Персональный сайт Бориса Шалютина — философа, профессора, автора научных и публицистических работ

Рубрика: философия сознания

  • Эмоционально-информационная природа идеального

    // Проблемы человека и его воспитания. Курган: Изд-во Кург. гос. пед. ин-та, 1993. C. 54-71.

    Аннотация

    В статье предлагается трактовка идеального (ментального) как синтеза информационного и эмоционального начал. Идеальное рассматривается как результат внутреннего взаимовосприятия организма и нейрофизиологического процесса, обеспечивающего информационную сторону субъективной реальности. На основе анализа общеактивационной ориентирующей реакции раскрывается механизм функционального вычленения информации и формирования эмоций как особой формы ее внутренней оценки. Обосновывается несводимость эмоционального начала к информации о значимости: эмоции рассматриваются как основание ценностной сферы и источник движения ментального процесса. В заключение идеальное характеризуется как живая реальность, в которой взаимодействуют рациональное и иррациональное начала.

    Ключевые слова: идеальное, ментальное, субъективная реальность, информация, эмоции, нейрофизиологический процесс, общеактивационная ориентирующая реакция, сознание, рациональное и иррациональное

    The Ideal (the Mental): A Synthesis of the Informational and Emotional

    Abstract

    The article proposes an interpretation of the ideal (the mental) as a synthesis of informational and emotional components. The ideal is understood as the result of an internal reciprocal perception between the organism and the neurophysiological process underlying the informational dimension of subjective reality. On the basis of an analysis of the general activation orienting response, the article examines the mechanism through which information is functionally extracted and emotions emerge as a specific form of its internal evaluation. The emotional component is shown to be irreducible to information about significance: emotions constitute the foundation of the sphere of values and provide the source of movement within the mental process. The article concludes by characterizing the ideal as a living reality in which rational and irrational components interact.

    Keywords: the ideal, the mental, subjective reality, information, emotions, neurophysiological process, general activation orienting response, consciousness, the rational and the irrational

    1993 Шалютин Б.С. Эмоционально-информационная природа идеального’Скачать

    Текст:

    Термин «идеальное» давно используется оппонирующими друг другу авторами в качестве центральной категории весьма различных проблем. Это обстоятельство отнюдь не перечеркивается наличие в них определенного внутреннего единства, далеко не очевидного и раскрытого прежде всего в так называемой синтети-

    54 [номер страницы относится к тексту выше ]

    ческой концепции идеального [1]. В рамках каждой из проблемных областей термин обретает свою специфическую определенность, тем самым формируются его различные значения. Поскольку проблемы не мнимые, ни одно из значений не имеет приоритета, но у каждого есть своя сфера применения. 

    Большинство из тех, кто исследует природу и генезис таких феноменов как душа, дух, психическое, сознание и т.д., понимают идеальное как субъективную реальность. В предлагаемой статье соблюдается эта терминологическая традиция.

    1

    Наука имеет сегодня основания выделить из всего происходящего в организме группу нейрофизиологических процессов (или единый сложный нейрофизиологический процесс, далее — НФП), с которой наиболее тесно связано существование идеального. Однако внешнему наблюдатели дан именно НФП, но не само идеальное и, следовательно, не порождение идеального в течении этого процесса.

     Последнее обстоятельство подталкивает многих исследователей к различным вариантам – в зависимости от исторического и интеллектуального контекста – вульгарно-материалистических, дуалистических или агностических воззрений. Но действительный источник названных тенденций – не сам факт недоступности ИЗВНЕ субъективной реальности, а помещение его в контекст парадигмы наивного реализма, абсолютизирующей гносеологическую позицию ВНЕШНЕГО наблюдателя, что выражается в отождествлении ЕГО восприятия мира с самим миром. Между тем, восприятие всегда конкретно и получает свою определенность как ПРИНЯТИЕ В СЕБЯ некоторого воздействия, то есть как внутреннее изменение воспринимающей системы в процессе и в результате ее взаимодействия с другой системой (В.Даль: «Воспринимать быть принимаему»).

    Сложные системы способны к многообразному взаимодействию, а значит, и к многообразному восприятию одного и того же. Если воспринимающие системы близки по своей природе (например, человеческие индивиды), то различие восприятий будет зависеть прежде всего от значимости различия отношений между каждой из них и воспринимаемым. Отношение, таким образом, оказывается не ОБСТОЯТЕЛЬСТВОМ восприятия, а его ФАКТОРОМ. 

    Живое тело находится в принципиально ином отношении к 

    55

    собственному НФП, чем любой внешний наблюдатель. Соответственно, и восприятие им своего внутреннего процесса уникально. Я полагаю, что это восприятие образует одну из двух основосоставляющих сторон идеального. Что касается другой стороны, то и она образуется в результате внутреннего восприятия, однако воспринимаемое и воспринимающее здесь меняются местами: НФП осуществляет восприятие определенных целостных проявлений организма-носителя. Идеальное же есть не что иное, как синтез этих противоположностей. Действительность идеального есть действительность внутреннего взаимовосприятия двух названных агентов. Далее будет показана сущность их внутреннего взаимодействия и, соответственно, взаимовосприятия.

     Факт несомненной корреляции информации, воплощенной в занимающем нас НФП, с содержанием субъективной реальности придает большую убедительную силу информационному подходу к проблеме идеального, согласно которому идеальное есть данность информации в «чистом» виде, когда ее нейродинамические носители элиминированы [2, с.124]. Однако здесь возникает исключительно сложный вопрос о том, каков механизм извлечения информации, «очищения» ее от субстрата. Наиболее перспективным представляется направление поиска решения, намеченное В.С.Тюхтиным, поместившим в этот контекст известный феномен реакции на структуру, который представляет собой функциональное вычленение информации из носителя, а тем самым и «очищение» ее [3, с.208-209]. Основывающееся на этой идее решение должно состоять в выявлении той системы, которая осуществляет функциональное вычленение, и в обнаружении его принципа. Открывающийся здесь ракурс информационного подхода позволяет «сочленить» его с обозначенным выше пониманием идеального как внутреннего взаимовосприятия. Такое сочленение я и попытаюсь далее осуществить.

    Прежде чем приступить к последовательному изложению, кратко сформулирую основную идею. В том внутреннем взаимодействии, агентами которого являются организм как целое и рассматриваемый НФП, последний выступает именно своей информационной стороной. Целостную реакцию организма вызывает представленная в динамических структурах НФП информация, в результате чего и происходит ее функциональное вычленение. Ин-

    56

    формационный НФП в его восприятии целостным организмом обретает определенность информации в «чистом» виде. Реакция организма носит здесь характер общей активации. НФП, в свою очередь, воспринимает эти общеактивационные проявления, которые, как будет показано ниже, обретают в его восприятии определенность эмоций.

    2

    Рассмотрим эти процессы более конкретно. Начнем с феномена общей активации, который существует уже у простейших, причем современные виды, вероятно, унаследовали его от своих предков. 

    «Поведение простейших организмов, констатирует в другой связи с проблемой идеального Ю.М. Бородай, состоит их массы никак не адаптированных произвольных пульсаций и хаотических движений на авось» [4, с. 89]. Однако характер поведения меняется при столкновении с положительно или отрицательно значимым фактором. Во-первых, существенно возрастает уровень внешней активности, во-вторых, движение живого тела оказывается ориентированным в пространстве относительно раздражителя в зависимости от его значимости.

    Интенсификация внешних движений имеет сравнительно простой механизм: воздействие биологически значимого фактора вызывает активацию внутренних обменных процессов, в результате чего высвобождается дополнительная энергия. Заслуга осознания того, что способность аккумулировать и в нужный момент высвобождать энергию принадлежит, по-видимому, А. Бергсону, который писал, что жизни свойственно стремление, которое «просто утилизирует возможно лучше ту данную наперед энергию, которая окажется к его услугам. Единственное средство для этого состоит в том, чтобы получить из материи такой аккумулятор постоянной энергии, чтобы в любой момент его можно было разрядить и получить необходимую для деятельности работу» [5. т.1, с.102]. На той ступени развития живого, когда жесткой стены между внутренней и внешней активностью нет, эта избыточная энергия оборачивается всплеском внешних движений и, как следствие, ускоренным перемещением.

     Очевидные эволюционные преимущества первых обладателей подобного механизма имеют место, однако, лишь в случае адек- 

    57

    ватной принципиальной ориентации активности: К продолжения взаимодействия или ОТ него. Как же немыслящая амеба или протоамеба целесообразно определяет линию своего поведения? 

    Еще в начале века, опираясь на данные Г.Дженнингса, Э. Кречмер – выдающийся психолог, высказавший также множество философски ценных идей, но широко известный, к сожалению, лишь как автор теории о связи строения тела и характера – писал: «Многократно придерживались того взгляда, что это ориентирование является результатом простейших физико-химических закономерностей… при котором на определенное раздражение может быть ответ каждый раз только одним единственным, закономерно установленным движением… Эта теория тропизмов получила свое подтверждение только в скромных размерах… Тщательные опыты над животными дали скорее следующее: маленькое животное (речь идет о простейших – Б.Ш.), приближающееся к новой, неблагоприятной для него зоне, реагирует прежде всего «пробными движениями», то есть угрожающее раздражение освобождает в нем переизбыток движений, неправильный бурный поток двигательных актов, вызывая быстро друг за другом чаще всего находящиеся в его распоряжении роды движений и направлений движений. Если между этими движениями встречается какое-нибудь, которое выводит животное из опасной области, то тотчас же прекращаются действия раздражений, и вместе с этим также и пробные движения, и животное автоматически плывет или бежит дальше во взяток им направлении» [6, с.102].

    Нет сомнения, что приведенный фрагмент текста, содержащий определенным образом проинтерпретированные факты, имеет исключительное значение, переоценить которое невозможно. Он раскрывает то важнейшее обстоятельство, что в самом фундаменте живого лежит поисковое, творческое начало, на которое в более общей форме указывал А. Бергсон: «Можно сказать о жизни, как о сознании, что в каждый момент она нечто творит» [5. т.1. с.30]. Здесь же очевидна перекличка с еще одним, не менее важным, положением Бергсона: «…В основе жизни заключается стремление привить к строгой необходимости физических сил возможно больше неопределенности» [5, т.1, c.102].

     Сам принцип жизнедеятельности животных, даже простейших, не основывается на тропизмах, он совершенно иной. Сталкиваясь

    58

    с проблемной ситуацией, животное не применяет готовый алгоритм, а НАХОДИТ решение в самом процессе своей резко активизируемой жизнедеятельности, одним из элементарных проявлений которой являются внешние движения. «Двигательная буря это типическая реакция живых существ на положения опасные или препятствующие течению жизни», писал Э. Кречмер, прослеживая этот тип реакции вплоть до высших животных и человека [7. c.14].

     При всей значимости приведенного описания, в нем отсутствует звено, без которого ответ на вопрос о принципе поиска нельзя считать данным. Как, каким образом активируется жизнедеятельность организма в критической ситуации, и как эта активность прекращается? Сложность здесь в том, что регулятор активности должен быть неспецифическим, то есть включаться не только в результате ограниченного набора стандартных воздействий (тогда бы это мало отличалось от тропизма), но и при столкновении с новыми факторами. Выскажу в этой связи следующее предположение.

    Тем, какова организация системы, в значительной мере задается закон не только ее жизни, но и смерти. Все трещит по собственным швам. Организм имеет инвариант разрушения, каковы бы ни были конкретные причины последнего. Так, для простейших выявлен, в частности, комплекс обратимых в принципе изменений цитоплазмы – паранекроз, не зависящий от конкретной природы раздражителя. Допустим, что активационная «кнопка» (например, на каталитической, но, возможно, и иной основе) связана именно с началом такого рода процесса. Тогда, срабатывая при всяком разрушающем воздействии, она вызовет интенсивные, призванные в конечном итоге увести организм от опасности, внешние движения. Результат может быть достигнут даже при значительной степени хаотичности последних, ибо активация исчезнет лишь с прекращением разрушения (разумеется, если перемещение опередит разрушение). Таким образом, общая активация обеспечивает при наличии обратной связи по параметру биологической значимости происходящих в организме изменений (в рассмотренном примере – отрицательной) адекватную принципиальную ориентацию организма в отношении воздействующего фактора. Значит, имеет место не просто общеактивационная, а общеактивационная ориентирующая

    59

    реакция (далее ООР).

    Выделю те характеристики ООР, которые значимы в контексте рассматриваемой проблемы. Первое. ООР не есть просто совокупность пассивных изменений, вызванных внешней энергией в отдельном участке или подсистеме организма, не есть «завязшее» в организме внешнее воздействие. ООР есть реакция организма как целого, порождающего исходный энергетический импульс, который затем связывается в конкретную определенность согласно собственным закономерностям организма. Второе. ООР необходимо детерминирует САМ ФАКТ ответа, ЗАСТАВЛЯЕТ организм дать внешнедвигательный ответ на воздействие. Третье. ООР НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ организацию отдельных двигательных актов, она приводит в действие существующие двигательные автоматизмы, но на основании обратной связи обеспечивает их сквозную принципиальную направленность. В то же время следует отметить, что уход от разрушающего воздействия не всегда может быть осуществлен конечным числом отработанных способов. В таких случаях под напором высвободившейся энергии многозвенные автоматизмы часто распадаются, а ООР заставляет организм творить в поисках нестандартного ухода, обеспечивая принципиальную направленность сквозь хаотичное чередование двигательных единиц более низкого эволюционного уровня.

    Начиная с некоторого уровня развития живого, причиной, вызывающей ООР, становятся не только непосредственные взаимодействия с внешними агентами, но и собственные нейродинамические структуры организма, в результате чего и происходит функциональное вычленение представленной в этих структурах информации. Не вторгаясь в компетенцию физиологии, рассмотрим общую логику процесса, приведшего к возможности такого вичленения. 

    Как известно, с появлением способности реагировать на некоторое ВНЕШНЕЕ отношение, а именно, следования значимого фактора за нейтральным и с возникновением обусловленной этой способностью ориентации в среде связал начало психики А.Н.Леонтьев [8, с.54-56]. Это положение – глубокая догадка и крупный шаг в познании. Однако, на мой взгляд, здесь необходимо известное уточнение. Принимая саму мысль о связи психики и ориентации в среде с реакцией на отношение, я считаю, что, как 

    60

    минимум, не меньшую в сравнении с реакцией на объективное отношение внешних факторов, а может быть даже исходную (исторически и генетически), роль здесь играет появление реакции на отношение между возможным двигательные актом самого организма и препятствующим ответом среды, а в более общей форме – между потенциалом активности организма и средой как ее внешним ограничителем. 

    Весьма близкие этому размышления можно встретить у А.Бергсона, согласно которому восприятие оказывается «мерой нашего возможного действия на вещи, а значит и, обратно, мерой возможного действия вещей на нас» [5, т.3. с.27]. Тогда становится понятным тот очень важный, подчеркиваемый и самим А.Н. Леонтьевым, но, на мой взгляд, не находящий у него убедительного объяснения [9, с.84-85] факт, что способность реагировать на отношение возникает лишь в твердой, предметно организованной среде: только мир твердых тел способен оказывать непреодолимое сопротивление механическому движению и перемещению живых организмов. Поэтому, замечу попутно, и зрение – самый информативный канал связи с окружением – фиксирует прежде всего твердые предметы. «Когда мы замечаем поверхности и грани вещей, в наших глазах, как в зеркале, отражается план наших предполагаемых действия» [5, т.1, с.16].

    Что же касается объективных внешних связей значимого и незначимого, то они существуют и в среде жидкой, но ни там, ни в предметном мире достаточно определенных отношений между наугад взятым нейтральным средовым фактором и тем, что значимо, просто нет. Это означает, что на той основе, о которой говорит А.Н.Леонтьев, может сформироваться способность целесообразного реагирования лишь в отношении отдельных нейтральных факторов, относительно жестко связанных со значимыми. Однако ориентация в среде предлагает относительно целостную фиксацию пространственного окружения, а отнюдь не только тех или иных иногда встречающихся его компонентов. Возникновение такой ориентации не объясняется гипотезой А.Н. Леонтьева.

    Кроме того, немаловажно, что возникновение ориентирующей реакции на отношение возможной двигательной активности и ограничивающей ее среды адекватно самой природе живого, ибо живые тела в своих взаимодействиях, как правило, выступают активной 

    61

    стороной, тогда как среда обычно лишь противодействует. 

    Действие такой ориентирующей реакции видно уже в том, что живое существо в своих перемещениях не наталкивается физически на препятствующие движения тела. Бегущий по лесу зверь не ударяется о деревья. Обращу внимание, что реакцию вызывает не само по себе опосредованное световыми волнами воздействие со стороны предметов: животное ведь не убегает от нейтральных для него твердых тел. Причина заключается именно в отношении между возможным движением и препятствием. Отрицательная ООР блокирует еще не начавший или едва начавший развертываться двигательный импульс, который привел бы к самому столкновению, она препятствует совершению нецелесообразного (как минимум) движения и переориентирует собственную активность организма в направлении объективной возможности. Таким образом, имеет место интериоризация ограничительной функции среды. Внешний отбор преобразуется во внутренний, то есть в выбор, сначала элементарный, а впоследствии развивающийся в тот феномен, который получил наименование свободы воли.

    Теперь обратимся к иной стороне вопроса и зафиксируем следующее имеющее принципиальное значение обстоятельство. То, что по своему смыслу формируется как реакция на отношение двух агентов, один из которых лежит на стороне субъекта, а другой объекта, по своему механизму оказывается реакцией на отношение между внутренними факторами. Формируется процесс внутреннего моделирования внешнего движения, завершающийся приведением моделирующей системы в состояние, адекватное тому, которое имело бы место в случае действительной реализации движения. Именно поэтому и возникает, и оказывается целесообразной, соответствующая реакция. Понятно, что моделирование может обеспечить преимущества, только если его темп значительно превосходит скорость реальных внешних движений. Это достигается становлением специализирувщейся на моделировании нервной системы. Итак, мы видим в наиболее простой форме то, что стремились найти: общеактивационную ориентирующую реакцию, вызываемую нейродинамической структурой, репрезентирующей некоторое отличное от себя самой содержание. Иными словами, ИМЕЕТ МЕСТО ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ВЫЧЛЕНЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ ПОСРЕДСТВОМ ООР. 

    В рассмотренном случае формирование вычленяемой нейроди-

    62

    намической структуры происходит при непосредственном участии элементов среды. Процедура моделирования заключается в «пробрасывании» связи между началом двигательного импульса и восприятием актуального воздействия со стороны препятствия (отнюдь не случайно, что и восприятие, и конкретная организация движения есть функция нервной системы). Обретение живыми особями в ходе дальнейшей эволюции способности моделировать также и объективные связи внешнего мира создает возможность формирования нейродинамических структур без опоры на актуальное взаимодействие с окружением. B совокупности с тем, что непосредственной причиной ООР, как мы видели, являются нейродинамические структуры, это обусловливает появление ориентации в отношении факторов, находящихся за пределами «здесь и сейчас».

    Незначительный выход за границы ситуации присущ уже многим животным. О причинах и содержании колоссального рывка человека в этом направлении здесь говорить неуместно, ибо эта самостоятельная, давно и плодотворно исследуемая тема. Отмечу лишь, что развитие в человеке практического, преобразующего начала привело к необходимости ориентации не только относительно природных реалий, но и, скажем, проектов, a впоследствии еще более отдаленных от природной объективности вещей, составивших мир культуры, в том числе и духовной.

     С изменением объекта ориентации меняется и ее характер. Поскольку при ориентации относительно внеситуативных содержаний внешнедвигательная активность обычно не имеет самостоятельной значимости, ООР воплощается прежде всего в воздействии уже не на ход внешнего перемещения, а на движение самого информационного процесса. Каждый шаг его принимается или отбрасивается в зависимости от отношения представленной в нем текущей информации к содержанию, задающему принципиальную направленность движения. Таким образом, функционально вычлененным оказывается целостный информационный процесс, в результате чего и образуется развернутая картина информации в «чистом виде. 

    В свою очередь, новую определенность здесь получают и сами ООР. Они определяются в блужданиях информационного потока в качестве вектора, придавшего этому потоку направленность. Это новое качество есть не что иное как качество эмоций. ЭМОЦИИ 

    63

    ЕСТЬ ОБЩЕАКТИВАЦИОННЫЕ ОРИЕНТИРУЮЩИЕ РЕАКЦИИ В ИХ ВОСПРИЯТИИ ИНФОРМАЦИОННЫМ ПРОЦЕССОМ. 

    Последний тезис может показаться неожиданным. Между тем, то обстоятельство, что эмоции не просто сопровождаются общей активацией физиологических процессов организма, но и связаны с ней сущностно, давно осознано. «Глубокие физиологические, биохимические и биофизические изменения в организме это не только внешнее проявление эмоций, физиологическое отражение душевных состояний. Они по существу характеризуют один из аспектов, одну из форм активного реагирования организма на события, происходящие в окружающей его среде» [10, с.173]. Β το же время эмоции не тождественны фактам общей активации. Они, как и информационное содержание субъективной реальности, непосредственно не даны внешнему наблюдателю, но обретают свою собственную определенность лишь во внутреннем восприятии.

    Пожалуй, как специфический характер этого восприятия, так и родовую общеактивационную природу эмоций можно более наглядно показать на примере очень близкого, но все же не тождественного, эмоциям феномена боли, с которой связывал начало субъективности П.К. Анохин [11. c.109-139]. Непосредственная связь боли именно с общей, а не специфической активацией стала особенно наглядна после того, как в прошлом столетии французский физиолог Гуд в эксперименте на себе самом сумел блокировать эволюционно более поздние виды чувствительности и обнаружил  в чистом виде древнейшую ее (чувствительности) форму, которая характеризуется отсутствием информации о месте действия раздражителя, но выражается в сильнейшей боли, результатом чего является мощный двигательный залп всего организма, а не только подвергшейся воздействию части. Однако и в обычных условиях боль прерывает любую текущую деятельность и «мобилизует самые разнообразные функциональные системы для защиты организма от воздействия вредящего фактора» [12, с.294]. 

    Если болевое воздействие достаточно сильно, то общая активация оказывается как бы непосредственно воплощенной в тех или иных конкретных двигательных автоматизмах, интенсивность которых резко возрастает. «Боль вызывает дурно координированные движения, клонящиеся к устранению страдания; чем сильнее боль, тем резче эти движения. Без сомнения, в низших животных 

    64

    боль является непосредственных стимулом к движения,» — констатирует У. Джемс [13, с.57]. В случаях, когда двигательные автоматизмы не дают эффекта, центр активности смещается в область напряженного информационного поиска способа избавиться от 6оли, который (поиск) может прерываться хаотическими внешнедвигательними выплесками, порой результативными. 

    Сказанное не оставляет сомнений в том, что боль обладает всеми признаками более широкого класса отрицательных ООР, причем принадлежит к тем из них, которые вызываются непосредственным воздействием угрожающего фактора. Особо надо подчеркнуть, что боль «вызывают раздражения, убивающие живую ткань, превращающие ее в мертвую» [14, с.15]. То есть в регуляции активности и в определении ее принципиальной направленности работает как раз тот параметр, который лишь предположительно назывался мной для простейших (разрушение), и с которым связывалось «нажатие» общеактивационной «кнопки». Но, будучи тождественной ООР в своей детерминации внешней активности, боль, однако, имеет и внутренним обращенность. Рассмотрим ее.

    Воздействие общей активации организма на течение информационного процесса закрыто для внешнего наблюдателя. Претерпевая воздействие, информационный процесс осуществляет его восприятие в соответствии со своей собственной природой. Оно заключается в происходящих с информационным процессом изменениях: его напряженность колеблется адекватно уровня общей активации, а отдельные шаги или их цепочки (конкретно определяемые, как и во внешнем движении, своего рода автоматизмами, рефлексами, но уже информационными: логическими фигурами, устойчивыми ассоциативными связями и т.п.) принимаются или отбрасываются с выявлением того, способствуют ли они уходу от разрушающего воздействия. 

    Обратимся еще раз к Э. Кречмеру: «Мы видели, что характерной чертою у низших животных являлось то обстоятельство, что приспособление к новым внешним раздражителям происходило при помощи перепроизводства движений и что только на более высоких ступенях развития «пробование» переносится вовнутрь, из зоны движений в зону зародышей движения, так что после необходимого отбора сейчас же обнаруживается и самый целесообразный ответ» [8. с.149]. Иными словами, для информационного процесса боль

    65

    выполняет ту же функции, что и для внешнедвигательного. И именно отпечатываясь в течении информационного процесса, воспринимаясь им, она перестает быть просто ООР и обретает свое особое качество. Единый общеактивационный процесс раздваивается. Но раздваивается не в бытии, а в восприятии. Для того, чтобы это раздвоение произошло, надо, чтобы сформировалась внутренняя воспринимающая система. Ею и оказывается динамическая система информационного НФП.

    Рассмотрение конституирующих характеристик эмоций на примере боли правомерно в силу фундаментального сходства этих феноменов. Не случайно П.К. Анохин считал возможным использовать понятие болевой эмоции. Эмоции тождественны боли как ориентирующие (для положительных эмоций, разумеется, ориентация обратна болевой) общие активации. Вследствие этой общеактивационной природы эмоции, как и боль, несут в себе заставляющее начало, «насильственно» вынуждая субъекта действовать, «выталкивая» его из пассивного состояния.

    Все приведенные выше для боли рассуждения справедливы и для эмоций. Но для боли они нагляднее, ибо боль проще по вызывающей ее причине. Именно здесь и лежит то отличие, которое все же не позволяет безоговорочно причислить боль к эмоциям. Эмоции отличаются от боли прежде всего тем, что представляет собой реакцию не на непосредственно значимое воздействие, а на информацию.

     Даже такая простая эмоция как элементарный страх имеет своей причиной не уже реализующуюся угрозу, а именно информацию о ее существовании. Одно из ярких проявлений названного отличия состоит в том, что эмоции обычно могут быть «опровергнуты» просто информацией, а боль нет. Никакое осознание полезности манипуляций стоматолога не сделает зубоврачебное кресло привлекательным. В силу этого отличия обычно, хотя и не всегда, связь между эмоциями и внешнедвигательными проявлениями носит более мягкий характер, ибо опосредуется информационнии процессом. Зачастую внешняя активация проявляется лишь в избыточной жестикуляции, мимике и т.д., то есть в вырожденных формах, тогда как значимое воздействие оказывается только на информационный процесс. Замечу, что как обычные ООР применительно к внешнедвигательному процессу, так и эмоции в отноше-

    66

    нии к информационному обеспечивают лишь принципиальную направленность, а не конкретные, определяемые информационными автоматизмами шаги.

    Итак, налицо два неразрывно связанных встречных процесса взаимоопределения. Информация в «чистом» виде возникает в восприятии информационного нейродинамического процесса целостным организмом через посредство ООР, которые, в свою очередь, получают определенность эмоций в восприятии их течением информационного потока. Обе стороны, взаимодетерминируя друг друга и взаимоопределяясь друг в друге, образуют неразрывное единство. Это единство и есть идеальное – синтез, возникающий на пересечении информационного и эмоционального начал.

     Прежде чем сформулировать некоторые следствия, вытекающие из предложенной трактовки природы и генезиса идеального, отмечу, что в ее пользу есть весьма серьезные свидетельства со стороны ряда современных нейрофизиологических исследований, прежде всего А.М. Иваницкого, установившего, что возбуждение нейронов проекционной коры анализатора является необходимым, но недостаточным условием возникновения даже такого элементарного феномена субъективной реальности как ощущение. Ощущение возникает значительно позже прихода сенсорных импульсов в проекционную кору, только при возврате в нее возбуждения из подкорковых эмоционально-мотивационных центров [15, с. 157].

    3

    Раскрытие двойственной, информационно-эмоциональной, природы идеального, в значительной мере опирающееся на положения. сформулированные в рамках информационного подхода, в то же время показывает недостаточность последнего. Эмоциональное начало, обусловив вместе с информационным возникновение идеального, сохраняет в самом его (идеального) бытии, в построении его внутреннего пространства самостоятельную роль. Это следует подчеркнуть, ибо там, где применительно к проблеме идеального упоминают эмоции, они оказываются лишь ИНФОРМАЦИЕЙ о значимости, то есть лишь специфической информацией. Между тем, эмоции и близкие к ним феномены есть не столько ИНФОРМАЦИЯ о том, что нечто хорошо или плохо, сколько САМО это «хорошо» и плохо». Более того, там, где нет эмоций, вообще нет ни «хорошо”, ни «плохо». Максимум – полезно или вредно.  Эмоции лежат в

    67

    основании всех ценностных феноменов, всей аксиологической сферы как индивида, так и общества, сферы, которую в принципе нельзя свести к когнитивному сознание, способному, однако, вместить в себя любые знания о полезности или вредности. 

    Выделю лишь три момента, характеризующие вклад эмоционального начала в единую ткань идеального.

     Первое. Именно эмоции «выдают пропуск» какому-либо содержанию в сферу идеального или «выставляют» его оттуда. Достоянием субъективной реальности становится лишь то, что вызывает эмоциональный отклик. Скажем, во время не вызывающей интереса речи человек отвлекается, а если отвлечься не на что, то обычно засыпает. С другой стороны, видимо, обратный процесс лежит в основе инсайта, или, скажем, внешне не мотивированного всплывания в памяти какого-либо чрезвычайного содержания: блуждающий в бессознательном информационный поток «цепляет» нечто исключительно значимое, рождающее мощный общеактивационный взрыв и прорывающееся в яркой эмоциональной оболочке в субъективным реальность.

    Второе. Островки идеального, являющиеся наиболее сильными источниками эмоций (образ бога для истово верующего, образ любимого человека и т.п.), постоянно концентрируют вокруг себя информационные потоки. Тем самым, с ними оказываются связаны многие содержательные блоки. Эти островки (вероятно, их можно назвать высшими ценностями или смыслами), в наибольшей полноте воплощая в себе двуединую природу идеального, являются центрами организации самого идеального пространства, что имеет множество проявлений: особая «проработанность» прилегающих полей, особая напряженность протекающих в них процессов, стимулирование той части этих процессов, которые поддерживают реноме смыслов, и вето на противоположные, подобного же рода цензура на поступающую извне информацию и т.д.

     Третье. Именно эмоциональное начало несет в себе ИСТОЧНИК ДВИЖЕНИЯ идеального процесса. Общеактивационные по своей природе, эмоции питают движение субъективной реальности энергетическими импульсами, отливающимися в ту или иную конкретную форму в информационном потоке.

     Последний из названных моментов весьма значим и сам по себе. Однако он высвечивает еще один важнейший аспект природы

    68

    идеального, на который нельзя не обратить внимание. Как известно, информация как таковая в принципе индифферентна в отношении своего носителя, как и наоборот. Между одним и другим нет внутренней связи. Однако для идеального информационного процесса дело обстоит совершенно иначе. Здесь между информацией и носителем имеет место сущностная связь, реализуемая через посредство эмоций, которые, с одной стороны, есть реакция на информацию, с другой, будучи общей активацией организма, обеспечивают за счет его внутренних ресурсов (а не за счет поступающей извне безразличной к содержанию энергии, как у технических устройств) течение нейродинамического процесса, являющегося непосредственным носителем информационной стороны субъективной реальности.

     Активность живых систем вообще обеспечивается за счет их внутренней энергии, за счет их собственного живого тела. Эмоции же представляют собой всплеск именно ЖИЗНЕННОЙ активности. Но поскольку эмоции пронизывают собой всю ткань идеального, то идеальное есть ЖИВОЙ процесс, ЖИВАЯ реальность. Это обстоятельство, кроме всего прочего, позволяет дать однозначный отрицательный ответ на вопросы относительно возможности возникновения идеального у искусственных кибернетических устройств.

    4

    Соотношение двух рассмотренных начал имеет еще один ракурс, который раскрывает новые горизонты проблемы идеального. Здесь он может быть лишь обозначен: это их отношение как рационального и иррационального. Идеальное есть синтез рационального и иррационального. Преувеличение значимости информационного компонента в идеальном оказывается его (идеального) неправомерной рационализацией. Между тем, иррациональное начало несет в себе важнейшую нагрузку – обеспечивает бытие, само существование как индивидуального носителя идеального, так и того глобального целого, которому он принадлежит. Иррациональное ЗАСТАВЛЯЕТ индивида действовать в интересах собственного бытия и бытия этого глобального целого.

     На гамлетовский вопрос нет рационального ответа. Здесь граница рациональности. Ответ «быть» как применительно к отдельному человеку, так и к человечеству дается иррационально. Никто не может сказать, почему «быть» лучше. Применительно к

    69

    индивиду А. Камю по этому поводу писал: «Тело принимает участие в решении ничуть не меньше ума, и оно отступает перед небытием. Мы привыкаем жить задолго до того, как привыкаем мыслить» [16, с.226]. Аналогичным образом и «человечество, решая вопрос «быть или не быть», уже априори избрало позитивный ответ», совершенно верно отмечает Л.В. Поляков [17, с.47]. То, что ЕСТЬ, основывается на ответе «БЫТЬ», и именно поэтому оно ЕСТЬ. Все прочее утрачивает бытие.

    Система болевых и эмоциональных модальностей, обеспечивающих удовлетворение витальных потребностей, есть достояние биологического вида и «вручается» при рождении каждому его представителю. Врожденные эмоции есть тот механизм, который собирает отдельных индивидов (особей) в огромное, простирающееся во времени и пространстве природное целое. Что же касается тех эмоций, которые обеспечивают принадлежность индивида к социальному целому (от сравнительно малой общности до исторического человечества), то их наследование происходит через «социальный генофонд», через культуру, обязательно имеющую в своем основании объективацию и иррационального начала, во взаимодействии с которым новое поколение осваивает палитру эмоций, обеспечивающих бытие индивидов в социальном мире и бытие самого социального мира. Здесь такое обеспечение основывается на безусловном принятии чего-либо как высшего смысла, конечного обоснования. Принятие это не может быть рациональным не только по существу, но и по механизму. Оно может основываться на формировании некоего содержания, которое было бы источником самых сильных чувств, настолько сильных, что самою силою их обретало бы абсолютность своего действительного бытия для индивида.

     Конкретные иррациональные основания различных общностей могут быть различны. Однако кризис этих оснований (каковы бы ни были его причины) с необходимостью влечет кризис самих этих общностей, которые сохраняются, лишь если находят иные, но тоже иррациональные основания. Функционирование иррационального и рационального в их объективированных в культуре формах выходит за пределы темы настоящей статьи. 

    70

    Литература

    1. Пивоваров Д.В. Проблема носителя идеального образа: операционный аспект. Свердловск, 1986.

    2. Дубровский Д.И. Проблема идеального. -М.,1983.

    3. Тюхтин В.С. Отражение. Системы. Кибернетика. -М..1972.

    4. Бородай Ю.М. От природно-биологической к социальной и исторической детерминации поведения человека (К постановке проблемы) //Биология в поведении человека. -M., 1989.

    5. Бергсон А. Собр. соч. Т.1-3.-СПб, 1899.

    6. Кречмер Э. Медицинская психология.-М.. 1927.

    7. Кречмер Э. Об истерии.-Л.,1924.

    8. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики.-М.,1981.

    9. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. -М., 1975.

    10. Платонов К.К., Шингаров Г.Х. Эмоции, чувства и воля как форма отражения действительности //Ленинская теория отражения и современность.-София, 1969.

    11. Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность.-София, 1969.

    12. Большая медицинская энциклопедия. 3 изд. Т.3. -М., 1978.

    13. Джемс У. Психология. -СПб., 1905.

    14. Кассиль Г.Н. Наука о боли. -М., 1975.

    15. Механизмы деятельности мозга человека. Часть 1. Нейрофизиология человека. -Л., 1988.

    18. Камю А. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде //Сумерки богов. -М., 1989.

    17. Поляков А.В. Понимание истории как истории понимания //Загадка человеческого понимания. -М., 1991.

  • Концепции происхождения психики:сравнительный анализ

    // Вестник Курганского государственного университета. Серия «Физиология, психофизиология, психология, медицина». Вып. 1. 2004. № 1 (01). С.4-12.

    Аннотация. В статье представлен сравнительный анализ основных концепций происхождения психики, сформировавшихся в русской и западной философско-психологической традиции. Рассматриваются гипотезы А.Н. Леонтьева, К.К. Платонова и П.К. Анохина, а также линия, представленная А. Рилем, У. Джемсом и А. Бергсоном. Анализируется логика выведения психики из различных аспектов взаимодействия организма со средой: сигнальности, потребностно-эмоциональных состояний, интегральной оценки жизненного значения воздействий, а также способности к выбору и построению неавтоматических действий. Выявляются теоретические трудности каждой из рассмотренных концепций, прежде всего недостаточная обоснованность перехода от физиологических процессов к субъективности. Особое внимание уделяется концепции А. Бергсона, в которой психика связывается со свободой, выбором, двигательной активностью и индетерминированностью поведения. Показано, что, несмотря на существенный эвристический потенциал рассмотренных концепций, в их рамках вопрос о механизме возникновения субъективности в ходе биологической эволюции остается нерешенным.

    Ключевые слова: происхождение психики; психика; сознание; субъективность; раздражимость; чувствительность; сигнальность; эмоции; ощущения; выбор; свобода; Бергсон; Леонтьев; Платонов; Анохин.

    CONCEPTIONS OF THE ORIGIN OF THE PSYCHE: A COMPARATIVE ANALYSIS

    Abstract

    The article presents a comparative analysis of the major conceptions of the origin of the psyche developed in Russian and Western philosophical and psychological traditions. It examines the hypotheses of A.N. Leontiev, K.K. Platonov, and P.K. Anokhin, as well as the line of thought represented by A. Riehl, W. James, and H. Bergson. The paper analyzes the logic by which the psyche is derived from different aspects of the organism’s interaction with its environment: signaling, need-related and emotional states, the integral evaluation of the vital significance of environmental influences, and the capacity for choice and the construction of non-automatic actions. The theoretical difficulties of each of these conceptions are identified, particularly the insufficient justification of the transition from physiological processes to subjectivity. Special attention is given to Bergson’s conception, in which the psyche is associated with freedom, choice, motor activity, and the indeterminacy of behavior. It is argued that, despite the considerable heuristic potential of the conceptions examined, within the framework of these conceptions the question of the mechanism by which subjectivity emerges in the course of biological evolution remains unresolved.

    Keywords: origin of the psyche; psyche; consciousness; subjectivity; irritability; sensitivity; signaling; emotions; sensations; choice; freedom; Bergson; Leontiev; Platonov; Anokhin.

    2004 Шалютин Б.С. Концепции происхождения психики…Скачать

    Текст:

    Современная постановка проблемы происхождения психики восходит к Герберту Спенсеру. Именно он впервые относительно психики высказал саму идею эволюции, получившую впоследствии едва ли не всеобщее признание.

    Отправляясь прежде всего от биологического учения Ламарка, Спенсер возвел в ранг общефилософского принципа эволюционизм, применив его, в том числе, и к разбираемой проблеме. В «Основаниях психологии», вышедших в 1855 году, он утверждал: «Если доктрина эволюции истинна, неизбежным выводом из нее является то, что сознание можно постичь, лишь рассматривая, как оно развилось»[1].

    Рассмотрим ряд наиболее значительных и получивших известность попыток понять природу внутреннего мира в связи с анализом его генезиса. Начнем с тех, которые лучше других известны российскому читателю.

    1.Гипотеза А.Н. Леонтьева.

    В России, пожалуй, еще до сих пор наибольшее распространение имеет концепция происхождения психики А. Н. Леонтьева. При внимательном чтении его работ можно встретить не одну, а ряд относящихся к этой проблеме идей. Однако в многочисленных переложениях и ссылках остается лишь трактовка становления психики как становления сигнальности[2]. И это вполне справедливо, ибо, во-первых, едва ли оброненные мысли (например, о связи психики с «пробующими реакциями,» никогда не встречающимися в растительном мире[3], о дистантной чувствительности к препятствиям[4]), которые просто соседствуют с разработанной концепцией, правомерно трактовать как выражение авторских взглядов. Либо Леонтьев сам не придавал им достаточного значения, либо должен был интегрировать в концепцию или, по крайней мере, указать на необходимость такой интеграции. Во-вторых, содержащиеся в такого рода «брошенных фразах» положения встречались, как будет показано далее, у более ранних исследователей.

    В силу ряда обстоятельств, концепция происхождения психики А. Н. Леонтьева стала в отечественной психологии хрестоматийной, почти классической. Однако она ни разу не подвергалась развернутому критическому анализу. Глубокое уважение к Леонтьеву, безусловно, одному из самых крупных отечественных психологов, не должно этому препятствовать.

    Анализу вопроса Леонтьев предпосылает утверждение о том, что «проблема возникновения психики до сих пор не может считаться решенной, даже в ее самой общей форме»[5]. В собственном рассмотрении логически исходным для него является «вопрос о первоначальной, исходной форме психического»[6]. Поиск его решения направляется следующей установкой: «рассматривать жизнь прежде всего как процесс взаимодействия организма и окружающей его среды»[7]. Из этого несомненного положения, полагая, как и многие другие, что «психика есть продукт усложнения жизни»[8], Леонтьев непосредственно выводит, что внутренняя чувствительность может быть лишь вторичной, а первичной — «нужно считать экстрачувствительность, функционально связанную с взаимодействием организма и его внешней среды»[9]. В соответствии с этим он пишет: «Мы будем считать элементарной формой психики ощущение, отражающее объективную действительность, и будем рассматривать вопрос о возникновении психики в этой конкретной форме как вопрос о возникновении «способности ощущения[10].

    Действительно ли здесь заключение однозначно вытекает из посылки? Отнюдь нет. Если жизнь есть взаимодействие, то почему лишь один из его полюсов, внешний, должен находить свое выражение в первоначальной форме

    5

    психического? В такой же мере это может быть внутренний полюс или же именно само взаимодействие. Таким образом, отождествление первичной психики со способностью внешнего ощущения не имеет достаточных оснований. Тем не менее, во-первых, это положение может быть сохранено в качестве гипотезы, во-вторых, проблема возникновения ощущения, даже если последнее не является первичной формой психики, все равно остается одной из важнейших для психологии. В любом случае, без способности ощущения о полноценной психике говорить невозможно, поэтому необходимость исследования генезиса ощущения в контексте изучения становления психики нельзя поставить под сомнение.

    Конкретизировав задачу, Леонтьев ставит вопрос о критерии чувствительности (способности к ощущению). Однако постановке вопроса о критерии должно предшествовать некоторое, хотя бы относительно четкое, определение самой той реальности, критерий которой ищет исследователь. Как ни странно, прямого определения ощущения Леонтьев не дает, видимо, считая значение этого термина само собой разумеющимся, как и значение других терминов, соответствующих иным субъективным феноменам. «Каждый — пишет он — хорошо знает по своему внутреннему опыту эти своеобразные субъективные явления. Пользуясь самонаблюдением, мы можем довольно точно их описать, хотя это не всегда одинаково легко сделать»[11]. Анализ текста позволяет сказать лишь то, что Леонтьев относит ощущения к области психических явлений, и то, что они (во всяком случае, элементарные) имеют своим содержанием внешнюю по отношению к субъекту действительность. При этом родовые признаки психического, с точки зрения Леонтьева, обнаруживает уже «первоначальный, наивный взгляд на психику», согласно которому психические процессы характеризуются субъективностью и идеальностью.

    Последовательно и аргументированно критикуя существующие критерии чувствительности, Леонтьев приходит к выводу о том, что «психология до сих пор не располагает сколько-нибудь удовлетворительным прямым и объективным критерием психики»[12]. В силу этого он ставит проблему иначе, а именно, «как вопрос о переходе от тех простейших форм жизни, которые не связаны необходимым образом с явлениями чувствительности, к тем более сложным формам, которые, наоборот, необходимо связаны с чувствительностью»[13]. Едва ли можно усомниться в продуктивности такого поворота исследования. Правда, надо отметить, что этот поворот является по сути дела расширительной версией хорошо известного канона Ллойд-Моргана, согласно которому недопустимо объяснять поведение, исходя из более высокой психической способности, если оно может быть объяснено способностью, стоящей ниже в эволюционно-психологической шкале[14].

    Реализуя этот методологический принцип, Леонтьев показывает, что для самых простых живых организмов из всех форм взаимодействия с внешней реальностью необходимой является лишь та, которую «можно было бы назвать простой раздражимостью, выражающейся в способности организма отвечать специфическими процессами на то или другое жизненно значимое воздействие»[15]. Обоснование тезиса заключается в том, что, поскольку специфическая для живого организма работа совершается «всегда за счет энергии частичного разрушения или изменения структуры составляющих его материальных частиц»[16], поскольку «вещество, которое распадается в связи с работой организма, есть вещество самого организма»(там же), то «для того, чтобы жизнь в ее простейшей форме могла осуществляться, необходимо и достаточно, чтобы живое тело было раздражимо по отношению к таким воздействующим веществам или формам энергии, которые в результате ряда последующих преобразований внутри организма могли бы привести к процессу ассимиляции, способному компенсировать распад … собственного вещества организма, за счет энергии которого протекает реакция, вызываемая самими этими воздействиями»[17]. Что же касается тех видов деятельности, «при которых энергетические траты организма, связанные с процессами, вызываемыми тем или иным воздействие, ни в какой степени не могут быть восстановлены за счет данного воздействующего свойства (вещества или энергии)»[18], то их нельзя «допустить в качестве необходимых для простейшей жизни… Более того, такую деятельность мы не можем считать и сколько-нибудь устойчиво возможной. Таким образом… для осуществления жизни в ее наиболее простой форме достаточно, чтобы организм

    6

    отвечал активными процессами лишь на такие воздействия, которые способны сами по себе определить (положительно или отрицательно) процесс поддержания их жизни»[19].

    Анализируя далее развитие раздражимости, Леонтьев фиксирует в нем как количественную сторону, состоящую в дифференциации и специализации, так и качественный скачок: «организмы становятся раздражимыми и по отношению к таким воздействиям, которые сами по себе не в состоянии определить ни положительно, ни отрицательно их ассимилятивную деятельность»[20]. «Организм вступает в активные отношения также с такими воздействиями…, биологическая роль которых определяется их объективной устойчивой [выделено мной — Б.Ш.] связью с непосредственно биологически значимыми воздействиями. Иначе говоря, возникает деятельность, специфическая особенность которой заключается в том, что ее предмет определяется не его собственным отношением к жизни организма, но его объективным отношением к другим свойствам»[21]. По мнению А. Н. Леонтьева, с точки зрения проблемы происхождения психики «этот факт является фактом по-настоящему решающим»[22].

    «Первое и основное допущение нашей гипотезы — пишет он — заключается именно в том, что функция процессов, опосредствующих деятельность организма, направленную на поддержание его жизни, и есть не что иное, как функция чувствительности, т.е. способность ощущения»[23]. Соответственно, органы, осуществляющие эту деятельность, «суть не что иное, как органы чувствительности»(там же). «Итак, мы можем предварительно определить чувствительность следующим образом: чувствительность (способность к ощущению) есть генетически не что иное, как раздражимость по отношению к такого рода воздействиям среды, которые соотносят организм к другим воздействиям, т.е., которые ориентируют организм в среде, выполняя сигнальную функцию»[24].

    Думаю, что эта гипотеза не может не вызывать весьма существенных возражений уже в чисто теоретическом плане. Основные из них, на мой взгляд, следующие.

    1. Леонтьев убедительно показывает, что наипростейшие организмы реагируют только на жизненно значимые воздействия. Безусловно также, что становление реакции на сигнал представляет собой очень крупный шаг в развитии форм взаимодействия со средой. Однако едва ли правомерно предполагать, что первый же по сравнению с наипростейшими организмами качественный скачок в развитии способности фиксировать среду и строить в соответствии с этим свое поведение есть уже возникновение психики. Гораздо более вероятно, что целый ряд таких скачков должен был иметь место внутри допсихической стадии подобно тому, как это имеет место в эволюции самой психики.

    2. Неясно, в чем состоит внутренняя, сущностная связь между сигнальностью и психикой. Почему сигнальность неосуществима на чисто физиологической основе? П.К. Анохиным писал по этому поводу, что, «сигнальность, т.е. деятельность организма, предвосхищающая будущее», обнаруживается уже у примитивных организмов, у которых «едва ли кто решится признать наличие психического»[25]. «… Эти первичные организмы, имея элементарную раздражимость, очень хорошо справлялись с функцией сигнальности… если бы живой организм эволюционировал только с этим свойством своей организации — сигнальностью, «предупредительным поведением», то можно теоретически представить, что такое поведение могло бы быть развито и без участия психического»[26]. Добавлю к этому, оставшемуся без ответа, возражению П.К. Анохина, что подобного рода сигнальность легко моделируется на технических системах и, следовательно, отнюдь не требует с необходимостью существования психического.

    3. Если бы нейтральное A, необходимо предшествующее значимому B, воспринималось лишь в силу своей «объективной устойчивой«[27] связи с последним, то для субъекта A и B могли бы быть неразличимы.

    4. На основе сигнальности способность восприятия может сформироваться лишь в отношении отдельных нейтральных факторов, относительно жестко связанных со значимыми. Между тем, психическая ориентация делает возможной относительно целостную фиксацию пространственного окружения, а отнюдь не только тех или иных иногда встречающихся его компонентов. Поскольку объективной устойчивой связи между наугад взятым нейтральным средовым фактором и тем, что значимо,

    7

    просто нет, постольку психику невозможно объяснить через сигнальность.

    В русле подтверждения представленной концепции самим Леонтьевым и под его руководством было проведено несколько серий экспериментов. Их объективная предпосылка — существование агентов, «по отношению к которым человек является раздражимым, но которые не вызывают у него ощущений»[28]. По предположению Леонтьева, для того, чтобы такого рода агент «превратился в агент, вызывающий у субъекта ощущения, необходимо, чтобы была создана такая ситуация, в условиях которой воздействие данного агента опосредствовало бы его отношение к какому-нибудь другому внешнему воздействию»[29]. В ходе экспериментов у испытуемых действительно удалось сформировать фоточувствительность кожи. Однако этот результат не может рассматриваться как доказательство истинности изложенной гипотезы, ибо эта гипотеза касается проблемы первоначального становления психики, тогда как в эксперименте участвует субъект, у которого психика уже сформирована. Здесь может идти речь только об условиях вписания нового раздражителя в уже существующую систему психики — не более того[30].

     

    2.Гипотеза К.К. Платонова.

    Другая известная гипотеза происхождения психики принадлежит К.К. Платонову, который полагает, что психика начинается не с ощущений, а с эмоций. В отличие, и даже в противоположность Леонтьеву, К.К. Платонов считает, что первичные психические феномены выражали не внешний, а как раз внутренний полюс взаимодействия организма со средой: «В целостной отражательной деятельности живых организмов в качестве возможных объектов этого отражения являются не только наличные, в данный момент действующие раздражители, но и весь комплекс условий, необходимых для существования организма. Поэтому само «отсутствие» определенного, необходимого для жизни организма предмета и условия среды являются причиной возникновения эмоциональных реакций»… Поэтому при эмоциях отражение имеет характер как бы «спонтанного», «внутренне обусловленного», «эндогенного» процесса, осуществление которого возможно единственно при взаимодействии организма со средой. Это и обусловливает активность субъекта»[31]; «Эмоции и потребности — это «чувствуемое» противоречие между внутренним состоянием организма и условиями его существования и в силу этого они являются двигателем, источником всей его активности»[32].

    Конечно, абстрактно говоря, возможен и такой сценарий, и он нисколько не менее правдоподобен в сравнении с предложенным Леонтьевым. Более того, точка зрения К.К. Платонова содержит в себе момент, который, кажется, делает ее предпочтительной — неразрывную связь психических феноменов с целостным состоянием организма, с теми протекающими в нем процессами, которые конституируют его в качестве живого. В гипотезе же А. Н. Леонтьева психический процесс представлен лишь как обслуживающий жизнь, но не несущий в себе живого начала, потому, как уже отмечалось, то, с чем связывает сущность психики Леонтьев, легко реализуемо на технических системах. Однако это соображение носит лишь косвенный характер. Что же касается аргументации самого К.К. Платонова, то она, в сущности, сводится к указанию на установленное наукой «наличие двух различных афферентных систем в кожной чувствительности человека — протопатической [хронологически более ранней — Б.Ш.] и эпикритической. Протопатическая система генетически более древняя и ее раздражение дает бурные аффективные реакции. При этом не происходит познание качества и места приложения раздражающего агента. Эпикритическая чувствительность дает отражение объективных качеств внешних воздействий»[33]. Но и это — не более чем косвенное свидетельство, ибо на разных этапах филогенеза одна и та же функция в принципе может реализоваться посредством разных структур. Главная же слабость позиции К.К. Платонова состоит в том, что он не показывает, даже не намекает, на то, какова сущностная связь между потребностными состояниями организма и субъективными феноменами, и почему эти состояния, сугубо физиологические по своему содержанию, не могут непосредственно инициировать активность

    8

    организма, почему между ними должно затесаться эмоциональное состояние, какова его собственная сущность.

    3.Гипотеза П.К. Анохина.

    В известном смысле промежуточную позицию между двумя рассмотренными выше занимает гипотеза П.К. Анохина. Для него в первичных психических фактах представлен не внешний (как у Леонтьева) и не внутренний (как у Платонова) полюса взаимодействия организма со средой. По его предположению, они непосредственно выражают само отношение этих двух взаимодействующих сторон. Самые ранние психические феномены — ощущения, однако отнюдь не чисто когнитивные, о каких ведет речь Леонтьев. Факторы, вызывающие первичные ощущения, имеют непосредственное жизненное значение, угрожают самому существованию организма. Поэтому, в отличие от обычных физиологических реакций, они требуют не просто реакции со стороны той или иной подсистемы организма, а мобилизации всех его возможностей для мгновенного и точного ответа. Вот здесь-то, по мнению П.К. Анохина, и приходит на помощь нечто качественно новое, надфизиологическое — ощущение. «Здесь следует отметить одну принципиальную особенность первичных ощущений или даже предощущений. Они приобрели глобальность, фокусированность целого организма на одном каком-то качестве состояния, которое уже не локализовалось только по какому-либо отдельному органу. Это и была самая высшая интеграция всех частей организма на одном фокусе — ощущении. Одновременно с этой интеграцией приобреталось и качество этого ощущения, особенно отрицательное, нечто подобное болевому, которое являлось самым верным сигналом к смертельному разрушению организма»[34]. «В ощущении организм получил свою высшую интеграцию, всегда формирующую адекватную реакцию по отношению жизненного значения данного воздействия»[35]; «…благодаря субъективному отражению организм …получил способность отражать в первичном субъективном состоянии самые разнообразные, но всегда жизненно важные внешние воздействия»[36]; «…категорическим определителем для появления и развития первичных ощущений был критерий «вредности» или «полезности» данного воздействия на организм в смысле сохранения или разрушения жизни …последние [организмы — Б.Ш.] приобрели в этом свойстве ощущения мощное оружие почти моментального и глобального «опознания» жизненного значения данного воздействия на организм, а это обстоятельство значительно ускоряло формирование соответствующих данному моменту приспособительных реакций[37]«.

    Аргументируя свою гипотезу, П.К. Анохин показывает, в чем состояла бы эволюционная значимость первичных субъективных феноменов, если бы они действительно были такими, как он их описывает. Но проблема состоит не в консеквенте (следствии) такого условного суждения, а в его антецеденте (условии). Что же касается последнего, то П.К. Анохин усматривает специфику новообразования в его интегральном и оценочном качестве. Но здесь снова возникают вопросы, на которые нет ответов: какова природа интегральности; каким образом оценивается воздействие; какова сущностная связь интеграции и оценивания с субъективным состоянием?

    4.Линия Риля – Джемса – Бергсона.

    Таким образом, хотя каждая из трех разобранных гипотез имеет право на существование и не лишена сильных сторон, ни одна не обладает достаточной убедительностью. Между тем, существует еще одна концепции природы психики, которая, во-первых, старше, во-вторых, думается, гораздо солидней по своей актуальной и потенциальной аргументации, чем проанализированные выше гипотезы. Речь идет о точке зрения, которую обычно связывают с именем Джемса.

    Джемс тоже исходил из спенсеровско-дарвиновской эволюционистской трактовки жизни вообще и психики в частности: «В конце концов немного формул в новейшей психологии оказало более услуг, чем спенсеровское положение, что сущность душевной и телесной жизни заключается в одном и том же, именно в «приспособлении внутренних отношений к внешним»[38]. Общепринято, что с точки зрения Джемса ее главным эволюционно значимым свойством является функция выбора. Вот как лаконично передает его позицию М.Г. Ярошевский: Джемса «вдохновляла воспринятая от Спенсера идея о предназначении сознания в выживании вида. Сознание …  бесполезно, когда для приспособления…достаточно наличного

    9

    запаса реакции… Оно вступает в игру, когда возникают трудности адаптации. В этом случае оно начинает выполнять ряд важных работ: фильтрует стимулы, отбирает из них значимые, сопоставляет между собой и регулирует поведение индивида в новой, непривычной ситуации»[39].

    По крайней мере еще два мыслителя — А. Риль и А. Бергсон — независимо от Джемса и друг от друга приблизительно в то же время разрабатывали такую трактовку психики[40], делая, однако, несколько иные акценты.

    А. Риль писал: «Сознание вдвинуто между действием внешнего раздражения и отвечающим на него движением, короче: между раздражением и его последствием … Положение сознания между раздражением и его следствием разъясняет нам функциональное значение сознания. Биологическому взгляду представляется оно средством вызывать такие приспособительные движения, которых не высвобождают из себя уже совсем готовые или прирожденные механизмы»[41]. В сравнении с Джемсом, специфика позиции Риля в том, что он ведет речь о выборе не предмета, а движения.

    А. Бергсон, как и А. Риль, связывал природу психики прежде всего со свободным (не автоматическим) построением движения. При этом уже в первом своем крупном произведении в 1889 г. [42] он рассматривал вопрос в контексте тщательного интроспективного анализа аффективного и ретроспективного ощущений, в том числе в их соотношении друг с другом. Глубокие и тонкие размышления Бергсона на этот счет далеко не в полной мере ассимилированы последующей наукой, что делает необходимым достаточно подробное рассмотрение его позиции.

    «…Следует — писал он — сначала установить различие между так называемыми аффективными ощущениями и ощущениями репрезентативными. Несомненно, эти ощущения постепенно переходят друг в друга, и в большинство наших простых представлений входит аффективный элемент. Но ничто не мешает выделить этот элемент и исследовать отдельно»[43]; «Представляется … маловероятным, чтобы природа, действующая со столь глубоким расчетом, поставила в данном случае сознанию чисто научную задачу осведомлять нас о прошлом или настоящем, которые от нас больше уже не зависят. Следует также отметить, что мы неощутимыми переходами поднимаемся от автоматических движений к свободным, которые отличаются от первых главным образом тем, что содержат аффективное ощущение, помещенное между внешним действием, являющимся поводом движения, и желаемой реакцией, за ним следующей… Если чувства удовольствия и боли присущи некоторым избранным органическим существам, то эти чувства, вероятно, служат для противодействия совершаемой автоматической реакции. Или ощущение не имеет никакого смысла, или оно есть начало свободы»[44]. Роль ощущения, говорит там же Бергсон, «состоит в том, чтобы побудить нас к выбору между автоматическими реакциями и другими возможными движениями»[45].

    Однако этим дело не исчерпывается. Бергсону удается-таки «ухватить», по-видимому, на основе тончайшей интроспекции, глубинное и совершенно не видимое обыденному взгляду сущностное содержание психических фактов: «Но как бы могло ощущение противодействовать готовящейся реакции, если бы оно раньше с помощью особых точных признаков не ознакомило нас с природой этой реакции? А чем могут быть эти признаки, если не наброском и как бы подготовкой будущих автоматических движений в глубине испытываемого ощущения? Аффективное состояние должно в таком случае соответствовать не только прошлым потрясениям, движениям или другим физическим явлениям, но еще, главным образом, тем изменениям организма, которые готовы проявиться»[46]. Бергсон считает «наличное состояние сознания скорее указанием на будущую реакцию, нежели психическим выражением прошлого раздражения»[47].

    Анализируя проблему интенсивности состояний сознания, Бергсон обнаруживает и раскрывает их общую двигательную природу. «Проанализируйте саму эту склонность, и вы обнаружите тысячи маленьких движений, зарождающихся во всех затронутых органах и даже во всем теле, как будто организм спешит навстречу предвкушаемому удовольствию. Определяя склонность как движение, мы не прибегаем к метафоре. Перед лицом различных удовольствий, предстающих нашему сознанию, наше

    10

    тело совершенно самопроизвольно направляется к одному из них, словно движимое рефлекторным актом. Мы можем остановить тело, но притягательная сила удовольствия есть не что иное, как это зародившееся движение»[48]. Конечно, не Бергсон обнаруживает присущее аффектам двигательное начало — сама по себе эта мысль известна еще с античности. Но он в конкретном интроспективном исследовании, по сути дела, обнаруживает, «рассекречивает» его как сущностное основание всего сознания (психики), причем в сопряженности со свободой и выбором, и рассматривает вопрос в контексте эволюционного становления и эволюционной значимости психики.

    Первоначально абстрагировав аффективные ощущения, чтобы исследовать их отдельно, далее Бергсон пишет: «Мы исследовали аффективные ощущения; отметим теперь, что многие репрезентативные ощущения имеют аффективный характер и вызывают у нас реакцию, учитываемую при оценке их интенсивности…»[49]. В сущности, он обнаруживает ту же природу «…даже когда ощущение остается чисто репрезентативным[50]«. Одновременно он формулирует и «встречный» тезис: «Самые простые факты, содержащиеся в эмоции или в усилии, являются обыкновенно репрезентативными состояниями сознания»[51]. Репрезентативные состояния оказываются своего рода вкраплениями в ткани аффективных состояний. Таким образом, Бергсон вплотную приближается к мысли о единой аффективно-когнитивной ткани субъективной реальности.

    В последующих работах Бергсона часть этих ранних положений получила развитие. Ничего не прибавляя, позволю себе привести его идеи на этот счет в наиболее близкой мне логической последовательности. Разумеется, едва ли можно это считать его вполне аутентичной позицией, но полная аутентичность невозможна в принципе.

    В той философии, которая не только не оппонировала науке, но, напротив, активно вовлекала ее в свой оборот, Бергсон был одним из первых, если не первым, кто в прямой форме и сознательно вышел за пределы восходящей к Декарту жестко детерминистской парадигмы (применительно к материальному миру). Бергсон исключил из мертвого причинно-следственного царства живые тела. Согласно Бергсону, жизни свойственно стремление, которое «просто утилизирует возможно лучше ту данную наперед энергию, которая окажется к его услугам. Единственное средство для этого состоит в том, чтобы получить из материи такой аккумулятор постоянной энергии, чтобы в любой момент его можно было разрядить и получить необходимую для деятельности работу»[52]. В этот же контекст может быть помещена мысль о том, что «живые существа образуют во вселенной «центры индетерминации»[53]. И этот индетерминизм, как и связанный с ним выбор, присущ уже природе именно самого живого тела, а не привносится в него воздействием субъективных состояний. Роль тела в том, чтобы «избирать один из многих материально возможных способов действия»[54], его специфику среди прочих тел составляет то, «что тело способно, по-видимому, до известной степени избирать…»[55].

    В то же время Бергсон не только не забывает о своей трактовке субъективности как выбора, но и развивает ее. Одно из основных направлений развития — установление связи субъективности с переместительной активностью тела. «Я исследую те условия, при которых возникают эти аффекты, и нахожу, что они всегда вклиниваются между воздействиями, получаемыми мною извне, и теми движениями, которые я собираюсь совершить… Подобного рода чувствительность всегда появляется в органическом мире именно в тот момент, когда природа, наделив живое существо способностью передвигаться в пространстве, сообщает данному биологическому виду посредством этой чувствительности о тех общих опасностях, которые ему угрожают, и предоставляет индивидуумам возможности принимать меры предосторожности, чтобы их избежать»[56]. В этой же связи он формулирует и следующее весьма значительное общеонтологическое положение: «Действие, к которому приводит аффективное состояние, не принадлежит к числу тех, которые могут быть строго выведены из предыдущих феноменов, как одно движение из другого, а следовательно, добавляет нечто действительно новое во вселенную и ее историю»[57].

    Продолжая, таким образом, рассматривать аффективное состояние в качестве своего рода субстанции субъективного, которая к тому же несет в себе индетерминистское творческое начало, Бергсон в то же время несколько

    11

    смещает конкретный акцент своих размышлений на анализ репрезентативных феноменов — восприятий, образов. Он окончательно устраняет разрыв (но, разумеется, не различие) между аффективными и репрезентативными феноменами: «Между аффективным чувством и восприятием существует различие лишь в степени, а не по существу[58]«. Соответственно, последние также несут в себе инициирование действия. Более того, «…побуждение… и есть само восприятие»[59] (имеется в виду: именно в побуждении и состоит сущность самого восприятия); «…настоящий смысл восприятия в целом заключается в тенденции тела к движению»[60]. Однако в репрезентативном феномене энергия побуждения обретает свою конкретную определенность, которая заключается в том, что «образы могут быть представлены сознанием, только если наметятся, в виде набросков или тенденций, те движения, посредством которых образы могли бы быть инсценированы в пространстве, — я хочу сказать, тело приобретет те или иные поведенческие установки, и будет извлечено все то имплицитное содержание образов, которое связано с пространственным передвижением»[61]; «Мое восприятие предназначено именно для того, чтобы рисовать в совокупности образов, в виде проекции или отражения, виртуальные, или возможные, действия моего тела»[62]. Эту проективную функцию, которую Бергсон ранее угадал в аффекте, он, развив и конкретизировав идею, сместил теперь к репрезентативному полюсу, в то же время, не противореча себе, ибо, как уже отмечалось, устранил разрыв аффективного и репрезентативного.

    Другая линия развития представленных выше ранних положений связана с трактовкой предназначения нервной системы. Невозможно не восхититься потрясающей интуиции Бергсона, сумевшего разглядеть, вопреки не только предшествующей, но и едва ли не всей последующей физиологии, что в основании, в первоначале ее — нервной системы — также лежит отнюдь не жесткий детерминистский принцип, а нечто прямо противоположное. «Клетки различных областей коры (так называемых сенсорных зон), расположенные между конечными разветвлениями центростремительных волокон и двигательными клетками района Роландовой борозды, позволяют воспринятому возбуждению произвольно использовать тот или иной механизм спинного мозга, то есть выбирать свой конечный эффект»[63]; «Головной мозг… — пишет он — представляет [собой] центр, в котором периферическое возбуждение связывается с тем или другим двигательным механизмом, но уже избранным произвольно, а не навязанным внешней необходимостью. С другой стороны, так как громадное многообразие двигательных путей может открыться все сразу, перед одним и тем же возбуждением, пришедшим с периферии, то возбуждение это в состоянии разделяться между ними до бесконечности, а следовательно, теряться в бесчисленных двигательных реакциях, едва-едва зародившихся. Таким образом, роль головного мозга заключается то в том, чтобы провести полученное движение к органу выбранной реакции, то в том, чтобы открыть для этого движения всю совокупность двигательных путей и дать ему таким образом возможность наметить все возможные реакции, которые оно предполагает, расчлениться между ними и рассеяться. Другими словами, головной мозг представляется нам инструментом анализа по отношению к воспринятому движению и инструментом селекции по отношению к движению выполняемому»[64]; «Мозговые вибрации… набрасывают в каждый данный момент план его [моего тела — Б.Ш.] возможного поведения»[65]. «Зона индетерминации предполагается самой структурой нервной системы, которая приспособлена скорее именно для того, чтобы обеспечить действию множественность возможных путей, чем для того, чтобы создавать представления»[66]. И, разумеется, в свете индетерминистского понимания как субъективности, так и природы нервной системы, именно в этом, не ограничиваясь банальной констатацией соответствия, Бергсон усматривает их сущностную связь: «Но если нервная система, от низших животных к высшим, ориентирована на все менее и менее однозначно заданное действие, то не следует ли думать, что и восприятие, прогресс которого определяется тем же самым правилом, тоже, как и нервная система, целиком ориентировано на действие, а не на чистое познание? И не должно ли в таком случае само растущее богатство этого восприятия просто символизировать растущую долю неопределенности, неоднозначности, имеющей место при выборе живым существом его поведения относительно окружающих вещей?»[67].

    12

    Понимание предназначения психики как свободы и выбора, пусть не в столь глубоко проработанном виде, как у Бергсона, утверждалось и стало доминирующим в мировой литературе. В известной мере этому способствовало общее преодоление механистического — в широком смысле этого слова — подхода к поведению. Значительная заслуга в этом принадлежит Г. Дженнингсу, автору вышедшей в 1906 г. книги «Поведение низших организмов». В полемике с выдвинутой Ж. Лебом в 1890 г. теорией тропизмов, согласно которой поведение низших животных объясняется строго детерминистски, на основе физико-химических закономерностей, Г. Дженнингс в своих, ставших впоследствии классическими, экспериментах показал, что в действительности оно строится по принципу проб и ошибок.

    Одним из тех, кто наиболее точно зафиксировал ее место психики в рассматриваемом контексте, был Э. Кречмер: «Большую важность представляет обнаруженный историей развития факт, что у более высоко стоящих живых существ реакции, имеющие характер отбора, все более и более извне переходят вовнутрь. Они все меньше развертываются на периферических органах движения и, напротив, все больше в центральном нервном органе. Новое раздражение по большей части уже не вызывает видимой бури перепроизведенных движений, а лишь невидимую для глаз последовательность физиологических состояний организма, конечным результатом которой является готовое целесообразное движение. «Пробование», таким образом, теперь уже не совершается на шкале самих движений, а только как будто на шкале зародышей движений»[68]; «Мы видели, что характерной чертой у низших животных являлось то, что приспособление к новым внешним раздражениям происходило с помощью перепроизводства движений и что только на более высоких ступенях развития «пробование» переносится извне вовнутрь, из зоны движений в зону зародышей движения, так что сразу после невидимого психического отбора обнаруживается и самый целесообразный ответ на раздражение на двигательной поверхности»[69].

    Линия Риля-Джемса-Бергсона, несомненно, обладает глубокой аргументационной основой и эвристическим потенциалом. Однако и здесь ключевой вопрос – как  и почему в ходе эволюции зажигается «внутренний свет» сознания –  остается без ответа[70].

    [1] Там же.

    [2] Значение этого термина в интерпретации А.Н. Леонтьева несколько уже обычного,
    и я сохраняю здесь эту особенность.

    [3] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с.172.

    [4] Там же, с.62.

    [5] Там же, с.7.

    [6] Там же, с.8.

    [7] Там же, с.9.

    [8] Там же, с.26.

    [9] Там же, с.9.

    [10] Там же.

    [11] Там же, с.19.

    [12] Там же, с.27.

    [13] Там же.

    [14] Ярошевский М.Г. История   психологии. М.,1984, с.283.

    [15] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с.43.

    [16]Там же, с.28.

    [17]Там же, с. с.41.

    [18]Там же, с.42.

    [19]Там же.

    [20] Там же, с.43.

    [21] Там же, с.44.

    [22] Там же, с.45.

    [23] Там же.

    [24] Там же, с.45-46.

    [25] Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность. София, 1969, с.123.

    [26] Там же.

    [27] Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М., 1972, с. 44.

    [28] Там же, с. 63.

    [29] Там же.

    [30] Кроме выдвинутых критических соображений, нельзя не упомянуть о том, что в совместных
    экспериментах Э.А. Костандова и Ю.Л. Арзуманова  удалось — по оценке самих исследователей — 
    выработать условные рефлексы на подпороговые раздражители (Костандов Э.А. Сознательное и бессознательное в свете современных исследований мозга человека // Мозг и сознание. М.,1990.,
    с. 68). Если эти результаты будут признаны научным сообществом, гипотезу А.Н. Леонтьева
    можно будет считать опровергнутой строго экспериментально.

    [31] Платонов К.К., Шингаров Г.Х. Эмоции, чувства и воля как формы отражения действительности //Ленинская теория отражения и современность. София,1969, 180.

    [32] Там же.

    [33] Там же, с. 177.

    [34] Анохин П.К. Психическая форма отражения действительности // Ленинская теория отражения и современность. София, 1969, с.127.

    [35] Там же.

    [36] Там же, с.128.

    [37] Там же, с. 126.

    [38] Джемс. Психология. М.,1991, с.20.

    [39] Ярошевский М.Г. История   психологии. М.,1984, с.323.

    [40] Следует также подчеркнуть, что функция выбора традиционно рассматривалась как важнейший
    атрибут души. Новация Риля, Бергсона и Джемса состояла в том, что они интегрировали это
    «общее место» метафизики в эволюционный контекст.

    [41] Риль А.. Теория науки и метафизика с точки зрения философского критицизма. М.,1887, с.238.

    [42] Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания// Соч. в 4-х т. Т.1. М., 1992.

    [43] Там же, с.64.

    [44] Там же, с.65.

    [45] Там же.

    [46] Там же.

    [47] Там же.

    [48] Там же, с.67.

    [49] Там же.

    [50] Там же.

    [51] Там же, с.81.

    [52] Бергсон А. Собр. соч. Т.1. СПб., 1899, с.179.

    [53] Бергсон А.  Материя и память // Соч.  в 4-х т.  Т.1. М., 1992, с.179.

    [54] Там же, с. 168.

    [55] Там же.

    [56] Там же, с.166.

    [57] Там же, с.167.

    [58] Там же, с.190.

    [59] Там же, с.185.

    [60] Там же.

    [61] Там же, с.163.

    [62] Там же, с.169.

    [63] Там же, с.174.

    [64] Там же, с.175.

    [65] Там же, с.170.

    [66] Там же, с.177.

    [67] Там же, с.175.

    [68] Там же, с. 97.

    [69] Там же, с.142.

    [70] Несколько лет назад автором данной стати предложена концепция, представляющая собой вариант ответа на этот вопрос. См, например: Душа и тело. Курган. Изд-во Курганского университета, 1997; Субъективность. Свобода. Пространство // Полигнозис, № 1, М.,1998; Становление свободы: от природного к социокультурному бытию:. – Курган. Изд-во «Зауралье», 2002.

  • Ментальное и материальное, или вперед к Канту и дальше вперед

     // Философия сознания: классика и современность : Вторые Грязновские чтения / Редкол.: В. В. Миронов (отв. ред.), В. В. Васильев (отв. ред.), В. И. Маркин (отв. ред.) и др.]. — М. : Савин С. А., 2007. С. 62-68.

    Аннотация

    В статье рассматривается классическая философская проблема соотношения ментального и материального. Автор прослеживает её исторические корни от платоновского разделения сущего на телесное и бестелесное до августиновского парадокса соединения души и тела и декартовского интеракционизма. Критически анализируются три базовых подхода к решению проблемы: интеракционизм (Декарт и его последователи), предустановленная гармония (Лейбниц) и феноменизм (от Спинозы до Канта). Последний признаётся наиболее продуктивным, особенно в его трансцендентальной версии, разработанной Кантом. Автор предлагает дальнейшее развитие кантовской позиции, опираясь на эволюционную биологию и теорию ориентационной (поисковой) активности. В работе показывается, как на ранних этапах эволюции (бактерии, простейшие) формируются базовые механизмы ориентации в пространстве — общеактивационные ориентирующие реакции (ООР), основанные на методе проб и ошибок и энергетических выбросах. Эти механизмы, интериоризуясь в ходе эволюции, превращаются во внутренний ориентационный процесс, который составляет фундамент ментального. Автор предлагает оригинальное понимание образа как репрезентанта препятствия, воспринимаемого энергетической системой организма, и эмоции как сверхнормативной энергии, запускающей хаотический поиск. Пространство трактуется не как объективная данность, а как форма восприятия мира в качестве ограничителя свободы организма, что позволяет объяснить, почему внутренний ориентационный процесс внешне является как материальный. Таким образом, предлагается вариант решения психофизической проблемы, синтезирующий трансцендентальную философию Канта с эволюционно-биологическим подходом.

    Ключевые слова: ментальное; материальное; психофизическая проблема; сознание; душа; тело; интеракционизм; предустановленная гармония; феноменизм; трансцендентальный идеализм; Кант; поисковая активность; ориентация; локомоция; эмоции; образ; пространство; свобода; необходимость; эволюция сознания.

    THE MENTAL AND THE MATERIAL, OR FORWARD TO KANT AND BEYOND

    Abstract

    The paper addresses the classical philosophical problem of the relation between the mental and the material. The author traces its historical roots from Plato’s distinction between corporeal and incorporeal being, through Augustine’s paradox of the soul–body union, to Cartesian interactionism. Three basic approaches to the problem are critically examined: interactionism (Descartes and his followers), pre-established harmony (Leibniz), and phenomenism (from Spinoza to Kant). The latter is considered the most promising, especially in its transcendental version developed by Kant. The author proposes a further development of Kant’s position, drawing on evolutionary biology and the theory of orientational (exploratory) activity. It is shown how early evolutionary stages (bacteria, protozoa) give rise to basic spatial orientation mechanisms — general-activation orienting responses (GAOR) based on trial and error and energy bursts. These mechanisms, internalized in evolution, become an internal orientational process that underlies the mental. The author offers an original interpretation of image as a representant of an obstacle as perceived by the organism’s energetic system, and of emotion as supranormal energy triggering chaotic search. Space is interpreted not as an objective given, but as a form of perceiving the world as a limiter of the organism’s freedom, which explains why the internal orientational process appears externally as material. Thus, the paper proposes a solution to the mind–body problem that synthesizes Kant’s transcendental philosophy with an evolutionary-biological approach.

    Keywords: mental; material; mind–body problem; consciousness; soul; body; interactionism; pre-established harmony; phenomenalism; transcendental idealism; Kant; exploratory activity; orientation; locomotion; emotions; image; space; freedom; necessity; evolution of consciousness.

    2007 Шалютин Б.С. Ментальное и материальное, или Вперед к Канту и дальше вперед — для сайтаСкачать

    Текст:

    Облик, который обсуждаемая в докладе проблема и сегодня имеет в глазах большей части философского и научного сообщества, она начала приобретать в философии Платона. Сконструировав нематериальный мир идей, он преодолел отождествление сущего и телесного. Сущее теперь смогло выступать в качестве субъекта с предикатом телесности или нетелесности. Последний Платон приписал и душе. Однако понадобилось около восьми веков, чтобы Августин эксплицировал заложенный Платоном парадокс: «Тот способ, каким души соединяются с телами … в полном смысле слова удивителен и решительно непонятен для человека: а между тем это и есть человек»[1]. Начиная с Декарта, отбросившая агностическое смирение Августина человеческая мысль пытается понять этот «способ соединения».

    Если не принимать во внимание попытки избавиться от проблемы ценой игнорирования материального (субъективный идеализм) или нематериального (физикализм, в более слабом виде – эпифеноменализм, удивительным образом остающиеся популярными, особенно в англоязычной литературе), а также перманентную апелляцию к Богу (окказионализм), то базовых идей по сей день высказано всего три, и, видимо, они исчерпывают поле возможностей.

     Первая — интеракционизм, идея взаимодействия материального тела и нематериальной души, выдвинутая Декартом. Продолжая игнорировать мощную критику, которой он подвергался, начиная с Лейбница, интеракционизм остается распространенным и сегодня, причем как в дуалистической (Экклз, Поппер и др.), так и в материалистической (нередуктивный материализм, в том числе его «диаматовские» вариации) формах. Между тем, принципиальную несостоятельность тезиса о взаимодействии материального и нематериального несложно увидеть. Если A — материальное образование, претерпевающее воздействие со стороны некоего B, то это означает, что в результате воздействия какие-то материальные характеристики A изменяются. Скажем, меняется положение чаши весов, если A — весы. Этому – если опустить чудо — может быть одно объяснение: воздействующее B обладает массой (либо иным способным вызвать данный эффект материальным свойством). То же самое может быть сказано и по отношению к изменению любого другого материального параметра. Характеристика воздействия есть характеристика того, что воздействует.

    63

    Вторая – идущая от Лейбница идея предустановленной гармонии. Сегодня не распространена, поэтому критический анализ опускаем[2].

    Третья идея – феноменизм. Со средины и до конца XIX в. он господствовал. Его разделяли, в разных формах, Шопенгауэр, Спенсер, Фехнер, Риль и другие; распространен и в XX веке. Намечен Спинозой, развит Лейбницем, затем Кантом, после которого и получил широкое признание. «Общий знаменатель» — мысль о том, что ментальное и материальное (или одно из них) не имеют подлинно онтологического, бытийного, статуса, будучи лишь совокупностью феноменов. Подлинным бытием обладает только одна (или ни одна) из сторон. Феномены – лишь то, как это бытие выглядит, как оно дано внутреннему, либо внешнему наблюдателю.

    Основные различия вариантов феноменизма состоят в том, что именно трактуется как ноуменальное, а что – как феноменальное. Соответственно, есть три основных версии феноменизма: материалистический (идущий от Фейербаха), идеалистический (Лейбниц, у него этот взгляд просто соседствует с концепцией предустановленной гармонии) и трансцендентный. Именно последний лег в основу предлагаемого далее варианта решения проблемы, соответственно, на нем я и остановлюсь.

    По Канту существующий сам по себе предмет, «одинаково неизвестен как в отношении внутреннего, так и в отношении внешнего созерцания»[3]. Все, что дано субъекту, распадается на две составляющие. Первая формируется, упорядочивается за счет времени и только времени, которое «есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т.е. созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния»[4]. К этой составляющей он относит мысли, чувствования, склонности, решимость и т.д.[5] Вторая же проходит опосредование не только временем, но и пространством – «формой внешнего чувства вообще»[6]. Здесь уже возникают другие, а именно – материальные, феномены. Соответственно, «тела суть только явления внешнего чувства»[7]; «материя есть только внешнее явление»[8]; «материя… есть не более как одна лишь форма или некоторый способ представления о неизвестном предмете через то созерцание, которое называется внешним чувством»[9]. Именно в этом контексте и рождается идея, согласно которой «то, что в одном отношении называется телом, могло бы быть в другом отношении также мыслящим существом…»[10]. Общий итог этих размышлений Канта таков: «Пока мы рассматриваем и внутренние и внешние явления только как представления в опыте мы не нахо-

    64

    дим ничего нелепого или странного в общении между этими двумя видами чувств»[11]; «Все затруднения в вопросе о связи мыслящей сущности с материей возникают исключительно из обманчивого дуалистического представления, будто материя, как таковая, есть не явление, т.е. не просто представление в душе, которому соответствует неизвестный предмет, а предмет сам по себе в том виде, как он существует вне нас и независимо от всякой чувственности»[12].

    Потенциал этих идей не был впоследствии реализован. Далее я попытаюсь конкретизировать кантовскую позицию. При этом я исхожу из той не оригинальной точки зрения, что ментальное есть результат эволюции живого, а непосредственно – становления и эволюции ориентационной (поисковой) активности. Поскольку высказанные ниже соображения имеет смысл представлять лишь во взаимосвязи друг с другом, мне пришлось пожертвовать развернутостью изложения, чтобы представить свое видение проблемы более цельно.

    Поисковая активность в своем развитом виде в основном интериоризована, что существенно осложняет ее анализ. Поэтому целесообразно спуститься как можно ниже по эволюционной лестнице, насколько позволяет наука.

    Впервые поисковая активность возникает с появлением подвижности (локомоции). Точнее, ориентация и локомоция исходно выступают неразрывными сторонами единого процесса, что мы можем наблюдать у подвижных бактерий, древнейших из сохранившихся сегодня обладателей поисковой активности. Их перемещение (перманентное) «происходит в результате чередования периодов равномерного и почти прямолинейного движения («плавания») с периодами «остановок», во время которых клетки хаотически вращаются («кувыркаются»)»[13]. При этом зависимость между направлением движения до и после остановки отсутствует[14].

    Смысл этого процесса проясняется в рамках таксиса — способности приближаться к одним веществам (т.н. аттрактантам) и удаляться от других (репеллентов). Таксис обеспечивается за счет того, что при движении в благоприятном направлении увеличивается промежуток между «кувырканиями» и проплываемая дистанция. В противном случае происходит обратное. Таким образом, ориентация осуществляется в процессе проб и ошибок, в ходе которого бактерия разведывает среду.

    Живые тела аккумулируют энергию для последующего использования. При локомоции энергия расходуется принципиально иначе, чем в рамках метаболизма. Метаболический процесс имеет вполне определенную направленность. Так, при дыхании кислород потребляется, а углекислота выделяется, но не наоборот. Существует одномерная система координат, имеющая витальные «плюс» и «минус». Энергия в норме воплощается в физиологические процессы, идущие «в плюс». В отличие от этого, локомоторный акт сам по себе витально нейтрален и

    65

    потому витально не детерминирован. Именно витальная нейтральность делает возможным метод проб и ошибок. Во-первых, без нее была бы невозможна обратимость, ибо движение вспять по витальной оси есть движение к смерти. Во-вторых, обусловленное нейтральностью отсутствие витальной детерминации по отношению к отдельному локомоторному акту означает, что энергия, высвобождающаяся для обеспечения пространственного перемещения, не имеет однозначного «витального предписания» к применению и может воплотиться в акт любой возможной направленности, а в силу неодномерности пространства их имеется бесконечный континуум.

    В отличие от бактерий, у простейших локомоция и ориентация относительно обособляются. Плавное направленное движение при опасном воздействии сменяет взрыв хаотических телодвижений, организм беспорядочно меняет положение, и наконец, правильно сориентировавшись, начинает перемещение в благоприятном направлении.

    А. Н. Глаголев отмечает: «вероятно, такой небольшой организм как бактерия не может активно выбирать направление, сравнивая перепад какого-либо вещества на разных участках поверхности тела. Малые размеры вынуждают клетку пробовать разные направления, с тем, чтобы сравнивать концентрации веществ в удаленных точках окружающего пространства»[15]. У животных же, начиная с простейших, протяженность собственного организма – важнейший инструмент ориентации в пространстве. Так, они способны не только рецептировать воздействия, но и локализовать их на поверхности тела. В общей форме можно сказать, что отношение животного к внешнему пространству опосредуется его отношением к пространству собственному, выступающему моделью внешнего и позволяющему решать задачи относительно последнего на основе этой модели.

    «Двигательная буря», выступающая компонентом описанного процесса ориентации, показывает, что угрожающее воздействие раскупоривает т.н. энергетическое депо. За счет этой дополнительной энергии, вызывающей общую активацию, и осуществляется ориентация, по окончании которой энергетический расход нормализуется. Такое поведение называется далее общеактивационной ориентирующей реакцией (ООР).

    Понятно, что не может быть механизма «раскупорки», специфичного для каждого угрожающего агента. Логично предположить, что генетическим и функциональным основанием механизма раскрытия энергетического депо служит не сам внешний агент, а вызываемое им разрушение организма, какова бы ни была его конкретная причина. Тогда обеспечивается целесообразная реакция при столкновении и с новым разрушающим фактором; снимается вопрос, как немыслящее существо «узнает», куда плыть.

    У простейших есть и другой тип ООР – на столкновение с твердым телом. Так, инфузория столкнувшись с преградой, «отскакивает», меняет положение и вновь движется вперед. Это продолжается, пока она не проплывет мимо преграды[16]. Принципиальная структура ООР остается неизменной: энергетический

    66

    выброс – двигательная буря – нахождение посредством проб и ошибок нужного направления движения.

    Субъекту локомоции мир открывается двояко: как предоставляющий ему бесконечный континуум возможных направлений расплескивания аккумулированной энергии и как блокирующий произвол организма, когда столкновение с твердым телом прерывает направленный локомоторный процесс. Локомоция открывает мир как предоставляющий и как ограничивающий «свободу».

    Способность тел отражать свет сделала возможным следующий шаг в развитии ориентации – ООР на световой репрезентант препятствия. При перемещении животного рецепция отраженного света приводит к выбросу дополнительной энергии, идущей на хаотическое изменение пространственной ориентации. Когда особь расположится в направлении, допускающем беспрепятственное перемещение, начинается движение вперед, вплоть до восприятия нового препятствия. Отдельная переориентация тела в этом процессе замещает пробное движение, а рецепция светового репрезентанта оказывается моделью столкновения с твердым телом, весь же процесс представляет собой моделирование непосредственно возможных направлений перемещения и столкновений тела. В дальнейшей эволюции энергетически дорогостоящие переориентации всего тела редуцируются до переориентационной активности рецепторов, сохраняющей описанную выше функциональную структуру, и лишь при необходимости в поиск включаются отдельные части тела или все тело. Связь рецепции с двигательно-ориентационной активностью становится все более опосредованной. Функцию посредника берет на себя развивающаяся нервная система, в рамках которой и происходит непосредственное «столкновение» преобразованного в нейрофизиологические структуры репрезентанта с нейрофизиологическими моделями возможных локомоторных актов. Нервная система вырастает как бы «изнутри» процесса ориентации: функциональная система становится субстратной. Тем самым ориентация интериоризуется, возникает внутренний ориентационный процесс.

    Решение заявленной проблемы невозможно только в рамках анализа, выполняемого в терминах объективного знания, поэтому обратимся к интроспективному опыту и попытаемся эксплицировать простейший, базовый слой ментального. Человеческая психика «соскальзывает» до него, когда «чрезмерно сильное раздражение от переживания поражает и парализует высшую личность», при этом более глубокие филогенетические пласты психики занимают место высших механизмов, например, в реакциях паники и ужаса[17].

    Яркую картину такого «соскальзывания» дает описание Толстым испуга Ростова в первом бою: «Он схватил пистолет и, вместо того, чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам что было силы. Не с… чувством сомнения и борьбы… бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха… владело всем его существом…»[18]. Представим, что бежит он по лесу. Заметив стоящее на пути дерево (восприняв его световой репрезентант), он должен будет резко сменить направление, а если и там дерево –

    67

    сменить снова, и так пока не найдет свободного пространства. Поведение его есть не что иное, как ООР на световой репрезентант твердого тела. Однако сейчас нас интересует интроспективное содержание: всеобъемлющий страх и образы препятствий. И здесь – очень важный пункт представляемой концепции. Он состоит в предлагаемом понимании того, что это такое – образ (препятствия) и что это такое – эмоции (страх).

    Энергия страха воплощается в автоматизм бегства. Появление образа препятствия вызывает энергетический выброс на торможение (разрыв автоматизма) и экстренный поиск обхода. Образ, следовательно, есть репрезентант препятствия, взятый в его отношении к потоку «живой» энергии, то есть ранее аккумулированной, а теперь расходуемой организмом. Само же это отношение состоит в том, что репрезентант инициирует сверхнормативный выброс энергии и направляет ее на внутренний хаотический поиск. Образ препятствия есть восприятие репрезентанта препятствия функционирующей энергетической системой организма.

    Это понимание позволяет ответить и на вопрос, что такое страх. Образ обретает свою определенность относительно «живой» энергии. Но образ есть достояние субъективной реальности, внутри которой, следовательно, он и должен эту определенность обретать. Между тем, содержание субъективной реальности в рассматриваемой ситуации исчерпывается образами препятствий и страхом. Следовательно, страх – это и есть сама сверхнормативная энергия в ее отношении к описанному выше процессу внутреннего моделирования. Страх — это энергия, но лишь постольку, поскольку она порождает хаотический информационный поиск эффективного бегства, поиск, в процессе которого формируются образы препятствий.

    Оторвемся от частной ситуации с бегством перейдем к более общим категориям. Базовый слой ментального исчерпывается эмоциями и образами препятствий. Эти две стороны конституируются друг через друга, представляя собой взаимовосприятия информационной и энергетической подсистем организма. Там, где имеет место описанный ранее внутренний ориентационный процесс, имеет место и ментальное. Говоря же более точно, именно он и есть тот процесс, который внешнему наблюдателю дан как материальный, тогда как внутри себя, во взаимодействии и взаимовосприятии своих сторон, он конституируется как ментальный.

    Почему этот поисковый процесс во внешнем восприятии выступает как материальный? По Канту – в силу опосредования внешнего восприятия пространством. Отсюда вытекает необходимость содержательного анализа пространства как формы внешнего созерцания.

    Генетической основой субъективного образа среды, присутствующей в нем в снятом виде, как мы видели, является локомоция. Именно «перед лицом» локомоции мир и раскрывается первоначально как не ограничивающий и не канализирующий «живую энергию» организма, а затем — как налагающий на нее определенные пределы. До обнаружения этих пределов мир существует для организма лишь как пустота, а пустота не имеет никакой определенности. Определенность мира выявляется лишь относительно энергии организма — определенность «блокиратора» хаоса ее, энергии, воплощений. Сам этот хаос также обретает в своем ограничителе некоторое начало отсчета. Ограничитель позволяет, напри-

    68

    мер, дифференцировать локомоторные акты: один беспрепятственно развертывается, другой блокируется. На этой основе конституируются прежде всего расстояние и направление, т.е. конституируется пространство. Пространство — это и есть форма, через которую субъект воспринимает мир как количественно, структурно определенные соотношения свободы и ее ограничений.

    Для пояснения этого представим человека, идущего в темноте с карманным фонарем в руках. Фонарь идеально сфокусирован и дает прямолинейный луч, при этом светит не непрерывно, а мигает. Человек идет прямо, пока не замечает, что световые импульсы натыкаются на какое-то препятствие. Каким образом у него будет формироваться образ этого препятствия? Более или менее хаотически он станет менять пространственную ориентацию фонаря, и целостный облик будет складываться из отдельных выхватываемых из темноты световыми импульсами точек. Возможность наложения точек обусловлена тем, что каждая «световая проба» представляет собой вектор, который однозначно идентифицируется посредством трех величин: двух угловых, фиксирующих направление, величин и одной линейной, соответствующей расстоянию до точки препятствия. Таким образом, процесс конституирования препятствия для субъекта есть процесс исследования его по схеме сферической системы координат.

    Линейная координата — единственна. Она выражает расстояние. Но что, собственно говоря, означает этот параметр? В демистифицированном виде расстояние до некоторой точки препятствия есть не что иное как минимальная величина расхода энергии до столкновения с препятствием. А способ упорядоченности расхода энергии, обеспечивающий минимальность, называется направлением.

    Линейное измерение соотносит субъекта как энергетический центр с другими фрагментами бытия — потенциальными ограничителями его активности. Оно выводит субъекта за его собственные пределы. Именно оно фиксирует меру. В нем воплощен предел, до которого — в рамках данного направления возможен беспрепятственный расход энергии.

    Пара угловых измерений выражают полноту внутренней свободы субъекта. Поскольку они не соотносят субъекта с ограничителями свободы, внутренняя свобода открывается в них как абсолютная, безграничная. Двумерность внутренней системы координат есть форма выражения этой безграничной свободы. Она позволяет дифференцировать бесконечное множество направлений (упорядоченностей) внутренней активности (тогда как возможности одномерной системы исчерпывались бы двумя направлениями).

    Материальность мира, таким образом, есть его трехмерно структурированная данность субъекту в качестве ограничителя свободы последнего, и пространство есть не что иное, как принцип или форма этого структурирования. Наличие (отсутствие) опосредования этой формой, как и считал Кант, выступает критерием разграничения физического и психического. Поэтому внешнее восприятие интериоризованного ориентационного процесса, как и любое внешнее восприятие, конституирует воспринимаемый предмет как материальный.

    [1] Августин. О граде божьем: В 4 т.. Т.IV. М., 1994.XXI,10.

    [2] Его можно найти, например, в работах: Шалютин Б.С. Субъективность. Свобода. Пространство // Полигнозис, № 1, М.,1998; Шалютин Б.С. Проблема соотношения статусов ментального и материального в истории философии. — Курган, 2002; Шалютин Б.С. Становление свободы: от природного к социокультурному бытию. — Курган, 2002.

    [3] Кант И. Критика чистого разума. Сочинения: В 6 т.. Т.3. М., 1964. С. 737.

    [4] Там же, с. 138.

    [5] Там же, с. 728.

    [6] Там же, с. 132.

    [7] Там же, с. 728.

    [8] Там же, с. 729.

    [9] Там же, с. 744.

    [10] Там же, с. 729.

    [11] Там же, с. 744.

    [12] Там же, с. 747.

    [13] Брезгунов В. Н., Завальский Л. Ю., Лазарев А. В., Попов В. Г. Хемотаксис бактерий//Успехи микробиологии. 1989. Т.23, С. 4.

    [14] Глаголев А. Н. Таксис у бактерий//Успехи микробиологии. 1983. Т.18, с. 163.

    [15] Там же, с.162.

    [16]Фабри К. Э. Основы зоопсихологии. М., 1976, с. 180; Лабас Ю. А., Маковский В. С. Биопотенциалы, связанные с мерцательным движением, как начальный этап эволюции возбудимых структур//Немышечные формы подвижности. Пущино, 1976, с. 111.

    [17] Кречмер Э. Медицинская психология//Строение тела и характер. М.,1995, с. 223.

    [18] Толстой Л. Н. Война и мир: В 4 т. Тт.1-2. М., 1962, с. 241.

  • Ментальное и материальное: классификация подходов

    // Вестник Курганского университета. — Серия «Гуманитарные науки». — Вып. 4. 2008. № 14. С. 119-121.

    Аннотация
    Статья посвящена анализу проблемы соотношения ментального и материального (mind-body problem). Автор предлагает логическую классификацию существующих философских подходов к данной проблеме. Все позиции разделены на две крупные группы: онтологизм (признание полного онтологического статуса обеих реальностей в аспектах их существования, порождения и взаимодействия) и феноменизм (отрицание или игнорирование онтологического статуса хотя бы одной из реальностей, сведение ее к совокупности феноменов). В рамках онтологизма критически анализируются дуалистический интеракционизм, различные формы онтологического материализма (панматериализм, эпифеноменализм, материалистический интеракционизм) и онтологический параллелизм, а функционализм характеризуется как иллюзорное псевдорешение. В группе феноменизма рассматриваются материалистический, лингвоматериалистический (включая теорию тождества и элиминативный материализм) и идеалистический феноменизм. В качестве наиболее перспективной автор выделяет позицию трансцендентного феноменизма (феноменического параллелизма), восходящую к И. Канту, согласно которой физическое и психическое являются внешней и внутренней данностью одной и той же трансцендентной сущности.

    Ключевые слова: душа и тело, ментальное и материальное, онтологизм, феноменизм, дуализм, материализм, функционализм, элиминативный материализм, трансцендентный феноменизм.

    The Mental and the Material: A Classification of Approaches

    Abstract
    The article is devoted to the analysis of the mind-body problem, specifically the correlation of the ontological statuses of the mental and the material. The author proposes a logical classification of existing philosophical approaches to this issue. All positions are divided into two main groups: ontologism (recognizing the full ontological status of both realities in terms of their existence, generation, and interaction) and phenomenalism (denying or ignoring the ontological status of at least one reality, reducing it to a set of phenomena). Within ontologism, the article critically analyzes dualistic interactionism, various forms of ontological materialism (panmaterialism, epiphenomenalism, materialistic interactionism), and ontological parallelism, while characterizing functionalism as an illusory pseudo-solution. The phenomenalism group examines materialistic phenomenalism, linguomaterialistic phenomenalism (including identity theory and eliminative materialism), and idealistic phenomenalism. As the most promising position, the author highlights transcendental phenomenalism (phenomenal parallelism), tracing back to I. Kant, according to which the physical and the mental are external and internal manifestations of the same transcendental thing-in-itself.

    Keywords: mind-body problem, the mental and the material, ontologism, phenomenalism, dualism, materialism, functionalism, eliminative materialism, transcendental phenomenalism.

    2008 Шалютин Б.С. Ментальное и материальное. Классификация подхходовСкачать

    Текст:

    Проблема соотношения онтологических статусов ментального и материального (в английской версии – mind-body problem) по многим оценкам сегодня является наиболее обсуждаемой в философии. Количество и разнообразие подходов к ней таково, что любая попытка сделать хотя бы шаг вперед в ее решении требует тщательной инвентаризации существующих позиций, причем, желательно, в форме не простого перечисления (для этого их просто слишком много), а логической классификации (разумеется, насколько это возможно: за пределами стандартного учебного курса формальной логики реальные классификационные задачи очень сложны, и особенно это относится к живой развивающейся человеческой мысли).

         В нижеследующей классификации минимизировано упоминание имен, что вызвано двумя обстоятельствами. Во-первых, взгляды некоторых известных авторов существенно изменяются, и «поимённая» классификация потребовала бы выделения этапов их философствования, что вряд ли целесообразно. Во-вторых, и у отдельных авторов, и в рамках уже получивших свой устойчивый и узнаваемый «лэйбл» направлений часто высказываются, сосуществуют и разрабатываются не просто разные, а логически несовместимые варианты.

    Наконец, последнее предварительное замечание: большинство контраргументов, высказываемых после представляемых подходов, не принадлежат автору статьи, а высказаны в ходе взаимной критики сторон (хотя некоторая авторская «аранжировка» присутствует).

    В предлагаемой классификации наиболее крупным является разделение всех существующих подходов на две группы, первая из которых обозначена через термин онтологизм, а вторая – феноменизм. В первую группу объединены подходы, в рамках которых противопоставляемые реальности (ментальное и материальное) рассматриваются только с точки зрения полного онтологического статуса в аспектах их существования, порождения, взаимодействия. Вторая группа охватывает подходы, в которых хотя бы одна из этих реальностей трактуется как лишь совокупность феноменов, тогда как ее собственно онтологический статус отрицается или игнорируется.

    Внутри онтологизма выделяются следующие основные позиции:

    Дуалистический интеракционизм. Ментальный и физический миры субстанциональны, согласованность нематериального ментального мира и физического мира обусловлена их взаимодействием.

    Контраргументы. Непреодолимое препятствием для дуалистического интеракционизма — вопрос о принципиальном механизме взаимодействия ментального и материального.

    Онтологический материализм. Включает в себя ряд весьма различных вариантов. Основные из них:

    — Панматериализм. Материально все, что существует, в том числе ментальное.

    Контраргументы. Сколь бы изощренными ни были логико-лингвистические аранжировки этого утверждения, оно означает, что ментальные сущности имеют материальные характеристики. Поскольку все трактовки материи предполагают атрибут протяженности, панматериализм должен признавать имеющими смысл высказывания типа «объем боли меньше объема ревности» и т.п. Абсурдность этой позиции столь очевидна, что уже не первое столетие ее сторонникам с разной степенью деликатности рекомендуют отдохнуть и полечиться.

    — Эпифеноменализм. Ментальное нематериально, производно по отношению к материальным процессам и при этом на них не влияет.

    Контраргументы. Эпифеноменализм требует принципиального ответа на вопрос о том, каким же образом материальные физиологические процессы могли бы производить субъективные феномены. Между тем, никаких намеков на ответ не существует.

    Материалистический интеракционизм. Ментальное нематериально, производно по отношению к материальным процессам и при этом оказывает на них обратное воздействие.

    Контраргументы. Перед этим видением проблемы, представляющим своего рода смесь дуалистического интеракционизма и эпифеноменализма, стоят сразу оба упомянутых выше безнадежных вопроса – и о механизме взаимодействия материального с нематериальным, и о механизме порождения первым второго.

    Функционализм. Ментальные состояния следует рассматривать исключительно функционально, т.е. с точки зрения той функции, которую они выполняют. Спецификация ментальных состояний также должна осуществляться через спецификацию их функций, в т.ч. каузацию других ментальных (функциональных) состояний. Реализуемость тождественных функций различными носителями позволяет не только развивать аналогию сознания и компьютерной программы, но и вообще абстрагироваться от носителя и, следовательно, выйти из поля оппозиции материализм-дуализм в трактовке ментального.

    Контраргументы. Трансформация функционализма из методологически эффективного – в определенных границах – тезиса в онтологический контрпродуктивна. Во-первых, реализуемость тождественных функций различными носителями не означает их реализуемости без носителей. Возможность утолять голод разными продуктами не означает возможности жить без еды. Во-вторых, онтологическая проекция функционализма требует постановки вопроса о механизме взаимокаузации различных ментальных состояний. Если каузация осуществляется через материальный носитель – это материализм, если помимо него — идеализм или дуализм. Таким образом, функционализм, формулируемый онтологически, без остатка сводится к альтернативным одиозным позициям, не несет оригинального содержания и представляет собой иллюзорную формулу, не дающую никакого (даже неверного) решения проблемы.

    Онтологический параллелизм. Ментальное и физическое онтологически равны, множественны, друг с другом не взаимодействуют, а их согласованность обусловлена предустановленной гармонией.

    Контраргументы. Концепция предустановленной гармонии нередко трактуется как логически безупречная. Вряд ли это так. Из наличного историко-философского арсенала наиболее сильным контраргументом является разработанная Плотином идея несовместимости нетелесности и множественности, которые, согласно концепции предустановленной гармонии, равно имманентны ментальному. Однако эта позиция практически ушла в прошлое «естественным путем» в силу не логической критики, а не принимаемой современным сознанием прямой апелляции к Богу (хотя бы и деистическому) как причине гармонии.

    120

    Феноменизм также представлен целым рядом существенно различающихся позиций.

    Материалистический феноменизм. Подлинным существованием обладает только материальное. Ментальное же есть особая внутренняя данность на самом деле материального процесса (или стороны процесса) его обладателю. 

    Контраргументы. Нет объяснения того, каким образом нечто само по себе материальное предстает вовнутрь как нематериальное.

    Лингвоматериалистический феноменизм. Несмотря на созвучие названий и определенное сходство по существу, этот взгляд едва ли стоит трактовать как разновидность предыдущего в силу отсутствия преемственности между ними и включенности в разные интеллектуальные контексты.

    Согласно лингвоматериалистическому феноменизму следует стремиться к методологическому единству науки. Ментальные категории не отвечают методологическому требованию интерсубъективности, а значит, подлежат устранению из языка науки. На этом общем фундаменте строится ряд позиций, из которых наиболее важны  две.

    — Теория тождества. Концептуальные различия не обязательно свидетельствуют о различиях онтологических. У ментальных и нейрофизиологических терминов одни референты, однако лишь последние уместны в научных объяснениях, тогда как первые – «номологические бездельники» и подлежат устранению.

    Контраргументы. Здесь, прежде всего, подлежит критике сакрализация естественнонаучной методологии, особенно в свете современного состояния нейрофизиологии, еще даже не подбирающейся к материальным коррелятам ментальных терминов. Что касается метафизического содержания, то с тезисом об онтологическом тождестве ментального и материального автор солидарен[1], однако здесь должен возникнуть, но остается не только неотвеченным, но и незамеченным вопрос: почему одним и тем же экстенсионалам соответствуют совершенно разные интенсионалы?

    — Элиминативный материализм. Ментального нет. Ментальные термины относятся к псевдореалиям, порождены «фолк-психологией» («народной психологией»), представляющей собой ложную теорию, и будут элиминированы с ее фальсификацией, как были элиминированы «флогистон», «небесные сферы», «дьявольские силы» и т.п.

    Контраргументы. Не забывая о более чем спорной интерпретации «фолк-психологии» как теории, о принципиально иной природе ментальных понятий типа боли, страха и т.п., чем объясняющих теоретических конструктов, особое внимание надо обратить на два следующих момента. Первый: верификация ментальных понятий в человеческом мире несопоставимо более масштабна в сравнении не только с отдельными теориями, но и со всей наукой. Второй: очень хотелось бы понять, как мыслится элиминативистам эта фальсификация? Учитывая, что ментальные понятия на самом деле вовсе не фольк-лор, что они пронизывают человеческую культуру снизу доверху (кроме ряда сравнительно узких, хотя и важных областей), включая ее системообразующие основания, их фальсификация была бы фальсификацией всей культуры.

    Идеалистический феноменизм. Феноменально физическое, тогда как ментальное ноуменально (онтологично)[2].

    Этот подход не отвечает на вопрос, обратный материалистическому феноменизму: каким образом то, что в действительности есть душа, вовне предстает как протяженная субстанция.

    Трансцендентный феноменизм или феноменический параллелизм[3]. Эта восходящая к Канту позиция «именуется» и выделяется особо, т.к. именно она (в несколько видоизмененном Шопенгауэром варианте) представляется наиболее перспективной. Для Канта феноменальны и физическое, и психическое, будучи, соответственно, внешней и внутренней данностью (восприятием) одного и того же сущего, которое в себе трансцендентно. Вещь в себе предстает как материя, будучи опосредованной как априорной формой времени, так и априорной формой пространства, а опосредованная только временем, она предстает как совокупность нематериальных феноменов[4].

    Таково в общих чертах сформированное историей философии поле проблемы. Для того, чтобы легко «схватить» предложенную классификацию в целом, ниже она представлена в форме таблицы (Таблица 1).

    Табличная форма имеет свои законы, дополнительные возможности, наталкивает на дополнительные соображения и требует комментариев, из которых здесь можно ограничиться тремя.

    — Как видно из таблицы, хотя наиболее существенным является деление на онтологизм и феноменизм, традиционное выделение материализма, идеализма и дуализма также не утрачивает силу. Фактически классификация проведена по двум основаниям.

    — Функционализм изображен неким «аппендиксом», т.к. он, как было показано, представляет собой псевдорешение, иллюзорную формулу. Поскольку фактически его сторонники, как правило, тяготеют к онтологическому материализму, к нему он и «прицеплен».

    — Строка «ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ ИДЕАЛИЗМ» в левом столбике введена формально, поскольку вытекает из конструкции таблицы, и ей не соответствует ни один из рассмотренных выше подходов. В то же время, он не только логически возможен, но и наполняем соответствующим историко-философским материалом. Более того, легко выстраивается его внутренние варианты, аналогичные вариантам онтологического материализма. Так, на «панидеализм» вполне логично может претендовать позиция Беркли, на идеалистический интеракционизм – многие варианты традиционного теизма, и для эпифеноменализма находится «зеркальное отражение» — августиновская концепция перманентного творения.

    Ячейка пуста в силу того, что ни один из этих подходов не актуален и отсутствует в современном обсуждении вопроса. В то же время, степень абсурдности, например, панматериализма ровно такая же, как и панидеализма. Каждый из них может поддерживаться лишь некими сакральными установками, блокирующими суверенную логику интеллекта. Просто сегодня для панидеализма такой сакральной установки нет, а для панматериализма есть – традиционная естественнонаучная методология.

    121

    Таблица 1

     ОНТОЛОГИЗМФЕНОМЕНИЗМ
    м
    а
    т
    е
    р
    и
    а
    л
    и
    з
    м    		ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ
    МАТЕРИАЛИЗМ    		Ф
    у
    н
    к
    ц
    и
    о
    н
    а
    л
    и
    з
    м    		МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКИЙ
    ФЕНОМЕНИЗМ
    ЛИНГВОМАТЕРИАЛИСТИЧЕСКИЙ ФЕНОМЕНИЗМ
    ПанматериализмЭпифеноменализмМатериалистический интеракционизмТеория
    тождества    		Элиминативный
    материализм
    д
    у
    а
    л
    и
    з
    м    		  Дуалистический интеракционизм        ТРАНСЦЕНДЕНТНЫЙ
    ФЕНОМЕНИЗМ (феноменический параллелизм)
    Онтологический параллелизм
    (предустановленная гармония)
    и
    д
    е
    а
    л
    и
    з
    м    		      ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ ИДЕАЛИЗМ      ИДЕАЛИСТИЧЕСКИЙ
    ФЕНОМЕНИЗМ

    [1] Для справки: впервые эта идея была высказана Спинозой; она же входит в кантовский подход к проблеме, о котором речь впереди.

    [2] Вышеприведенные взгляды легко узнаваемы, и под каждый из них легко подберать имена. Что касается идеалистического феноменизма, то автору не встречалась его экспликация ни в текстах, специально посвященных отношению ментального и материального, ни в историко-философской литературе вообще, так что здесь назвать имя следует. Автором этого эвристически весьма ценного подхода является Лейбниц, у которого он, как ни странно, просто соседствует с предустановленной гармонией.

    [3] Обозначение «параллелизм» часто применялось и к «предустановленной гармонии», и к кантовскому подходу. Без определений «онтологический» и «феноменический» это обозначение лишь вводит в заблуждение, отождествляя кардинально различные позиции.

    [4] Впоследствии этот взгляд часто формулировался в выхолощенном виде, без идеи трансцендентного. В таком варианте оказывается совершенно непонятным, почему одно и то же предстает вовне и вовнутрь кардинально различным образом.