Метка: эмпатия

О сущности и формах эмпатического познания
//Вестник Курганского университета. – Серия «Гуманитарные науки». – Вып. 1. 2005. №3 (03). С. 26-30.

Аннотация

В статье обосновывается представление об эмпатическом познании как самостоятельном механизме познания, рядоположном сенсорному и понятийному. Вводится понятие субъектного репрезентанта — несенсорной, энергетической когнитивной единицы, представляющей другого субъекта как источник свободной активности. Анализируются непосредственное эмпатическое чувствование, индивидуальный и обобщенный субъектные репрезентанты как формы эмпатического познания. Выдвигается гипотеза об эмпатическом происхождении понятий: обобщенный субъектный репрезентант, первоначально связанный с представлением надындивидуального субъекта, в процессе когнитивной эволюции автономизируется от конкретной сенсорной оболочки и становится понятием. Это позволяет трактовать несенсорную основу понятия как энергетическую и связывать генезис рационального мышления с развитием эмпатического познания.

Ключевые слова: эмпатическое познание; эмпатия; субъектный репрезентант; индивидуальный субъектный репрезентант; обобщенный субъектный репрезентант; понятие; понятийное мышление; когнитивная эволюция; сенсорное познание; рациональное познание.

On the Essence and Forms of Empathic Cognition

Abstract

The article substantiates the concept of empathic cognition as an independent mechanism of cognition, alongside sensory and conceptual cognition. The notion of a subjective representant is introduced as a nonsensory, energetic cognitive unit representing another subject as a source of free activity. Immediate empathic sensing, individual and generalized subjective representants are analyzed as forms of empathic cognition. The article advances a hypothesis concerning the empathic origin of concepts: a generalized subjective representant, initially associated with the representation of a supra-individual subject, becomes autonomous from its specific sensory embodiment in the course of cognitive evolution and develops into a concept. This makes it possible to interpret the nonsensory basis of a concept as energetic and to link the genesis of rational thinking to the development of empathic cognition.

Keywords: empathic cognition; empathy; subjective representant; individual subjective representant; generalized subjective representant; concept; conceptual thinking; cognitive evolution; sensory cognition; rational cognition.

2005 Шалютин Б.С. О сущности и формах эмпатического познания Скачать

Текст:

Словосочетание «эмпатическое познание» изредка встречается в психологии как синоним эмпатического понимания. В философской литературе это выражение практически отсутствует. Эмпатическое познание эпистемологии неизвестно. Между тем, есть все основания считать, что оно представляет собой самостоятельный механизм познания, рядоположный сенсорному и понятийному. Без его осмысления неразрешим ряд фундаментальных проблем, в частности, генезиса

27

понятийного познания.

Познавательное отношение к действительности направлено на фиксацию действительности как не зависящего от субъекта условия его существования. В окружающую человека действительность входят и другие индивиды. Более того, для подавляющего большинства людей различные другие составляют чрезвычайно важную, часто – самую важную, часть их жизненного мира.

Что собой представляет формирующаяся в сознании индивида когнитивная единица, представляющая ему Другого? На первый взгляд, все ясно. Конкретный Другой дан сенсорно, обычно, прежде всего, зрительно. Однако хотя восковые фигуры в музее мадам Тюссо похожи на своих прототипов, может быть, более, чем последние сами на себя, репрезентанты фигур в сознании посетителей музея никак не тождественны репрезентантам соответствующих персонажей. Сенсорное содержание психики по своему происхождению и глубинной природе есть репрезентация мира как пассивного блокиратора локомоторной активности субъекта[1]. Сенсорный образ представляет косную материю и не содержит в себе возможностей представить субъектную, то есть свободную, природудругого человека. Сенсорный образ мертв. Он – слепок завершенного, окончательно определенного материального тела, интегрированного в пространственно-временной мир необходимых причинно-следственных связей.

Субъект может относиться к Другому как к субъекту, только если в его психике этот Другой как-то представлен в своем субъектном качестве. Образ тела субъекта не есть репрезентант субъекта — он лишь образ тела среди тел (или образ тела среди образов тел), препятствия среди препятствий. В той мере, в которой Другой представлен как субъект, его репрезентант носит несенсорный характер.

Несенсорность, выражаясь языком логики, есть отрицательный признак. А каковы положительные? Каково то нечто, которое, находясь в психике одного субъекта, репрезентирует Другого как субъекта? Репрезентировать Другого с его субъектностью можно именно и только с его субъектностью. Представлять субъектность может именно и только сама субъектность. Из материала, не несущего в себе субъектного, свободного, начала, построить репрезентант субъекта невозможно. Выражаясь несколько парадоксально, можно сказать, что адекватный репрезентант другого субъекта есть сам другой субъект. Свобода может быть представлена только свободой, иначе утрачивается именно то качество, которое и должно быть представлено.

Сказанное может показаться неразрешимым противоречием. Между тем, некоторые соображения Фрейда, хотя и высказанные в совершенно ином контексте, подсказывают способ выхода из этого противоречия. Фрейд пишет: «Если мы бываем обязаны или нам приходится отказаться от сексуального объекта [т.е., в используемой мной терминологии, другого субъекта — Б.Ш.], наступает нередко изменение Я, которое … следует описать как водружение объекта в Я»[4, 26] [выделено мной — Б.Ш.]. Идея, которую подсказывает нам Фрейд, состоит в том, что репрезентантом другого субъекта выступает он сам как водруженный.

У Фрейда немало интересных идей относительно существования и метаморфоз «водруженного» субъекта в чужой психике, например, о преобразовании образов отца, учителей, авторитетов в совесть и др. Но он не занимался специальным исследованием этого вопроса. Насколько я знаю, пионером здесь является В.А. Петровский. Изучение проблемы, в том числе экспериментальное, позволило ему констатировать следующее: «Один индивид в своих психических состояниях и процессах, в проявлениях собственной субъектности воспроизводит причинно-следственные переходы и превращения, продуцируемые другим индивидом: … теперь эти определяющие субъектность другого человека переходы и превращения перенесены на новую почву — на «территорию Я» первого индивида, в его жизненный мир, и образуют то, что мы уже обозначили как «инобытие» одного индивида в другом. Сказанное вплотную подводит нас к мысли, что отраженная субъектность должна быть осмыслена как субъектность самого отражения, что идеальной представленности одного человека в другом присущ активный, незеркальный характер»[1, 187]. Переводя последнюю мысль В.А. Петровского в несколько иную терминологию, можно сказать, что репрезентант другого субъекта есть субъектный репрезентант.

Субъектный репрезентант представляет собой иной, нежели собственное Я, конкретный внутренний источник активности, некую другую первичную определенность. Наглядной иллюстрацией работы субъектного репрезентанта может служить жанр пародии. Грубая эстрадная пародия ограничивается сознательной имитацией акустического рисунка речи, мимики и жестов персонажа. В принципе для этого не обязателен субъектный репрезентант. Однако более тонкий пародист может импровизировать за своего персонажа, говорить то, что персонаж, никогда не бывавший в той или иной конкретной ситуации, должен бы говорить в ней. Но такое возможно именно и только при наличии в психике пародиста субъектного репрезентанта персонажа, источника активности с иной, нежели у собственного Я, первичной определенностью, обретающей дальнейшую определенность в конкретной ситуации сообразно этому первичному контуру и в его рамках. Пародист, будучи мастером, профессионалом, может искусственно отодвинуть на периферию построения внешнего поведения собственное Я, заменив его репрезентантом Другого. Я остается наблюдателем. В отношении пародиста в это время нельзя сказать «Он себя ведет», так как «ведет» его как раз Другой. Что касается публики, то ее способность оценить «попадание в точку» свидетельствует о наличии субъектных репрезентантов пародируемого персонажа и у зрителей.

Основным механизмом, ответственным за формирование субъектных репрезентантов, как раз и выступает эмпатическое познание. Понятие эмпатии достаточно разработано в психологии и, особенно, в психотерапии, где, благодаря влиянию К. Роджерса и Х. Кохута, «эмпатия была признана большинством терапевтических школ в качестве основополагающего навыка терапевта, необходимого для создания терапевтического климата[7]». К. Роджерс сумел ярко и доходчиво описать суть этого процесса: «Эмпатический способ общения с другой личностью имеет несколько граней. Он подразумевает вхождение в личный мир другого и пребывание в нем «как дома». Он включает постоянную чувствительность к меняющимся переживаниям другого — к страху или гневу, или растроганности, или стеснению, одним словом, ко всему, что испытывает он или она. Это означает временную жизнь другой жизнью, деликатное пребывание в ней без оценивания и осуждения. Это означает улавливание того, что другой сам едва осознает… Быть с другим таким способом означает на некоторое время оставить в стороне

28

свои точки зрения и ценности, чтобы войти в мир другого без предвзятости. В некотором смысле это означает, что вы оставляете в стороне свое «я»[3, 237]». В то же время, принципиально важно, что эмпатия – не слияние в сопереживании с другим субъектом. Она предполагает и дистанцирование. Терапевт «впускает» в себя эмоциональное состояние пациента, но не тонет в нем, оставаясь собой. К. Роджерс специально подчеркивает это обстоятельство: «Как будто становишься этим другим, но без потери ощущения «как будто». Так, ощущаешь радость или боль другого, как он их ощущает, и воспринимаешь их причины, как он их воспринимает. Но обязательно должен оставаться оттенок «как будто»: как будто это я радуюсь или огорчаюсь. Если этот оттенок исчезает, то возникает состояние идентификации» [3, 235-236].

Хотя в структуре эмпатии познавательный компонент играет огромную роль, эмпатия не является чисто когнитивным процессом. Наряду с эмпатическим пониманием говорят об эмпатических реакции, коммуникации, взаимодействии и т.п. Поэтому понятия эмпатии и эмпатического познания не тождественны. Нас в рамках данной статьи интересует именно эмпатическое познание, то есть познание посредством эмпатии.

Простейшая форма эмпатического познания – непосредственное эмпатическое чувствование. Приведенное выше описание эмпатии напрямую относится именно к нему. Хотя столь тонкая и точная рефлексия Роджерса, конечно, обусловлена его огромным психотерапевтическим опытом, непосредственное эмпатическое чувствование не просто имеет место вне психотерапии, а представляет собой имманентную составляющую всякой человеческой коммуникации. При этом, однако, значимость ее в одних случаях может быть почти нулевой, а в других выходить на первый план. Последнее имеет место, например, если вы впервые сталкиваетесь с человеком, с которым вам предстоит какое-то время тесно взаимодействовать. Простейшая иллюстрация: купе поезда, где вам придется провести со случайным попутчиком пару суток. Едва вы его увидели, ваша психика непроизвольно пытается установить его место на шкале отношения к вам, размеченной значениями «агрессивно», «нейтрально», «доброжелательно» (разумеется, это огрубление: в действительности все гораздо сложнее, и место определяется не на одномерной шкале, а в многомерном пространстве). Вы улавливаете его эмоции в ответ на ваше появление, действия, слова и т.п. И пока этот познавательный процесс не придет к какой-то определенности (гипотетической, может быть – ложной, но определенности), он не остановится.

Индивидуальный субъектный репрезентант[2], о котором речь шла ранее, — это уже следующая, более высокая форма эмпатического познания: репрезентант конкретного Другого, формирующийся как структурированное свертывание истории сопереживания с ним, его эмпатического чувствования. Это – Другой во мне. Словосочетание «субъектный репрезентант» подчеркивает не только то обстоятельство, что это репрезентант субъекта, но и то, что этот репрезентант субъектен. Как уже отмечалось, адекватным репрезентантом субъекта может быть лишь когнитивная единица, несущая в себе субъектное (свободное) начало. По своей организации он сходен с собственным Я: энергетическое ядро, инициирующее поведение, система основных направленностей, способы оценки ситуаций и т.д. Индивидуальный субъектный репрезентант – возникшая в ходе когнитивной эволюции априорная форма, пустая до опыта и наполняющаяся в процессе взаимодействия с Другим (Другими).

Исторически, а также, в известной мере, и функционально, эмпатическое познание следует за сенсорным. Эмпатия опирается на сопереживание. Ни о каком сопереживании, например, у насекомых говорить не приходится. По-видимому, сопереживание эволюционно возникает с появлением сложных форм целенаправленного поведения. У высокоразвитых животных детеныш не рождается с готовым пакетом поведенческих программ. В рамках генетически заданных направленностей он должен научиться самостоятельно строить поведение применительно к конкретной ситуации. Пока не научится, он находится под родительской опекой, которая и обеспечивается сопереживанием. На этой основе в мире высших животных формируется и эмпатическое познание, причем не только на уровне непосредственного эмпатического чувствования, но доходящее до формирования индивидуальных субъектных репрезентантов. Последнее подтверждается давно известным этологии наличием сугубо индивидуализированных отношений, причем не только между родителями и детьми, а иногда даже и не только в пределах одного биологического вида. Что касается функционального следования, оно заключается в следующем: страх или радость Другого проникают в сознание в форме сходного – не тождественного – эмоционального переживания, а импульсом к его возникновению выступает комплекс специфических сенсорных восприятий (особые мимика, тембр и т.п.).

Обладателем субъектных репрезентантов не может быть камень или стол. Лишь та «ткань», которая обладает собственной субъектностью, может конституировать в себе инобытие других субъектов. Субъектный репрезентант существует за счет энергии «хозяина», частично «одалживающего» субъектным репрезентантам различных «других» собственный энергетический потенциал.

Энергетический характер представленности кардинально отличен от сенсорного. Энергия – это не движение (действие), это начало, порождающее движение. Движение – уже вполне определенный процесс. Если речь – как в данном случае – идет о субъекте, то определенность действия формируется через наложение конкретной ситуации на общую направленность поведения субъекта. Но ситуация в общем случае есть нечто случайное по отношению к Другому и моему отношению с ним. Мое знание Другого, мое понимание его, носят более глубокий характер, чем то или иное случайное внешнее окружение. Когнитивным содержанием репрезентанта Другого выступает ожидаемое поведение. Но это знание – не на уровне конкретных подлежащих сенсорному восприятию определенных движений, а на уровне принципиальных направленностей, которые могут поведенчески конкретизироваться по-разному, в зависимости от обстоятельств. Оперирование индивидуальными субъектными репрезентантами позволяет решать сложные административные, коммуникативные, иные задачи, как ситуативного, так и надситуативного характера, связанные с участием различных конкретных субъектов. Разумеется, как и всякое иное, эмпатическое познание чревато ошибками.

Хотя субъектный репрезентант Другого не несет сенсорных характеристик, он обычно жестко связан с конкретным сенсорным комплексом – образом внешнего облика Другого. Сенсорный комплекс выступает индуктором, инициируя актуализацию соответствующего не сенсорного, а энергетического образования.

29

Третьей, высшей, присущей только человеку, формой эмпатического познания является обобщенный субъектный репрезентант. Однако разговор о нем уместнее вести в контексте проблемы эволюционного возникновения такой формы познания как понятие.

Проблема генезиса рационального познания, базовой единицей которого выступает понятие, пока не решена. Наиболее распространенной гипотезой возникновения понятий остается сенсуалистская, согласно которой понятия возникают на основе обобщения чувственных данных. Этот взгляд многократно подвергнут исчерпывающей критике. «Сколь бы общим ни было то или иное чувственное представление, оно… всегда будет оставаться по своим качественным особенностям чувственно наглядным…» [2,5]. Представьте три предмета. Первый: синий, круглый, сладкий; второй: синий, квадратный, горький; третий: синий, треугольный, кислый. Общее у них – синий цвет, то есть сенсорная характеристика. Результатом обобщения сенсорного может быть только сенсорное, может быть обобщенное представление – высшая форма чувственного познания, часто совпадающая с понятием по логическому объему – но не понятие, которое потому и составляет фундамент иного типа познания, что не несет сенсорных характеристик, будучи именно несенсорным репрезентантом предмета. Сохранение сенсуалистской гипотезы – не просто недоразумение, а следствие отсутствия приемлемой вразумительной альтернативы. Попытаемся – эскизно – такую альтернативу наметить.

Сопоставим по ряду пунктов обрисованную новую для гносеологии когнитивную единицу – индивидуальный субъектный репрезентант – с общепризнанной базовой единицей рационального познания – понятием.

Первое. Как индивидуальный субъектный репрезентант, так и понятие, несенсорны. При этом про субъектный репрезентант мы знаем, что он является не сенсорным, а энергетическим, тогда как не сенсорная ткань понятия с точки зрения ее положительной характеристики нам пока неизвестна. То есть, в предложении «понятие является не сенсорным, а… когнитивным образованием» заменить многоточие пока нечем.

Второе. В типичном случае для индивидуального субъектного репрезентанта существует устойчивая связь с конкретным сенсорным образом – соответствующим образом тела, выступающим индуктором субъектного репрезентанта. В то же время, зачастую существует и конвенциональная связь с другим сенсорным образованием – собственным именем Другого. Имя может индуцировать и сенсорный образ тела, и энергетический субъектный репрезентант.

У понятий зачастую также существует неконвенциональная связь с конкретным сенсорным образом. Если речь идет о понятиях невысокого уровня общности (яблоко, камень, ложка и т.п.), то часто они устойчиво соединены с соответствующим обобщенным представлением. Однако для многих понятий существуют различные варианты обобщенных представлений, радикально различные в сенсорном отношении (лампа, часы и т.п.). Для понятий более высоких уровней общности такие устойчивые сенсорные корреляты вообще отсутствуют (организм, орудие, предмет и т.п.). Далее, у всех понятий существует конвенциональная связь со словами (словосочетаниями), индуцирующими и понятие и, если есть, соответствующее обобщенное представление.

Третье. За индивидуальными субъектными репрезентантами стоит единичный предмет, тогда как за понятиями, за исключением сравнительно немногочисленных т.н. единичных понятий, стоят классы однородных единиц.

Из проведенного сопоставления видно, что наряду с некоторым сходством рассматриваемые когнитивные единицы имеют и значительные различия. Однако столь ли они существенны, как это выглядит на первый взгляд?

Рассмотрим связь субъектного репрезентанта с конкретным сенсорным образом соответствующего тела. Если некоему N перед карнавалом сообщили, что M будет в костюме медведя, то этот совершенно неожиданный сенсорный образ будет индуцировать у N тот же самый, что и обычно, субъектный репрезентант, представляющий M. Конечно, приведенный пример искусственный, но он ясно показывает, что хотя связь субъектного и соответствующего сенсорного репрезентантов и устойчива, она случайна, не сущностна и, значит, может быть разорвана и заменена на другую. В содержании энергетического комплекса, порождающего некоторые поведенческие интенции, нет ничего жестко связанного с той или иной конкретной сенсорикой. В то же время ничто не мешает установлению его устойчивой конвенциональной связи с некоторым словом или словосочетанием.

Отсутствие жесткой связи с сенсорикой и делает возможным возникновение обобщенного субъектного репрезентанта. Сенсорная репрезентация по своему генезису и сущности связана с единичным, телесным, поверхностным. Даже обобщенное представление – всего лишь фиксация тождества внешних свойств, выявляемых во взаимодействии с человеческим телом. Но, как это ясно понял уже Спиноза, проникновение вглубь посредством сенсорики невозможно. Обобщенный субъектный репрезентант также имеет своим когнитивным содержанием ожидаемое поведение, но – надындивидуального субъекта. Например – этноса. Почтмейстер из гоголевского «Ревизора»: «Это все француз гадит». Ожидаемое поведение распространяется и на отдельного человека, но не в связи с его сенсорно воспринимаемой уникальностью, а как на представителя надындивидуального субъекта. Обобщенный субъектный репрезентант обладает всеми характеристиками понятия: несенсорный образ множества однородных предметов, лишь конвенционально связанный с телом знака – словом, специфической одеждой и т.п. К нему применимы все логические законы оперирования понятиями. Иными словами, обобщенный субъектный репрезентант – это уже понятие. На этапе филогенеза человеческого сознания, возможно, первая когнитивная единица такого типа репрезентировала соседний род. Кажется логичным высказать гипотезу о том, что вероятности, необходимость представления в сознании межродового взаимодействия и стала социально-историческим стимулом формирования понятийного сознания.

Сегодня обобщенный субъектный репрезентант часто репрезентирует не реального надындивидуального субъекта, а класс однородных индивидуальных субъектов. «Врач», «генерал», «приятель», «пьянчужка» – за любым из этих слов стоит когнитивная единица, имеющая энергетическую природу и представляющая по своему содержанию комплекс ожидаемого поведения. Поскольку никто и никогда не ставил под сомнение, что подобного рода слова выражают понятия, оказывается, что по крайней мере некоторые понятия – не столь уж малочисленные – есть субъектные репрезентанты, обособившиеся от конкретной сенсорной оболочки и что они, соответственно, представляют собой энергетические когнитивные единицы.

Однако как быть с понятиями, не входящими в обозначенный класс, которых все же подавляющее большинство? Для ответа на этот вопрос достаточно вспомнить,

30

что человеческое сознание прошло через эпоху анимизма. Все, что окружало человека, субъективизировалось им: реки и звезды, деревья и тучи и т.д. Поэтому внутри анимистичного сознания за каждым обобщенным представлением – идентификационным шаблоном – стоял субъект, то есть энергетическая единица, порождающая поведение, так же как для современного сознания такой субъект стоит за словом «врач» или «директор». Случайный, не сущностный, характер связи между энергетическим и сенсорным содержанием соответствовавших друг другу когнитивных единиц позволил энергетическим единицам относительно автономизироваться. Их индукторами смогли стать, во-первых, не единственно возможные, а различные обобщенные представления, во-вторых – чисто конвенциональные звуковые комплексы, то есть слова. Таким образом, каждое понятие по своему генезису есть не что иное, как субъект, точнее говоря – субъектный репрезентант, и, следовательно, его несенсорная ткань есть ткань не сенсорная, а энергетическая.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что в языке сохранились свидетельства субъектного характера генезиса понятий. Мы говорим, например, «стакан стоит», «дождь идет», «книга лежит». Но стоять, идти, лежать на самом деле может только субъект. Причем эта форма выражения мысли существует отнюдь не только в обыденном языке, но и, скажем, в языке математическом, где, как принято считать, понятия предельно абстрактны. «Прямая, которая проходит через…», «диагонали делят друг друга пополам» и т.п.

Актуализация понятия в сознании человека есть актуализация некоторого «живущего» в его сознании специфического субъекта, который может «вести себя» определенным образом, совместно с другими подобными субъектами, вовлекая их в свое поведение, передавая им эстафету своей свободной активности. В этом поведении они могут следовать более или менее устойчивым образцам, а могут действовать сугубо оригинальным образом. Такое внутри психики развертывающееся свободное поведение свободных взаимодействующих субъектов есть не что иное, как понятийное, то есть рациональное, мышление.

Разумеется, эмпатическое основание трансформируется в рамках рационального познания – содержание этой трансформации ждет своего исследования. Однако оно сохраняется в снятом виде. Понимание по преимуществу эмпатического генезиса понятийного знания неизбежно приведет к модификации наших представлений о сущности последнего, а также сулит много нового в плане прикладном: в психологии и психотерапии, в общей и коррекционной педагогике, в моделировании мышления и создании искусственного интеллекта.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Петровский В.А. Личность в психологии. Ростов-на-Дону, 1996.
2. Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа. Свердловск, 1986.
3. Роджеpс К. Эмпатия // Психология эмоций. Сбоpник, М., МГУ, 1984, с. 237.
4. Фрейд З. Я и Оно. М.,1990, с. 26.
5. Шалютин Б.С. Душа и тело. Курган, 1997.
6. Шалютин Б.С. Субъективность. Свобода. Пространство // Полигнозис. М., 1998, № 1, с.87-99.
7. Ягнюк К.В. — Природа эмпатии и ее роль в психотерапии // http://www.yagniuk.ru/page.php?id=80.
[1] Подробное рассмотрение генезиса простейших когнитивных структур – образов препятствий –
см. в [5, 121-168; 6].

[2] Смысл определения «индивидуальный», включенного в обозначение, станет ясен далее.
09.08.2026
К вопросу о сущности права, или о консенсусе ненасилия и свободе слова

Борис Соломонович Шалютин

Философский журнал. 2024. Т. 17. № 1. С. 153–168.

Аннотация

В статье предпринимается попытка понять природу права, исходя из анализа его генезиса и первичных простейших форм, формирование которых составило переход от досоциального к социальному миру. В соответствии с гипотезой К. Леви-Строса о начале общества автор рассматривает объединения дуальных групп как первые социальные образования, половины которых в отношении друг к другу и посредством друг друга приобрели качество исторически исходных субъектов права — совместно выстраиваемого пространства свободы, основанного на консенсусе ненасилия сторон, рациональном согласовании воль и судебном разрешении конфликтов. Последующая социальная эволюция порождает принципиально новые формы как развертывания сущности права, так и препятствования ей. Важнейшим среди последних является государство, которому не требуется согласование и которое способно навязывать обществу свою волю посредством насилия. История вырабатывает механизмы ограничения государственной власти правом, основанные на его высоком аксиологическом статусе, обеспечивающем готовность общества защищать правовые ценности, среди которых ключевую роль играет свобода слова, которая, во-первых, выступает основной формой согласования воль в обществе, формирующей право, а во-вторых, позволяет осуществлять постоянный контроль над государством и в случае угрозы выхода за рамки права инициировать общественную активность, препятствующую этому.

Ключевые слова

право, правогенез, социогенез, ненасилие, эмпатия, государство, правовое государство, свобода слова, общественный договор, гражданское общество, правовое общество

On the Question of the Essence of Jus, or about the Consensus of Non-Violence and Freedom of Speech.

Abstract

The article made an attempt to understand the nature of jus, going from an analysis of its genesis and the primary simplest forms, the formation of which constituted the transition from the pre-social to the social world. In line with the hypothesis of Levi-Strauss of the beginning of society, the author considers dual-group unions to be the first social formations, halfs of which, in relation to and through each other, acquired the quality of historically original subjects of jus – the space of freedom jointly built by them, based on the consensus of non-violence of the parties, rational coordination of wills and judicial resolution of conflicts. Subsequent social evolution gives rise to fundamentally new forms of both deploying the essence of jus and obstructing it. Among the latter, the most important is the state that does not need coordination and is able to impose its will on society by violence. History develops mechanisms for curbing state authority by jus, based on its high axiological status, which ensures the readiness of society to defend legal values, among which freedom of speech plays a key role, which, firstly, acts as the main form of concordance of wills in society that forms the jus, and secondly, it allows continuous control over the state and in the threat of its going beyond the framework of the jus to initiate social activity that prevents this.

Keywords

jus, emergence of law, sociogenesis, non-violence, empathy, state, constitutional state, freedom of speech, social contract, civil society, legal society

УДК: 17.026.2
DOI: 10.21146/2072-0726-2024-17-1-153-168

Для цитирования: Шалютин Б. С. К вопросу о сущности права, или о консенсусе ненасилия и свободе слова // Философский журнал. 2024. Т. 17. № 1. С. 153–168.

2024 Шалютин Б.С. К вопросу о сущности права, или о консенсусе ненасилия и свободе слова Скачать

Текст:

В статье предпринята попытка понять природу права, отправляясь от анализа его генезиса и первичных простейших форм, становление которых конституировало переход от досоциального к социальному миру. В русле гипотезы начала общества Леви-Стросса автор считает первыми социальными образованиями дуальногрупповые союзы, половины которых в отношении и через друг друга обрели качество исторически исходных субъектов права — совместно выстроенного ими пространства свободы, базирующегося на консенсусе ненасилия сторон, рациональном согласовании воль и судебном разрешении конфликтов.

Последующая социальная эволюция рождает принципиально новые формы как развертывания сущности права, так и препятствования ему. Среди последних важнейшим оказывается государство, не нуждающееся в согласовании и способное навязывать обществу свою волю насилием.

История вырабатывает механизмы обуздания государственной власти правом, базирующиеся на его высоком аксиологическом статусе, обеспечивающем готовность общества отстаивать правовые ценности, среди которых ключевую роль играет свобода слова, которая, во-первых, выступает как основная форма образующего право согласования воль в обществе, во-вторых, позволяет непрерывно контролировать государство и при угрозе его выхода за правовые рамки инициировать препятствующую этому общественную активность.

Ключевые слова: право; правогенез; социогенез; ненасилие; эмпатия; государство; правовое государство; свобода слова; общественный договор; гражданское общество; правовое общество.

154

От генезиса к сущности права

О методологии. В отличие от физических тел, границы социокультурных явлений не очевидны, их нельзя зафиксировать глазом или ощупать рукой. Есть феномены, бесспорно относящееся к праву — например, честный суд или принимаемый надлежащим образом выбранным парламентом правовой закон. Есть такие, которые огромная часть специалистов никоим образом к правовым не отнесет — например, сталинские «тройки» или так называемое ОСО — Особое совещание при НКВД СССР. Есть феномены, которые хотя и несут в себе правовое начало, но оно существенно искажено внеправовыми факторами – например, закон, принимаемый парламентом, избранным при отсутствии должной конкуренции, необоснованном недопуске к участию в выборах тех или иных политических сил, при массовых фальсификациях при голосовании и т.п.

Сложность и многокомпонентность системы правового регулирования является предпосылкой того, что разные авторы начинают распутывать этот клубок с разных сторон, более или менее произвольно провозглашая ядром права одни существенные моменты – общественный договор, суд, законодательство и т.п. – и игнорируя другие[1]. Представляется, что преодолению такой односторонности может способствовать рассмотрение природы права, отправляющееся от его происхождения. Попытка движения в этом направлении предпринята ниже. Трактовка правогенеза, лежащая в ее основе, в аннотативном изложении[2] состоит в следующем.

О генезисе права. Ранние homo sapiens, как и все древние homo, жили малыми группами. Типичное для природы, от низших существ до антропоидов, сочетание внутригруппового единства и межгрупповой вражды, сохранялось и в постприродном мире[3].

На некотором этапе из враждебных групп начали формироваться дуальные союзы. Леви-Стросс, провозгласив их возникновение началом общества, связал его с появлением экзогамии, но ее открытие у шимпанзе,

155

а затем установление непрерывности в антропогенезе опровергло эту связь. Вероятно, создание союзов удалось сапиенсам 45-50 тысяч лет назад на фоне противостояния физически превосходившим их неандертальцам. В отличие от современных безгосударственных народов, где враждующие, но культурно близкие группы легко объединяются перед лицом общего врага[4], у древних сапиенсов отсутствовали механизмы сосуществования внутри единого союза его половин, сохранявших латентную враждебность по отношению друг к другу[5]. Такие механизмы предстояло выработать. Сапиенсы той поры, которые по интеллектуальному и в целом психическому потенциалу ничем не уступали современным людям, с этой задачей справились. В результате, если за 50 тысяч лет до того неандертальцы изгнали расположившихся к тому времени в Передней Азии сапиенсов, теперь сапиенсы, сообщества которых благодаря образованию дуальных союзов получили двойное численное превосходство над неандертальскими, совершили европейский блицкриг, а затем вытеснили неандертальцев и других homo с лица Земли.

Логически исходный пункт этих механизмов – принуждение к миру через блокировку катастрофических для союза боевых столкновений половин при неизбежно рождаемых враждой конфликтах. Блокировка обеспечивалась тем, что жёны, в силу экзогамности половин принадлежавшие по происхождению другой стороне, выступали заложницами[6]. При этом, поскольку нанесение ущерба контрагенту (от убийства до унижения достоинства) не могло остаться без ответа, ибо нарушало системообразующее равновесие сторон, должна была сформироваться процедура, обеспечивающая восстановление равновесия и включающая в себя установление факта нанесения ущерба, виновного, способа восстановления равновесия (наказания, нанесения эквивалентного ущерба и т.п.). Эти три момента конституируют судебную процедуру.

Судебная процедура предполагает наличие правил (норм) – прежде всего, самого правила суда, по которому в случае конфликта индивидов, принадлежащих разным половинам, боевой клич «наших бьют» замещается обращением к суду, а также правил организации судебной процедуры, о смысле которых речь впереди. Кроме того, в отсутствие специализированных силовых структур, судебное решение могло исполняться, только если процесс завершался договором о его исполнении.

Таким образом, условием устойчивости дуальных союзов было формирование системы регуляции поведения, включавшей в себя такие взаимообусловленные составляющие как принуждение (к миру, из которого вырастает консенсус ненасилия), суд, нормативность, договор. В языке социального знания есть только один термин для обозначения такой системы – право. Право, следовательно, оказывается не просто ровесником общества согласно известной формуле ubi societas ibi ius, но и ключевым фактором его формирования.

156

Свобода, справедливость, согласование воль. В развитых странах правоотношения столь сложны и сплетены с принципиально иными регуляторами, затушевывающими природу права, что разглядеть его сущность очень трудно. Первичные дуальные общества, будучи изначальной «клеточкой» правоотношений, содержат простейшую модель права, позволяющую наиболее ясно увидеть его конституирующие характеристики.

Логически исходный пункт формирования права — отказ контрагентов от насилия — радикально противоречит всей предшествующей онтологии, как живого, так и постприродного мира. Ключевые характеристики описанного Гоббсом «естественного состояния» не специфичны для человека: растение или даже бактерия использует все имеющиеся у него возможности «для сохранения своей собственной природы, т. е. собственной жизни»[7]. Мир для них – только объект, совокупность средств обеспечения собственного существования. Но жёсткая, не на жизнь а на смерть, конкуренция бактерий или растений еще не может описываться в терминах насилия, это лишь его предыстория. Насилие есть субъект-субъектное отношение, оно означает действие с другим вопреки его свободной воле или помимо нее, причем предполагающее когнитивную фиксацию этой воли. Другой должен восприниматься как субъект, автор собственной активности, при этом строящий ее не методом проб и ошибок, а на основе предварительного моделирования, эволюционно возникающего с психикой, витальная функция которой именно в этом и состоит[8].

Первые носители психики еще не способны фиксировать других как субъектов в силу отсутствия соответствующих априорных форм. Именно становление этой способности[9] трансформирует дорефлексивную «войну всех против всех» в систему таких субъект-субъектных отношений, которые имманентно содержат насилие. Сама по себе theory of mind нисколько не препятствует отношению ко всему и всем вокруг исключительно как к средству. У развитых животных отношения хищника и жертвы, часто пытающихся, например, обмануть или перехитрить друг друга, носят субъект-субъектный характер, что отнюдь не мешает устремлению хищника «для сохранения своей собственной природы» эту самую жертву съесть.

Радикальную новизну в эволюцию субъект-субъектных отношений вносит становление эмпатии, которая препятствует причинению смерти или боли тому, кому субъект сопереживает. Сопереживание превращает обособленных существ отчасти в единый субъект. Эмпатия – естественное, физическое препятствие нанесению вреда жизни или здоровью другого. Но она не гарантирует от насилия. Во-первых, даже высокий эмпатический фон отношений может быть «пробит» ситуативной агрессивной эмоцией. Во-вторых, эмпатия вполне сочетается с патернализмом и не требует фундаментального уважения свободы другого. У шимпанзе, как, впрочем, и у человека, мать

157

вполне может силой оттащить сопротивляющегося детеныша от опасности, которой он не понимает.

Исключение силы в отношениях половин дуального союза опирается на принципиально иное основание, представляющее собой радикальную новацию в эволюции субъект-субъектных отношений. Стороны дуального союза не связаны эмпатией уже в силу того, что являются надфизическими субъектами. Замена их столкновения судебной процедурой имеет не физическую природу, а сопряжена с осознаваемым рациональным запретом насилия, осмысление которого, в частности, открывает створку к пониманию сущности права.

Поскольку насилие предполагает подавление или игнорирование свободной воли другого, отказ от него означает невозможность действовать в отношении контрагента так, как если бы он не обладал свободой воли или так, чтобы ее подчинить, то есть лишить ее сущности как свободной воли. Отказ от насилия, следовательно, означает принятие контрагента в качестве обладателя свободной воли. Воздействие на него теперь может быть только опосредованным его свободной волей. Правоотношения есть отношения свобод, принимающих друг друга в этом качестве.

Отказ от насилия имманентно содержит отказ от того гоббсовского «права на всё»[10], из которого неизбежно следует война субъектов, считающих себя его обладателями. Хотя субъект сам ограничивает это свое изначальное естественное «право», такой отказ кардинально отличен от чисто внутреннего решения, поскольку здесь имеет место самоограничение перед лицом Другого, возможное лишь в силу симметричного самоограничения контрагента[11]. Всякое правило, относящееся к одной стороне, относятся и к другой, то есть существует единая мера оценивания их поведения – один из главных моментов феномена справедливости[12].

Взаимодействие свободных воль предполагает их согласование. «Право возможно только… как результат согласования этих [возможного поведения – Б.Ш.] границ»[13]. Упрощая, можно сказать, что есть три основных механизма согласования воль[14]. Первый – спонтанный. Как отмечал Ф. Савиньи, «все право возникает… благодаря внутренним, незаметно действующим силам»[15]. Субъект производит некоторое действие, связанное с контрагентом, не имея в виду какое-либо его ущемление, и при отсутствии возражений возникает прецедент, из которого, если ситуация стандартна,

158

вырастает правило. Если же контрагент воспринимает действие как неприемлемое, то в случае принятия первым этой позиции возникает соответствующий запрет. Такого рода согласование можно обозначить как договор по умолчанию. Второй способ имеет место в случае конфликта и судебной процедуры, в ходе которой вырабатывается и согласовывается приемлемый для обеих сторон стандарт поведения[16]. Третий состоит в том, что стороны, изначально осознавая необходимость урегулирования некоторых отношений, заключают соответствующий договор. В отличие от договора по умолчанию, через второй и третий способы образуется сформулированное согласие.

Надындивидуальность права и суд. Сегодня приматологии известно о наличии у шимпанзе представлений о справедливости, системы разрешения конфликтов, нормативно-принудительного поддержания порядка в группе, «договорном» формировании союзов на основе свободного согласования поведения особей и некоторых других феноменах, которые в мире людей устойчиво ассоциируется, прежде всего, с правом[17]. Однако всё это носит межиндивидуальный характер, тогда как право изначально надындивидуально, и это фундаментальное свойство производно по отношению к его генезису из взаимоотношений надындивидуальных субъектов.

Каждая из сторон дуальной общности имеет дело с надындивидуальным контрагентом. Его нельзя потрогать, ибо у него нет тела, ему нельзя сопереживать, ибо у него нет переживаний. Это умопостигаемая сущность. Взаимодействие таких сущностей формирует умопостигаемый порядок, мыслимый как абсолют, логос, к которому благодаря рациональному слою своего сознания причастен отдельный человек и который «сверху» детерминирует его поведение, как минимум, устанавливая границы.

Однако индивидуализированный логос далеко не полновластный хозяин человека. Эмоциональный взрыв способен «проломить» рациональные барьеры сознания. Но именно надындивидуальный характер бытия позволяет праву устоять за счет включения его еще одного, наряду с согласованием правил, системообразующего модуса – судебной процедуры.

Ключевая социальная миссия правовой судебной процедуры – восстановление согласованного порядка. Ее базовая предпосылка – различение мира физического и умопостигаемого, разумного и справедливого, задающего порядок существования «миру вещей», способному от него отклоняться. В суде событие конфликта извлекается из пространственно-временной локализации и помещается в контекст умопостигаемого бытия — правового основания судебной процедуры, придающего процессу статус не произвола и даже не достижения какой-то частной устраивающей стороны договоренности, а восстановления попранного онтологического порядка. Суд – это простертая в людскую юдоль длань или, неметафорически говоря, представительство логоса в повседневной жизни людей.

159

В каждом обществе организация судебной процедуры своя. Однако чтобы суд смог «заменить насилие дискурсом»[18], она должна обеспечить реализацию принципа, системообразующего для всякого судебного процесса: каждая сторона должна иметь полную (и, значит, равную с контрагентом) возможность изложения и аргументации своей позиции, подлежащих обязательной судебной оценке. Иначе ущемленный участник не сможет правовым образом отстаивать себя и окажется перед необходимостью возврата к силовому инструментарию. Полнота и равенство возможности представления позиции сторонами – фундаментальная характеристика правоотношений как при согласовании правил поведения, так и при разрешении конфликтов.

Определение права. Сказанное выше позволяет сформулировать следующее определение: право – это опирающаяся на взаимный отказ свободных субъектов от инициативного насилия надындивидуальная система согласования и действия общих принципов и правил социального поведения и судебного разрешения конфликтов при их нарушении.

К этому определению представляется важным сделать два пояснения.

Первое. Даже процедурно корректно согласованное вербально оформленное правило может оказаться неправовым – если войдет в противоречие с конституирующими характеристиками права (например, наделяя судью полномочиями, дающими ему возможность нарушить принцип равенства сторон в процессе). Это означает, в частности, что те характеристики, которые конституируют кого-либо в качестве субъекта права являются его неотъемлемыми правами, ущемление которых означает деструкцию самого права. Они, однако, вопреки юснатурализму, вытекают не из природы человека, сформировавшейся намного раньше права, а из самой сущности последнего.

Второе. Следует подчеркнуть, почему определение не упоминает силового принуждения, которое часто даже далекие от огосударствления права специалисты считают его сущностным атрибутом.

«Сила» и «право» — антонимы. Именно то обстоятельство, что в ходе человеческой эволюции право возникает как отрицание силы, и означает, что там, где оно нарушается, возвращается сила.

Силовые границы права – очевидность. Столь же очевидны, например, и границы страны, но в центре их не разглядишь, и не они составляют ее суть, дух и содержание. Аналогично, связанное с правом принуждение действует по краям правового поля, с удалением от которых его присутствие сходит на нет. О каком принуждении можно говорить применительно к процедурам присвоения почетных званий или переименования улиц?

Вырастая как отрицание силового начала, право содержит его в снятом виде, но оно никак не составляет сущности права — совместно выстроенного пространства свободы взаимодействующих субъектов. При сбоях эволюционно более позднего и совершенного механизма регулирования обычно начинают действовать старые регуляторы, хотя и в модифицированном

160

виде. Именно это мы видим и с правом: где правовые начала почему-либо не справляются с задачей детерминации поведения, общество отвечает принуждением, но последнее не самостоятельно, а выступает в подчиненном праву виде, подобно тому, как в организме физико-химические процессы подчинены биологическим и обслуживают их.

Пока субъект действует в рамках согласованных участниками правоотношений возможностей, он не «упирается» в силовой ответ, возникающий лишь при выходе за пределы права. При этом принципиально, что принуждение применяется лишь в той мере, в которой он нарушает право. Определение этой меры и, соответственно, применяемой санкции и является той функцией судебного процесса, через которую осуществляется восстановление нарушенного порядка. Применение принуждения обществом в ответ на правонарушение опосредовано правом, является важной составляющей механизма работы правовых систем, но не выражает сущность права, свойственно не всякому правовому регулированию, а потому не подлежит включению в определение.

Свобода слова как условие и фактор обеспечения правового регулирования общественной жизни.

Первичная протобактерия содержала все конституирующие характеристики живого. Но в развитом организме они развертываются принципиально иначе, поэтому, исследуя сущность живого, нельзя ограничиться прокариотами. Так же дело обстоит и с правом.

Фундаментальные эволюционные изменения, которые нельзя обойти в разговоре о сущности права, — замена общности на индивида в качестве основного субъекта правоотношений; возникновение обществ, включающих в себя практически неограниченно число таких субъектов; возникновение государства и его «срастание» с правовыми институциями. Это означает формирование новых механизмов как развертывания правовых взаимодействий, так и противодействия им, и в числе последних важнейшим оказывается государство.

Возникшее государство за счет силового превосходства над другими акторами получило возможность диктовать правила без согласования с кем-либо еще, применять принуждение без правового опосредования, и, таким образом, долгое время представляло собой в значительной мере антиправовой институт.

Эпоха качественного изменения типа отношения государства и права начинается в Новое время. На смену увядшей религиозной легитимации государства в совершивших революции странах возникает легитимность, базирующаяся на идеологии общественного договора. Граждане через процедуру выборов выражают доверие парламентариям от их имени согласовывать общие правила, образующие общественный договор.

Поскольку доверение – стандартный правовой институт, а законы формируются через договор доверенных лиц, кажется, перед нами правовое государство. Однако в действительности большинство населения, отрезанное от выборов имущественным и другими цензами, в общественном договоре не участвует. Поэтому в контексте эпохи марксистские формулы «современная государственная власть — это только комитет, управляющий общими

161

делами всего класса буржуазии»[19]; «ваше [буржуазное – Б.Ш.] право есть лишь возведенная в закон воля вашего класса»[20]; государство — «машина для подавления угнетенного, эксплуатируемого класса»[21] и т.п. в целом верны. Несколько упрощая, можно сказать: общественный договор буржуазии есть ее сговор против пролетариата.

Антиправовые начала буржуазного законодательства в существенных моментах нивелируют завоеванные в революциях гражданские права и свободы. Как отмечал Герберт Спенсер, «…хотя рабочий и может по своему усмотрению заключать договор с кем угодно, но это, в сущности, сводится к его праву менять одно рабство на другое. Давление обстоятельств суровее давления, которое хозяин мог производить на своих крепостных»[22]. Действительно, идеология патернализма, ранее смягчавшая отношения «верхов» и «низов», остается в прошлом, а поскольку, в отличие от религиозной легитимности, распространявшейся на все население, теперь государство легитимно только для субъектов общественного договора, то для остальных оно оказывается инстанцией насилия еще в большей мере, чем в добуржуазную эпоху, насилия инициативного, так как именно государство навязывает свои правила, игнорируя волю людей. Отсутствие общей легитимности становится одним из ключевых обстоятельств, в силу которых вся эпоха классического капитализма оказывается сотрясаема революциями.

Сопротивление насилию – свойство всякого живого существа, в том числе и человека. В ходе истории оно развертывалось в организованную борьбу, все более эффективную. Эта борьба противоречила противоправному законодательству насилия, но и сама не была и правовой, поскольку соответствующие правовые механизмы отсутствовали. Это была борьба за право в полном согласии со знаменитой формулой Р. Иеринга «В борьбе обретешь ты право свое», в борьбе, где «берет перевес не убеждение, но отношение сил взаимно борющихся сторон»[23]. Она носила силовой характер, поскольку иных вариантов не было. Опуская историко-географические зигзаги, которые здесь не могут рассматриваться, можно констатировать, что в результате этой борьбы принятым в цивилизованном мире стандартом стало всеобщее равное избирательное право, открывшее для всех граждан этот один из важнейших каналов участия в общественном договоре.

В то же время тоталитаризм и неопатримониализм показали, что конституционно провозглашаемые парламент и разделение ветвей власти сами по себе не гарантируют от Левиафана, пожирающего базовые права людей. Даже там, где речь не идет об имитационной демократии – в получившей распространении терминологии Дмитрия Фурмана – ветви власти не представляют собой трех (в версии Монтескьё) равных и автономных центров. Они настолько переплетены, в каждой стране по-своему, что именно это и оправдывает использование включающего их в себя понятия государства. Соответственно, части (ветви), находясь внутри государства, по определению не могут ограничивать целого, но для осознания этой логической

162

очевидности потребовался исторический опыт, показавший, что «Государство, связанное «законом законов» – как писал Энтони де Ясаи – будучи в то же самое время монополистом в принуждении к исполнению законов, всегда может развязаться, иначе оно не было бы сувереном»[24]. «Апелляция против одной государственной инстанции к другой в общем случае и независимость судебной власти в частности предполагают выполнение тех самых условий, которые они призваны обеспечивать, подобно дождевому плащу, который сохраняет вас сухим только в сухую погоду… Судебная власть определенно является защитой от исполнительной до тех пор, пока последняя ей это позволяет, но у нее нет силы, чтобы обеспечить свою независимость. Как и у римского папы, у нее нет дивизий…»[25]. Исполнительная власть располагает достаточными ресурсами, чтобы подчинить законодательную и судебную. Реальные ограничители, обеспечивающие устойчивость разделения ветвей власти и в целом не позволяющие государству игнорировать право, могут быть только внешними, укорененными во внегосударственной общественной жизни. Весьма проницательным представляется еще одна мысль Ясаи: «Ее [судебной власти – Б.Ш.] способность неповиновения исполнительной власти, которая не желает терпеть неповиновения, в конечном счете не что иное, как слабое отражение шансов на успешное народное восстание в ее защиту, которые сами по себе тем меньше, чем слабее независимость судебной власти»[26]. Точность этого замечания особенно наглядна на фоне развернувшихся в первом полугодии текущего 2023 года массовых протестов в Израиле, не позволивших премьер-министру Нетаньяху провести судебную реформу, направленную на подчинение судебной власти.

В литературе сложилась традиция обозначения организованной совместной жизни людей «без вмешательства государства как политической властной силы»[27] как гражданского общества[28], а с XX века идея ограничения государства гражданским обществом прочно укоренилась в контексте проблемы правового государства. В одном из популярных учебников теории государства и права видный российский юрист В.Д. Перевалов писал: «Гражданское общество имеет свои внутренние источники саморазвития, независимые от государства. Более того, благодаря этому оно способно ограничивать властную деятельность государства»[29].

Основанием способности общества противодействовать антиправовым устремлениям государства выступает его ценностная структура, поскольку именно ценности являются наиболее глубоким фактором детерминации человеческого поведения. Здесь важно не только то, что находится на вершине ценностной пирамиды, но и то, что там отсутствует. Режиссер Александр Роднянский, размышляя о феномене десакрализации власти, вспоминает: «В те [советские – Б.Ш.] времена… люди, стоявшие на Мавзолее — это абсолютный пантеон живых богов»[30].

163

Сакральность[31] власти в глазах общества делает невозможным ее ограничение. Ценностный статус государства должен быть высок – иначе необходимая в современном обществе государственная поддержка права окажется невозможной, – но не сакрален. Помимо прочего, сакральность консервирует государство, что неизбежно влечет его нарастающую неадекватность объективным социальным изменениям, чреватую революционной катастрофой.

Важнейшим фактором, посредством которого гражданское «сообщество свободных индивидов»[32], может ограничивать государство, является его институциональная организация, атомизированным индивидам это не под силу. Институциональная структура не является внешней по отношению к ценностной, поскольку социальный институт представляет собой опирающуюся на некоторое ценностное ядро систему норм. Готовность человека действовать в логике определенного института зависит, прежде всего, от того, насколько глубоко соответствующие ценности им интериоризованы. Если, например, государство по идеологическим причинам, как это бывало в истории, организует давление на науку[33], способность противостоять ему зависит, во-первых, от реального места ценности истины[34] в научном сообществе, во-вторых, от статуса науки в обществе. Когда он высок, а сообщество конституируется служением истине, наступление на науку проблематично. Если же в научном сообществе доминирует устремленность к благополучию в обмен на производство знаний, если сама наука не наработала общественное уважение или дискредитирована, то подчинение ее, а значит, уничтожение, превращение в квазинауку, — не самая сложная задача.

Сказанное относится к любому институту, но пример науки не случаен. Свободная социогуманитарная мысль – важнейший фактор как согласования общих принципов и правил социального поведения, так и сопротивления возможному нарушению властью правовых границ. Не случайно уже в начале пути к тоталитаризму из России «философским пароходом» были отправлены выдающиеся мыслители.

Впрочем, еще раньше один из будущих пассажиров «парохода», Питирим Сорокин[35], писал: «Свобода мысли распята большевиками и топчется каблуками красногвардейцев и матросов… Да здравствует свободная

164

человеческая мысль и её воплощение — свободная печать!»[36]. Высказывание это рядом с текстами таких звёзд эпохи как Засулич, Короленко, Мережковский, Гиппиус, Сологуб было опубликовано 26 ноября 1917 года в «Газете-протесте» против уничтожения большевиками свободных СМИ. Уже назавтра после переворота, 26 октября, «новая власть через постановления Петроградского и Московского Военно-революционных комитетов закрыла 10 наиболее крупных  газет…»[37]. 27 октября был принят Декрет о печати, предписавший закрытие изданий, «сеющих   смуту путем явно клеветнического извращения фактов»[38]. С октября по август 1918 года была закрыта 461 газета[39], некоммунистические издания исчезли.

Свободные СМИ, социальная наука, другие формы общественной жизни, через которые реализуется свобода слова, играют ключевую роль в обеспечении правовых рамок функционирования государства. Мы видели, что полная и равная с контрагентами возможность изложения и аргументации позиции – фундаментальная характеристика права. Но эта возможность есть не что иное, как свобода слова. В обществе, где субъектом права выступает каждый индивид, она конституирует его в качестве субъекта права, в число того, что личность отчуждает государству, мышление и речь не входят. Понятие лежащего в основании права консенсуса ненасилия есть в формально-логическом смысле отрицательное понятие, зрелым позитивным коррелятом которого выступает свобода слова – наиболее развитая и эффективная форма согласования свободных воль, альтернативного силовому столкновению субъектов. Парламентская и судебная свобода слова – лишь ее особая и производная форма, вершина айсберга правовой жизни общества.

В архаическом обществе основанием этого айсберга выступает описанный выше «договор по умолчанию», возникающий в непосредственном взаимном поведении субъектов. Однако впоследствии та рефлексия, у истоков которой стояли древнейшие судебные процедуры, требовавшие экспликации оснований оценки различных конфликтных ситуаций, развилась в гигантское пространство дискурса, и в развитом обществе согласование воль происходит, главным образом, не по умолчанию, а «по говорению» в этом пространстве. Общественный разговор, где участвуют наука, искусство, философия, религия, СМИ, а в последнее время и социальные сети, формирует общественный договор. Именно здесь складываются и развиваются согласованные принципы и правила взаимного поведения людей, которые они реализуют практически. Общество творит право через поведение, опосредованное свободным дискурсом, откуда его и должны извлекать парламентарии, фиксируя в виде законов.

В силу предназначения парламента в центре его внимания находятся нормы. Между тем, нормы есть особые способы проявления ценностей в поведении людей, модифицирующиеся с изменением обстоятельств. Но история — не только изменение обстоятельств, но и эволюция ценностей, бытие которых охватывает всё социокультурное пространство. Аксиологический пласт правовой эволюции в значительной мере локализован в символической,

165

прежде всего, вербальной, жизни общества, ограничения которой, следовательно, разрушают сам фундамент права[40].

Разрыв юридического наполнения государства и правовой жизни общества неизбежен в силу наличия цепи опосредований между ними. Свобода выражения и аргументации своей позиции всеми субъектами права, позволяющая обществу держать власть в сфере континуальной рефлексии, является механизмом удержания этого разрыва приемлемым. Иначе его величина может неограниченно возрастать, разрушая системообразующий для права консенсус ненасилия и, с одной стороны, превращая государство, по известной формуле, в «оккупационную армию» по отношению к собственному народу, а с другой, провоцируя общество на силовое сопротивление, угрожающее катастрофой. Мы видели, что взаимное признание субъектами свободы друг друга конституирует право. В развитом обществе «самое священное из прав человека, самая священная из свобод — свобода слова»[41] – ключевой узел в сети правоотношений, разрубание или медленное разрезание которого влечет разрушение всей сети. Отсутствие свободы слова делает невозможным согласование воль и превращает право в фикцию.

Свобода слова, хотя и связана наиболее тесно с рядом конкретных институтов, представляет собой надынституциональную ценность, фундаментальную для права и, соответственно, правового общества. Только в обществе, ставящем ее на вершину ценностной пирамиды и потому готовом ее отстаивать, право становится фундаментом социального порядка. Иначе оно легко подавляется, например, с приходом к власти политических сил, не разделяющих правовые ценности.

Подобного рода силы при некоторых условиях могут сконцентрировать ресурс вооружений, при котором уже не будут нуждаться в легитимности. Важнейшим из таких условий и является отсутствие свободы слова, позволяющее сделать это незаметно. Поэтому, если ценность свободы слова невысока и, потому ее ущемление властью не вызывает мощный протест, заставляющий еще не превратившееся в «оккупационную армию» государство отступить, то перспективе такого превращения ничто не помешает. Нелегитимное государство в сравнительно недолгой исторической перспективе обречено на обрушение, но обломки несут колоссальную угрозу и жизни людей, и самому существованию общества.

Правовое государство возможно только в правовом обществе. Однако для общества базовые правовые ценности, консенсус ненасилия, свобода слова, могут быть несущественны, а иногда и хуже того. В этом случае «тирания толпы страшнее, чем тирания одного или нескольких»[42], «когда сам народ посягает на свободу мысли и слова, посягательство это более страшное и гнетущее, чем посягательство правительственной власти, — от него некуда спастись»[43]. При отсутствии в обществе системы ценностей, адекватной праву, властное попрание свободы слова и насилие над гражданами закономерны. Как известно, права коррелируют с обязанностями. «В гарантии

166

прав человека самое важное – не претензии того, кто имеет право, а обязанности того, кто должен уважать эти права и не посягать на них»[44]. Свобода слова должна гарантироваться – и, тем самым, обретать статус права – изначально не государством, а другими гражданами как контрагентами правоотношений, и лишь в соответствии с их волей и по их поручению – также и государством. Знаменитая псевдоцитата Вольтера «Я не разделяю Ваших убеждений, но готов умереть за Ваше право их высказывать» весьма точно выражает ту ценностно-нормативную позицию, которая составляет основу как правового характера общества, так и действующего в нем государства.

Список литературы

Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания / Пер. с фр. Б.С. Бычковского // Соч. в 4-х т. Т.1. М.: Московский клуб, 1992. С. 50-155.

Бердяев Н. О свободе и достоинстве слова // Народоправство. 1917. № 11. С. 5-7.

Гоббс Т. Левиафан / Пер. с англ. А. Гутермана // Гоббс Т. Соч. в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,1988. С. 3–546.

Гурьев А.И. Как закалялся агитпроп. М. : ООО «Научно-издательский центр «Академика», 2011. 432 c.

Декрет о печати // Декреты   Советской   власти. Т.I. М.: Политиздат, 1957. С. 24-25.

Иеринг Р. Борьба за право / Пер. с нем. П.П. Волкова. Издание К.Т. Солдатенкова. М.: Типография Грачева И.К., 1874. 77 с.

Леви-Строс К. Структурная антропология / Пер. с фр. В.В. Иванова. М.: Эксмо-пресс, 2001. 512 с.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии / Пер. с нем. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. М. : Политиздат, 1955. С. 419–459.

Окороков А.З. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. М.: Мысль, 1970. 404 c.

Оль П.А. Правопоимание: от плюрализма к двуединству. СПб, ИЗд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2005. -423 с.

Перевалов В.Д. Гражданское общество и правовое государство // Теория государства и права: учебник / Под ред. В.Д. Перевалова. М.: Норма, 2009. С. 346-367.

Поляков А.В. Признание права и принцип формального равенства // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2015. № 6 (323). С. 55-57.

Рикёр П. Память. История. Забвение / Пер. С фр. Блауберг И. И., Вдовин И. С., Мачульская О. И. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. 728 с.

Роднянский А. Десакрализация власти неизбежна, она произойдет здесь и скоро // Искусство кино URL: https://kinoart.ru/interviews/desakralizatsiya-vlasti-neizbezhna-ona-proizoydet-zdes-i-skoro (дата обращения: 24.07.2023).

Савиньи Ф.К. фон. О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции / Пер. с нем. Г. Жигулина // Савиньи Ф.К. фон. Система современного римского права: В 8 т. Т.I. С. 128-207. М.: Статут, 2011.

Сорокин П. Без названия // Газета-протест Союза русских писателей. 1917. 26 ноября.

Харт Г. Понятие права /Пер. с англ. Е.В. Афонасина и С.В. Моисеева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. 302 с.

Шалютин Б.С. О некоторых прообразах права у высших обезьян // Научный Арцах. 2019. № 1 (2). C. 27-43.

Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С. 14 — 26.

Эванс-Причард Э. Э. Нуэры. Описание способов жизнеобеспечения и политических институтов одного из нилотских народов / Пер. с англ. О. Л. Орестова. М.: Наука, 1985. 235 с.

Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства / Пер. с нем. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. М.: Политиздат, 1961. C. 23-178.

Ясаи Э. де. Государство / Пер. с англ. Г. Покатович. Москва, Челябинск: ИРИСЭН, Социум, 2016. 410 с.

Johnson, H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New Delhi: Allied publishers, 2006. 695 p.

Premack, D. G. & Woodruff, G. Does the chimpanzee have a theory of mind? // Behavioral and Brain Sciences. 1978, No 1. P. 515-526.

Shalyutin, B.S. To the Origins of Discourse, or on the Birth of Society and Law // The Polish Journal of Aesthetics. 2021. Vol. 62 (3). P. 177–192.

Spencer, H. The Principles of Sociology. Vol. 3. London: Williams and Norgate, 1896. 635 p.

On the Question of the Essence of Jus, or about the Consensus of Non-Violence and Freedom of Speech.

Boris S. Shalyutin

Commissioner for Human Rights in the Kurgan Region. 56 Gogol Str., Kurgan, 640002, Russian Federation; e-mail: shalutinbs@mail.ru

The article made an attempt to understand the nature of jus, going from an analysis of its genesis and the primary simplest forms, the formation of which constituted the transition from the pre-social to the social world. In line with the Levi-Strauss hypothesis of the beginning of society, the author considers dual-group unions to be the first social formations, halfs of which, in relation to and through each other, acquired the quality of historically original subjects of jus — the space of freedom jointly built by them, based on the consensus of non-violence of the parties, rational coordination of wills and judicial resolution of conflicts .

Subsequent social evolution gives rise to fundamentally new forms of both deploying the essence of jus and obstructing it. Among the latter, the most important is the state that does not need coordination and is able to impose its will on society by violence.

History develops mechanisms for curbing state authority by jus, based on its high axiological status, which ensures the readiness of society to defend legal values, among which freedom of speech plays a key role, which, firstly, acts as the main form of concordance of wills in society that forms the jus, and secondly, it allows continuous control over the state and in the threat of its going beyond the framework of the jus to initiate social activity that prevents this.

Keywords: jus; emergence of law; sociogenesis; non-violence; empathy; state; constitutional state; freedom of speech; social contract; civil society; legal society.

References

Bergson, H. “Opyt o neposredstvennykh dannykh soznaniya” [Essay on the immediate data of consciousness], trans. by B.S. Bychkovskij, in: H. Bergson, Sochinenija [Collected works], Vol. 1. Moscow: Moskovskogo-kluba Publ., 1992, pp. 50–155. (In Russian)

Berdyaev N. “O svobode i dostoinstve slova” [On freedom and dignity of speech] Narodopravstvo, 1917, No 11, pp. 5-7.

«Dekret o pechati» [Press decree], “Dekrety sovetskoj vlasti” [Decrees of the Soviet power], Vol. 1. Moscow: Politizdat Publ., 1957, pp. 24–25.

Evans-Pritchard, E. E. Nuery. Opisanie sposobov zhizneobespecheniya i politicheskih institutov odnogo iz nilotskih narodov [The Nuer: A Description of the Modes of Livelihood and Political Institutions of a Nilotic People], trans. by O. L. Orestov. Moscow: Nauka Publ., 1985, 235 pp. (in Russian).

Engels, F. “Proiskhozhdenie sem’i, chastnoj sobstvennosti i gosudarstva” [The Origin of the Family, Private Property, and the State], in: Sochinenija 2 izdanie [Collected works, 2 edition], ], Vol. 21. Moscow: Politizdat Publ., 1961, pp. 23-178. (In Russian).

Guryev, A. I. Kak zakalyalsya agitprop. [How agitprop was tempered]. Moskow: Nauchno-izdatel’skij centr «Akademika Publ., 2011. 432 pp. (in Russian).

Hart, H. Ponyatie prava [The Concept of Law], trans. by E.V. Afonasin, S.V. Moiseev.   Sankt-Peterburg, Universiteta Sankt-Peterburg Publ., 2007, 302 pp. (in Russian)

Hobbes, T. “Leviafan” [Leviathan] trans. by A. Guterman, in T. Hobbes, Sochineniya v 2 tomah [Collected works in 2 volumes], Vol. 2. Moscow: Mysl’ Publ., 1988, pp. 3-546. (In Russian).

Jasay A. de. Gosudarstvo [The State] / trans. by G. Pokatovich. Moscow, Chelyabinsk: IRISEN, Socium Publ., 2016, 410 pp. (In Russian).

Jhering R. Bor’ba za pravo [The Struggle for Law] trans. by P.P. Volkova. Moscow: Tipografiya Gracheva I.K. Publ., 1874, 77 pp. (in Russian)

Johnson, H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New Delhi: Allied publishers, 2006. 695 pp.

Levi-Strauss, C.Strukturnaya antropologiya[Structural anthropology], trans. by V. Ivanov. Moskow: Exmo-Press Publ., 2001. 512 pp. (In Russian).

Marx, K. & Engels, F. “Manifest kommunisticheskoj partii” [The Communist Manifesto ], in: Sochinenija 2 izdanie [Collected works, 2 edition], ], Vol. 4. Moscow: Politizdat Publ., 1955, pp. 419–459. (In Russian).

Okorokov, A. Z. Oktyabr’ i krah russkoj burzhuaznoj pressy. [October and the collapse of the Russian bourgeois press],Moskow: Myslʹ Publ., 1970. 404 pp. (in Russian).

Ol’ P.A. Pravopoimanie: ot plyuralizma k dvuedinstvu [Legal understanding: from pluralism to dual unity]. Sankt-Peterburg: Izdatel’stvo R. Aslanova «YUridicheskij centr Press» Publ., 2005, 423 pp. (in Russian).

Perevalov, V. D. “Grazhdanskoe obshchestvo i pravovoe gosudarstvo” [Civil Society and The Rule of Law], Teoriya gosudarstva i prava: uchebnik [Theory of state and law: textbook], ed. By V. D. Perevalov, Moscow: Norma Publ., 2009, pp. 346-367. (in Russian)

Polyakov, A. V. » Priznanie prava i princip formal’nogo ravenstva» [Recognition of law and the principle of formal equality], Izvestiya vysshih uchebnyh zavedenij. Pravovedenie, 2015,   No 6, pp. 55-57. (in Russian)

Premack, D. G. & Woodruff, G. “Does the chimpanzee have a theory of mind?”, Behavioral and Brain Sciences, 1978, No 1, pp. 515-526.

Ricœur, P.Pamyat’. Istoriya. Zabvenie [Memory. History. Oblivion], trans. by Blauberg I. I., Vdovin I. S., Machul’skaya O. I. Moskow: Izdatelstvo humanitsnoi literatury Publ., 2004. 728 pp. (in Russian)

Rodnyansky, A. Desakralizaciya vlasti neizbezhna, ona proizojdet zdes’ i skoro [Desacralization of power is inevitable, it will happen here and soon], Iskusstvo kino URL: https://kinoart.ru/interviews/desakralizatsiya-vlasti-neizbezhna-ona-proizoydet-zdes-i-skoro accessed on 24.07.2023]. (in Russian).

Savigny, F. “O prizvanii nashego vremeni k zakonodatel’stvu i yurisprudencii” [Of the Vocation of our Age for Legislation and. Jurisprudence] trans. By G. ZHigulin, in Savigny, F. Sistema sovremennogo rimskogo prava v 8 tomah [The System of Modern Roman Law. In 8 volumes], Vol. 1. Moscow: Statut Publ., 2011, pp. 128-207. (In Russian).

Sorokin, P. [Untitled], Gazeta-protest Soyuza russkih pisatelej, [Protest newspaper of the Union of Russian Writers], 1917, November 26. (in Russian)

Shalyutin, Boris S. “O nekotoryh proobrazah prava u vysshih obez’yan” [On some prototypes of law in higher apes], Scientific Artsakh, 2019, Vol.1 (2) (2019), pp. 27-43 (in Russian).

Shalyutin, B.S. “Pravogenez kak faktor stanovleniya obshchestva i cheloveka” [Origin of law as factor of the origin of man and society], Voprosy Filosofii, 2011, No. 11, pp. 14–26. (In Russian)

Shalyutin, Boris S. «To the Origins of Discourse, or on the Birth of Society and Law», The Polish Journal of Aesthetics, 2021, Vol. 62 (3), pp. 177–192.

Spencer, H. The Principles of Sociology, Vol. 3. London: Williams and Norgate, 1896. 635 pp.

[1] Классическую подборку радикально различных определений права приводит, например, Г. Харт (Понятие права /Пер. с англ. Е.В. Афонасина и С.В. Моисеева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. C. 9-14). В России сегодня продолжает господствовать сохранивший немалое влияние и в мире отождествляющий право с принимаемыми и силой обеспечиваемым государством законами многократно логически нокаутированный легизм (Чего стоит хотя бы то, что он допускает возможность установления правил, «противоречащих объективным законам развития общества и даже природы» и требует в таком случае признать нормой права «формально закрепленный запрет… на использование законов земного притяжения или предписание, обязывающее не болеть гриппом» (Оль П.А. Правопоимание: от плюрализма к двуединству. СПб., Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2005. С. 145-146.)), причины живучести которого не исчерпываются очевидной сервильностью по отношению к государству и требуют отдельного обсуждения.

[2] Подробнее см. Шалютин Б.С. Правогенез как фактор становления общества и человека // Вопросы философии. 2011. № 11. С. 14 – 26; Shalyutin B.S. To the Origins of Discourse, or on the Birth of Society and Law // The Polish Journal of Aesthetics. 2021. Vol. 62 (3). P. 177–192.

[3] Под постприродным миром понимается самостоятельная эволюционная ступень, охватывающая период приблизительно от начала антропогенеза до возникновения общества.

[4] Эванс-Причард Э. Э. Нуэры. Описание способов жизнеобеспечения и политических институтов одного из нилотских народов / Пер. с англ. О. Л. Орестова. М.: Наука, 1985. С. 129.

[5] Даже в сохранившихся сегодня дуальных общностях отношения половин выражаются «как в тесном сотрудничестве, так и в скрытой вражде» (Леви-Строс К. Структурная антропология / Пер. с фр. В.В. Иванова. М.: Эксмо-пресс, 2001, с.16).

[6] Такой механизм описан и в современных архаических культурах (Johnson H.M. Sociology: A Systematic Introduction. New Delhi: Allied publishers, 2006, p. 187).

[7] Гоббс Т. Левиафан / Пер. с англ. А. Гутермана // Гоббс Т. Соч. в 2 т. Т. 2. М.: Мысль,1988. C.98.

[8] Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания / Пер. с фр. Б.С. Бычковского // Соч. в 4-х т. Т.1. М.: Московский клуб, 1992. С. 65.

[9] Сегодня для ее обозначения обычно используется термин theory of mind, который предложили Д. Премак и Г. Вудроф (Premack, D. G. & Woodruff, G. Does the chimpanzee have a theory of mind? // Behavioral and Brain Sciences. 1978, No 1. P. 515-526).

[10] Это не право в современном значении, предполагающем соотнесение с другими субъектами: «Любое право конституируется только через отношение к этому праву других субъектов» (Поляков А.В. Признание права и принцип формального равенства, // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2015. № 6 (323), с. 59. Гоббс говорит лишь о «свободе всякого человека использовать собственные силы по своему усмотрению» (Гоббс Т. Левиафан, с. 98).

[11] См. об этом: Гоббс Т. Левиафан, с.99.

[12] Следует подчеркнуть, что распространенное понимание права как организованной справедливости само по себе ошибочно. Организованное справедливое распределение пищи на скотном дворе права не образует. Правовая справедливость производна по отношению к свободе.

[13] Поляков А.В. Признание права и принцип формального равенства, С. 60.

[14] Для современных обществ это довольно сильное упрощение. Далее в статье оно будет отчасти скорректировано.

[15] Савиньи Ф.К. фон. О призвании нашего времени к законодательству и юриспруденции / Пер. с нем. Г. Жигулина // Савиньи Ф.К. фон. Система современного римского права: В 8 т. Т.I. С. 134.

[16] Разумеется, далеко не всякий суд есть согласование свободных воль.

[17] См. подробно: Шалютин Б.С. О некоторых прообразах права у высших обезьян // Научный Арцах. 2019. № 1 (2). С. 27-43.

[18] Рикёр П. Память. История. Забвение / Пер. С фр. Блауберг И. И., Вдовин И. С., Мачульская О. И. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. С. 654.

[19] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии / Пер. с нем. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 4. М. : Политиздат, 1955. С. 426.

[20] Там же, с. 443.

[21] Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства / Пер. с нем. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. М.: Политиздат, 1961. C. 177.

[22] Spencer, H. The Principles of Sociology, Vol. 3. London: Williams and Norgate, 1896, p. 516.

[23] Иеринг Р. Борьба за право / Пер. с нем. П.П. Волкова. Издание К.Т. Солдатенкова. М.: Типография Грачева И.К., 1874. С. 16.

[24] Ясаи Э. де. Государство / Пер. с англ. Г. Покатович. Москва, Челябинск: ИРИСЭН, Социум, 2016, С. 273.

[25] Там же, с. 103.

[26] Там же.

[27] Перевалов В.Д. Гражданское общество и правовое государство // Теория государства и права: учебник / Под ред. В.Д. Перевалова. М.: Норма, 2009. С. 351.

[28] Формирование этой традиции в Новое время может быть пунктирно обозначено такими именами как Гоббс, Пейн, Гегель и Маркс.

[29] Там же.

[30] Роднянский А. Десакрализация власти неизбежна, она произойдет здесь и скоро // Искусство кино URL: https://kinoart.ru/interviews/desakralizatsiya-vlasti-neizbezhna-ona-proizoydet-zdes-i-skoro (дата обращения: 24.07.2023).

[31] Объективные факторы такой вторичной (в отличие от исторически преодоленной, истинно религиозной) сакрализации, которые здесь нет возможности обсуждать, не предопределяют ее, ибо могут быть преодолены, в том числе, сознательно организованными действиями.

[32] Перевалов В.Д. Гражданское общество и правовое государство. С. 350.

[33] Прежде всего, это касается социальной науки, однако уже пример генетики в СССР показывает, что и другие не застрахованы. Наука институционально противостоит тоталитарному и авторитарному государству, поскольку она исторически возникает и органически существует как составляющая общесоциального рационального дискурса, предполагающего субстанциональность мыслящей личности, отсутствие подчинения власти просто в силу того, что она власть, свободу дискуссии и т.п. Создание «загона-заповедника» свободной мысли в сфере «точных» наук в СССР было обусловлено только тем, что на некотором этапе власть осознала их необходимость для развития вооружений, и не случайно этот союз без любви дал глубокую трещину, символом которой стала фигура Андрея Сахарова. Границы предмета науки плохо работают против их пересечения свободной мыслью.

[34] «Истина» в данном случае означает аксиологическое основание науки; эпистемологические дискуссии о применимости этого понятия выходят за рамки предмета данной статьи.

[35] Пароход – в прямом смысле — вывез не всех. Сорокина отправили поездом.

[36] Сорокин П. Без названия // Газета-протест Союза русских писателей. 1917. 26 ноября.

[37] Гурьев А.И. Как закалялся агитпроп. М. : ООО «Научно-издательский центр «Академика», 2011. С. 250.

[38] Декрет о печати // Декреты   Советской   власти. Т.I. М.: Политиздат, 1957. С. 25.

[39] Окороков А.З. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. М.: Мысль, 1970. С. 310.

[40] При этом, однако, безусловному запрету подлежит слово, противоречащее сформулированным выше конституирующим характеристикам права, призывающее к насилию или унижающее контрагентов. Иные ограничения, например, касающиеся неприкосновенности частной жизни, могут устанавливаться через согласование воль.

[41] Бердяев Н. О свободе и достоинстве слова // Народоправство. 1917. № 11. С. 5.

[42] Там же.

[43] Там же, с. 7.

[44] Там же, с.5.

26.07.2026

Метка: эмпатия

О сущности и формах эмпатического познания

К вопросу о сущности права, или о консенсусе ненасилия и свободе слова