин В.М. Генезис и современные проблемы права. М. 2001.
[3] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, с. 8.
[4] Там же.
[5] Термин «социокультура» не кажется мне удачным, однако вряд ли здесь уместно его обсуждение.
[6] Четвернин В.А. Проблемы теории права для особо одаренных студентов. М., 2010, с.24.
[7] Там же.
[8] Там же.
[9] Там же, с. 23.
[10] И.Ф. Мачин. К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. — М., 2001, с.327.
[11] Теория государства и права»: Н Москва; 2004 С. 95
[12] Там же.
[13] Теория государства и права: учебник. Москва 2004. С. 24.
[14] Там же.
[15] Войниканис Е. Право интеллектуальной собственности в цифровую эпоху. Парадигма баланса и гибкости. М., ИД «Юриспруденция», 2013. С. 13 (?).
[16] Лейст О. Сущность права. М., 2008. С. 25.
[17] Алексеев С.С. Право. М., 1999,с. 39.
[18] Байтин М.И. Сущность права. М., 2005, с. 59.
[19] Такими примерами наполнены работы по юридической антропологии и юридическому плюрализму (См., например, Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000; Ковлер А.И. Антропология права. М., 2002; Reisman W. M. Law in Brief Encounters, Yale University Press, 1999; J. van Schooten & J.M. Verschuuren (Eds.), The State Legislature and Non-State Law, 2008; и др.).
[20] Рулан Н. Юридическая антропология. М., 2000, с. 20-22.
[21] Нерсесянц В.С. Философия права. М., 2005.с.455.
[22] Там же, с. 303.
[23] Там же, с. 466.
[24] Гоббс Т. Левиафан // Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1991, с. 141.
[25] Там же, с. 110.
[26] Там же, с. 129.
[27] Поляков А.А. Общая теория права: проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода. М., 2015. С. 289.
[28] Графский В.Г. Всеобщая история права и государства. М., 2000. С. XII.
[29] Поляков А.А. Общая теория права: проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода. М., 2015. С. 289.
[30] Pospisil L.J. Anthropology of Law. A Comparative Theory.N.Y., Evanston, London: Harper and Row, 1971, P.20
[31] Аннерс Э. История европейского права. М., 1974. С. 11-15.
[32] Сегодня многие антропологи не принимают понятие родового строя и с большим скепсисом относятся к самому понятию рода как некоей универсальной историко-типологической общности, в силу чего мы говорим не о межродовом, а о межгрупповом пространстве.
[33] Артемова О. Ю. Колено Исава. Охотники, собиратели, рыболовы. – М., 2009.
[34] Нагих С.И. Нормативная система догосударственного общества и переход к государству // Юридическая антропология. Закон и жизнь. – М., 2000 г., с 34.
[35] Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979. С. 214.
[36] Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. СПб. 1909. С. 30.
[37] Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. I. M., 1910. С. 161.
[38] Варламова Н.В. Правотворчество и правообразование // Правотворчество и законность. М., 1999.
С.97
[39] Там же.
[40] Капустина М.А. Право, общество, государство. Правоведение, 2008, № 5, с. 92.
[41] Першиц А. И. Проблемы нормативной этнографии // Исследования по общей этнографии. М., 1979., с. 215.
[42] Кашанина Т.В. Происхождение государства и права. М.,2008. С. 232.
[43] Мальцев Г.В. Происхождение и ранние формы права и государства // Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под общ. ред. академика РАН, д. ю. и., проф. В. С. Нерсесянца. — М.: Норма, 2004. С. 54.
[44] Там же.
[45] Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред.
М.Н. Марченко. – М., 2001, с.328.
[46] Семенов Ю.И. Основные понятия обычного права: Возникновение и развитие // Юридическая антропология. Закон и жизнь. М., 2000. С. 15.
[47] Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август). С. 10.
[48] Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август). С. 11.
[49] Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992 г., с. 150.
[50] Там же, с. 151.
[51] Сорокин П.А. Общая социология // Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество / Общ. ред., сост. А.Ю. Согомонов: Пер. с англ. – М., Политиздат, 1992 г., с. 150.
[52] «Следуя старой формуле «ubi societas, ibi jus» («Где общество, там право»), мы заключаем, что всегда и везде общества существовали в рамках определенного юридического порядка» (Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М., 2000, с. 17); «Правовое появляется вместе с социальным и выступает как всеобщий элемент социального … Любое человеческое общество определяется правом и невозможно без определенного правопорядка» (Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972, с. 53-54); «О феномене права уместно говорить начиная с самых ранних стадий развития человеческого общества» ( Мачин И.Ф. К вопросу о происхождении права // Проблемы теории государства и права / Под ред. М.Н. Марченко. — М., 2001, с.329; “The origin of law is as obscure as the origin of society, since the existence of law is a precondition of society”. Emerson R. W. Business Law. New-York, 2003. P.3., и др.
[53] Капустин М.Н. Теория права. Общая догматика. М., 2013. С.5.
[54] Катков в. Д. К анализу основных понятий юриспруденции. Харьков. 1903. С. 110-111.
[55] Думанов Х.М., Першиц А.И. Мононорматика и начальное право. Статья вторая // Государство и право. 2001. N 9. С. 86.
[56] Осипов Г.В. Социология. Основы общей теории. М. 2003. С. 401.
[57] Семенов Ю.И. Формы общественной воли в доклассовом обществе: табуитет, мораль и обычное право // Этнографическое обозрение. 1997. №4 (июль-август), с.8.
[58] Четвернин В.А. Введение в курс общей теории права и государства. М., 2003. С. 85-86.
[59] Обращение к «детским» примерам вообще весьма важно при анализе ранних форм регуляции поведения.
[60] Washburn SL, Hamburg D.A. The study of primate behavior // DeVore (ed) Primate behavior: Field studies of monkeys and apes. New York: Holt, Rinehart & Winston/ 1965. pp. 3-4.
[61] Вааль де Ф. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. М., 2014. С. 269-270.
[62] См., например, Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека. // Вопросы философии. – 2011. – № 11.